пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что

Верить, значит, отдать часть себя и получить что-то обратно. Допустим, вы верите в Бога. Вы верите в него, а в ответ получаете утешение, чувство своей значимости во всеобъемлющей Вселенной, некий моральный ориентир. А может, вы верите в Деньги. Вы тратите свое время и энергию, а за усилия вознаграждаетесь материальными благами, силой, славой. Или вы один из тех безумцев, которые верят в Любовь. Вы обнажаете душу, надеясь, что вас не отвергнут. И, возможно, вы будете вознаграждены радостью от осознания, что ваша любовь взаимна. В России говорят «Бережёного Бог бережёт». Это, вроде, значит, что Бог помогает тем, кто сам заботится о себе. То же самое относится к Деньгам. Вы можете верить, пока не поседеете и не станете сутулым стариком, но, если вы не выйдете из дома и не положите топор на точильный камень, очень похоже, что вещь, в которую вы верите, заберёт у вас всё, а обратно ничего не отдаст. А что Любовь? В ней логике не место. Ты везунчик? Может быть, тебя полюбят. Ты не везунчик? Могут и не полюбить. И ничего не попишешь. Остаётся только Надежда — верный приспешник Веры.

***

— Сегодня, — говорит Рей пёстрой компании нью-йоркцев, стоящих на синих матах в зале с зеркалами, — мы научимся разоружать нападающего с ножом. Со своего места рядом с ней, стоя перед учениками, Финн помахивает резиновым ножом. — У кого такой опыт имеется? — спрашивает он. В воздух поднимаются несколько рук. По, стоящий с другими учениками, мол, он не посещал эти занятия столько времени, что уже и сам бы мог стать тренером, громко фыркает от смеха. — Это же Нью-Йорк, сладкий, — слышится от него. — Они могут не знать, как давать отпор, но, я тебе зуб даю, в каждого в этом зале когда-нибудь тыкали ножом. — По, — бормочет Финн, угрожающе зыркнув на своего парня. — Эй, я всего лишь правду говорю. Рей пожимает плечами. — Он в чём-то прав. Но после этого занятия, убедившись, что убегать — не вариант, вы научитесь правильно давать отпор. С этим она и Финн поворачиваются друг к другу. — Давай начнём с колющего удара, — говорит девушка. Друг кивает, затем поднимает нож над головой, держа его в крепком захвате, указывая лезвием на неё. Рей делает бодрый вздох. — Порядок. Нападай! Его рука со свистом опускается вниз, кончик ножа направлен на её ярёмную мышцу, но она вскидывает предплечье и блокирует удар, а затем поднимает другую руку, чтобы ударить ей по острой челюсти Финна. На одном дыхании, бьющей рукой девушка хватает его за шею сзади и тянет его корпус на себя. Когда он сгибается пополам, она наносит быструю серию ударов коленом в пах. Финн стонет, симулируя болевые ощущения, и Рей выхватывает нож из его руки. Выставляя оружие перед собой в защищающемся жесте, она пятится назад. Все заняло секунд пятнадцать, не больше. — Поняли? — спрашивает она, взглядом окидывая присутствующих. Её взгляд встречен нервной тишиной: некоторые пялятся на неё с чувством, которое она называет испугом. — Ладно. Мы повторим дважды, а потом настанет ваша очередь. Остаток часа проходит в том же темпе, Рей и Финн демонстрируют способы отражения разных атак: прямых и косых ударов, ударов в спину, в живот, в горло. Ученики практикуются друг с другом, по очереди бывают и нападающим, и жертвой, пока Рей ходит вокруг них по залу. Она не сюсюкается с ними, когда они делают что-то неправильно, и не чувствует сожаления, когда говорит им, к чему могут привести их ошибки. Рей слишком много об этом знает. После, когда ученики прощаются, кто-то уезжает, а кто-то болтает, слоняясь рядом. Финн кладёт ладони на бицепсы подруги. Его глаза прикованы к ней, взгляд выражает восхищение. — Отличное занятие, Фасолинка, — говорит он голосом таким же тёплым и добрым, как и всегда. — Я знаю, эта тема тебе тяжело даётся. Рей отвечает на прикосновение и слегка кивает. По возникает из толпы спустя пару минут, увлекая её в медвежьи объятия. — Выпьем? — спрашивает он. — Не могу, — отвечает она, вздыхая напротив его груди. — Сегодня иду к Люку. Может, в другой раз? — Конечно, давай. Ты сегодня отлично поработала, Рей. Мы тобой гордимся. — Мы всегда тобой гордимся, — добавляет Финн. — Ой, а ты можешь помочь мне с занятием по джиу-джитсу во вторник? В восемь. Пейдж, сестра Роуз, приехала в город, так что она попросила меня освободить вечерок. — Будет тебе свободный вечерок, — Рей выбирается из их объятий и подбирает оставленную у двери спортивную сумку. — А теперь извините, мальчики, но мне надо поспешить. Я обещала Люку, что буду к девяти, а вы знаете, как медленно транспорт ходит по ночам. — Береги себя и передавай привет старику! — говорит По, обнимая Финна за талию и положив подбородок на его плечо. Их глаза следуют за ней через весь зал, их лица выражают беспокойство. — Не слишком уж веселитесь без меня, — бросает она через плечо, направляясь к качалке, просторному лофту, усеянному тяжёлыми снарядами и скамьями. Несколько завсегдатаев продолжают делать своё дело, никто особо не обращает на неё внимание. Она не может смотреть на друзей, пока уходит, не тогда, когда они там обжимаются. Не сейчас. Любовь По и Финна — её милое постоянство, и ей лучше, когда они рядом. Их любовь заставляет её верить в саму идею, но в этот момент Рей чувствует себя оголённым нервом, и случайный вид их воркований заставляет этот нерв дёргаться, будто его кто-то хочет вырвать. Она спускается по лестнице и выходит в морозный ноябрьский вечер. Стоя в тени у железобетонного входа в зал и глядя на тихую улицу, ей легче забыть о воспоминаниях, вызванных сегодняшним занятием. Она вдыхает, выдыхает и смотрит, как воздух, клубами выкатываясь из её приоткрытых губ, напоминает дыхание дракона. Мокрые от пота волосы уже начинают остывать под шерстяной шапочкой, и мурашки бегут по спине. Она делает ещё один резкий вдох зимнего воздуха и в последний раз оглядывает окружение. Только закрытые и разукрашенные граффити витрины, да несколько бесстрашных крыс встречаются ей. Рей крепче натягивает свой старый бомбер, а затем ноги несут её в направлении станции Канал-Стрит. Вся её компания по пути — пронизывающие потоки ветра, идущие от Ист-Ривер, вой одинокого кота из переулка и грохочущая из далёкого ночного клуба песня Depeche Mode.

***

Рей не особо много помнит о детстве. Иногда ей снится тихий лес, укрытый тонким одеялом из снега. В снах она гуляет босиком, её маленькие ножки оставляют небольшие следы на нетронутом белом покрывале. Она идёт по следу гранатовых капель, но не может вспомнить, почему. Затем раздаётся гром, похожий на выстрел, и эхо от него резонирует между сосен. Он сопровождается громким карканьем злых ворон, хлопающих своими сияющими чёрными крыльями, когда они взмывают над её головой. Затем она просыпается — всегда на пороге осознания того, что она увидела, но никогда не доходя до самого конца. Когда Рей выросла достаточно, чтобы покинуть свой первый приют на Лонг Айленде, она начала прыгать из одной приёмной семьи в другую, прожив в пяти районах, прежде чем осесть под крышей Ункара Платта в возрасте двенадцати лет. В большинстве своём, он был нерадивым опекуном, периодически переходящим на оскорбления. Рей вела себя так хорошо, как могла, и в итоге с лихвой отплатила ему за все обиды. Она старается не думать об этом слишком часто. Если её ранние годы были ненароком забыты, то годы, проведённые с Платтом, она старалась забыть нарочно. Большую часть времени получается. А когда нет, она притворяется, что всё наоборот. Люка она встретила, когда ей было пятнадцать. Тогда она, тощая и рычащая сквозь зубы, проникла в заброшенный спортзал на Брайтон-Бич, что был неподалеку от дома Ункара. Найдя старую грушу, лежащую без дела, она наполнила её песком из служебного помещения и стала использовать для выплёскивания скрытой агрессии. Люк окинул её взглядом, покачал головой и вынес вердикт, что она худший борец из всех, что он видел. — А вам-то что? — ей всё ещё стыдно, когда она вспоминает, как грубо отозвалась на его голос, и как он одарил её задумчивой улыбкой. — Я был лучшим, малыш, — ответил он. — И я не могу стоять и смотреть, как ты втаптываешь в грязь искусство бокса. С того дня он взял её под своё крыло, показывая ей, как оборачивать руки бинтами и надевать перчатки. Учил бить ногами, правильно пинать, принимать удары. Бокс так её и не увлёк, и в нужное время она перешла к кикбоксингу, Муай Тай и, наконец, нашла себя в Крав-мага. Так она встретила Финна. Его занятия и дружба с ним бесповоротно изменили её жизнь. Крав-мага стала её спасательным кругом. Она продолжила посещать занятия Финна даже после того, как Люк официально удочерил её, после того, как она выпустилась из школы, даже после того, как она бросила колледж и начала работать в музыкальном магазине вниз по Хьюстон-Стрит, и даже после того, как она могла повторять приёмы с закрытыми глазами. Спустя несколько лет Финн предложил ей переехать в квартиру, где он жил с По, в запасную спальню, и предложил подменять его на занятиях время от времени, когда ему необходим выходной. Однажды, спустя несколько месяцев, Рей осознала, что она стала официально замещать Финна, когда он был занят, что случалось всё чаще и чаще. Её имя стало появляться в расписании, написанном от руки и висящем в офисе, а потом в один день занятия стали закрепляться только за ней. Позже она стала вести занятия только для женщин, которые стали так популярны, что это вылилось в целый курс женской самообороны. И, прежде чем она успела что-то понять, грязный маленький зал в нижнем Ист-Сайде стал не просто её работой, но и центром её жизни. Ныне она живёт в паре кварталов отсюда, в коробке для обуви, которую продолжает делить с Финном и По. Живёт тихой жизнью. Летом, когда этот запутанный лабиринт из стали и бетона охвачен душной жарой, она идёт в Вашингтонский парк, наблюдает за местными детьми и рокерами, которые толкаются локтями. Зимой, когда все люди словно испаряются, каждый день проходит в серых сонливых оттенках, она прячется в общественной библиотеке под кучей книг. Рей покидает Манхэттен лишь иногда, садясь на метро до Брайтон-Бич, а затем едет до юго-восточной окраины Бруклина, чтобы навестить Люка. Поездки туда случаются раз в неделю, и это уже почти часть её будней. Люк готовит борщ, на который она ворчит, а потом винит себя за это. Они говорят о боксе, обсуждают самые причудливые новости, или говорят о том, что там, чёрт побери, будет делать новый президент Клинтон, или о том, какую актуальную прибыль может приносить охота за привидениями. Мирские вещи. Они дают чувство уюта, и, спустя годы после их судьбоносной встречи, Люк стал, во всех возможных смыслах, отцом Рей. Он здесь, сидит на своём пороге из красного кирпича, когда она приходит. Уже зубами стучит, — думает Рей, начиная чувствовать вину. — Ирина. Я думал, мы договаривались в девять? — его тон мягкий, но напряженная поза говорит о том, как ему на самом деле страшно. В этом городе всё время пропадают люди. Рей бы сама стала пропащей, если бы не Люк. — Избавь меня от нотаций, Люк, у меня занятие затянулось, — отвечает Рей, нежно целуя его в обе щеки. — К счастью для тебя, мой борщ подаётся холодным, — дразнит он, прежде чем подняться и пойти к двери. Следуя за ним, она театрально стонет.

***

Кирилл Рен выходит из-за стеклянных перегородок своего душа и ступает на мягкий коврик. Он вдыхает густой пар, висящий в воздухе его богато обставленной мраморной ванной. В дальнем конце комнаты, рядом с раковиной, целую стену покрывает зеркало в пол. На поверхности скопился конденсат, Рен стирает его резкими движениями руки, а затем окидывает критичным взглядом своё тело, растягивая момент наслаждения роскошью после долгого времени, проведенного без неё. Последняя отсидка сотворила с его телом чудеса; некогда он был высоким, но тощим, а теперь его фигура стала по-настоящему массивной. На руках проглядывается рельеф мышц. Мощный, словно выточенный из камня, корпус сужается от широченных плеч до таза. Его член (тут стыдиться нечего, — хвастливо думает он) толстый и тяжёлый, даже если сейчас он вялый, показывается из чёрных зарослей, которые на ощупь как солома. Длинные бёдра и икры плотно покрыты тёмными волосами и прекрасными родинками, которыми усеяна вся остальная часть его тела. Кириллу никогда не нравилось его лицо — полные губы, длинный нос, огромные уши. Его глаза тёмные и выразительные — наследство и неизбежное напоминание о матери. Его непропорциональные черты лица кажутся искажёнными ещё сильнее из-за мокрых волос, облепивших голову, и он решает проигнорировать их, как поступает всегда. Он изучает свои татуировки, необходимые метки каждого члена Солнцевской Братвы. У Кирилла есть все — он носит их на себе, как броню, и они могут рассказать его историю каждому, кто рискнёт взглянуть. Начиная с ног, где на каждом колене набита восьмиконечная звезда, означающая, что он ни перед кем не встанет на колени, Кирилл поднимается взглядом вверх. Большая часть его живота и низ груди покрыты изображением храма с золотыми куполами, их шесть, как и лет его отсидки. Два немигающих глаза выглядывают из-за церкви — они гласят, что он авторитет, тот, кто живет по Понятиям, воровским законам. Два креста на костяшках правой руки означают, что его дважды привлекали по уголовке, а нож на трапециевидной мышце был набит после того, как он убил двоих из конкурирующей братвы и одного из своей, который сливал инфу тем. Тату рассечена надвое зубчатым шрамом, идущим от его правого глаза вниз по щеке, горлу и спускающимся по грудной клетке. Из всех татух его любимая — это, возможно, обычная роза, витающая над его левым соском, ближе к подмышке. Это говорит о том, что своё совершеннолетие он встречал в тюрьме. Память об этом дне горько-сладкая — никто не хочет отмечать столь знаменательный день за решёткой, но это был первый и последний раз, когда его мать Лея пришла к нему, пока он был в заключении. Как бы то ни было, самые важные — восьмиконечная звезда на правом плече и бриллиант на костяшке безымянного пальца, внутри которого набит крест. Это доказательства того, что он вор в законе. Мафиози, любимый Крёстным Отцом. Неприкосновенный. Ему не нужно поворачиваться, он и так знает, что увидит на спине — там репродукция Мадонны с ребенком на руках. Она была кропотливо набита одним особенно талантливым сокамерником на протяжении долгих тоскливых часов, составляющих весь тюремный срок. И, наконец, на одной лопатке рычит тигр, он — свидетельство того, что у Кирилла нет тормозов, и он склонен выражать своё недовольство на ближайшем, кто попадётся под его авторитетную руку. Это его история. Единственная, которая имеет значение, — твердит он себе. — Единственная, что у тебя осталась. Кирилл уверен, что в один день он станет выше своего поста Авторитета — одного из многих в его незаконной деятельности, — чтобы стать следующим боссом. Это его, Кирилла, судьба, это то, ради чего он работал последние десять лет. Сноук ему обещал, что он получит своё, когда время придёт. — Веня, они ж тебя используют, — звучит далёкое эхо отцовского голоса, от памяти о котором Кирилл очень старается избавиться. — Не твоё дело, — громко отвечает он своему отражению. — Правило номер один: у воров нет семьи. Затем он морщится, ощущая себя посмешищем — стоит здесь, прихорашивается, да трындит сам с собой. Он отворачивается от зеркала, заворачивает бёдра в одно из мягких турецких хлопковых полотенец и идёт воротить дела.

***

— Мне по почте кое-что пришло, — говорит Рей, как только садится на один из раритетных стульев за столом в кухне Люка. Роясь в спортивной сумке, она вытаскивает большой тонкий конверт. — Наконец-то, пришло! Это последний, верно? Она кивает, отвечая слабой улыбкой, полной надежды. — Я хотела открыть его вместе с тобой. На уставшем лице Люка мелькает искра, он ухмыляется, как последний дурак, пока ставит перед Рей тарелку борща насыщенного красного цвета и маленькое блюдце сметаны. — Ну что ж, — произносит он, садясь напротив со своей тарелкой. — Важное открытие. Тревожишься? Волнуешься? — Нет, я… без понятия. Я даже надеюсь, что работники из, эм, Архангельской области прислали мне очередной отказ. Я не знаю, что буду делать, если мне прислали моё свидетельство о рождении, понимаешь? Люк берет крепко сжимает её руку. — Мы с этим разберёмся, Рей. И она чувствует, что снова способна на маленькую улыбку. Ради этого конверта пришлось пройти через огонь и воду. После того, как ей исполнилось двадцать один в день, который штат Нью-Йорк назначил её Днём Рождения, она решила выяснить правду о своих родителях и пошла к той, кто был её последней нянечкой. Эта женщина дала ей адрес дома в Квинсе — того самого дома, который был её первым приютом, вот только дом этот был уже заброшен на тот момент, как девушка его нашла. За этим последовали недели прыжков в обручи и собирания бумажек, когда Рей бегала из одной администрации в другую, пытаясь узнать свой мутный жизненный путь с самого его начала. И каков же был результат? Её мать, гражданка Советского Союза, искала и получила здесь убежище. Она была беженкой, прямо как Рей. Женщина прибыла в приют с младенцем на руках, где и умерла спустя недолгое время от естественных причин в 1974 году. И, если Рей хотела получить своё свидетельство о рождении, она, как ей сказали, должна была лично написать запрос в каждую область или район новообразованной Российской Федерации. Что она и сделала, конечно. Прилагая к каждому письму перевод, спасибо одному из её учеников. А что ей ещё оставалось делать? Она слишком долго боролась, чтобы так просто сдаться. В течение следующего полугодия девушка получила письмо из каждой области, и в каждом ей писали, что у них нет записей о рождении её или её матери. В каждой области, кроме Архангельской. Это было последнее, и, если в нём нет доказательства её существования… Рей на мгновение перестаёт думать об этом, её рука замирает над склеенной бумагой. Если об её рождении нет записи ни в СССР, ни в Америке, тогда она была права в своих самых мрачных и отвратительных подозрениях. Она на самом деле никто, никто из ниоткуда. Печать на конверте мнётся, Рей вытаскивает наружу тонкий листок бумаги. Её сердце падает в пятки при виде него. На нём русские буквы, кириллица, а она ни слова на ней не понимает, но это, несомненно, официальный документ, заверенный государством. — Тут… — бормочет она и затихает. Что-то словно застревает в горле, и в глазах начинает мутнеть. — Наш милый архангел, — голос Люка мягкий, едва шутливый. Она поднимает на него взгляд — его глаза блестят от слёз, которые вот-вот прольются. — Я не… не могу прочитать, — отвечает она. — Я хочу знать, откуда я, и я не могу это прочитать! Люк протягивает ей ладонь и указывает: — Дай-ка мне. — Т-ты? Ты можешь… — Помнишь мою сестру, о которой я тебе рассказывал? Дипломатка, которая поехала в Москву, вышла замуж за местного и не вернулась назад? Безумие какое-то, если тебе интересно моё мнение, но любовь нас всех выставляет безумцами. Рей склоняет голову, медленно соединяя части головоломки. — Так ты… знаешь русский? Из-за, эм, Леи, так? — Да, — он усмехается. — У меня была навязчивая идея навестить её как-нибудь, но не вышло. В любом случае, именно тогда я узнал рецепт моего любимого убийственного борща. И уж свидетельство о рождении я могу прочитать. — Ла-а-адно, — тянет Рей, передавая ему лист. Она грызёт и так искусанный палец, пока Люк достаёт из кармана кофты потёртые очки для чтения. — Так, посмотрим. Тебя зовут Ирина Заречная. О, интерес… — Что там? — выпаливает Рей. — Ну, что там, говори. Люк, я же сейчас умру. — Ладно, ладно. Слушай. Русские обычно получают среднее имя, эм, в честь первого имени отца. Отчество, то есть. Но у тебя… У тебя его нет. Одна фамилия, и, если мне память не изменяет, «Заречная» — это стандартная фамилия в тех местах. Ну, заменитель, как Джейн Доу. Она выпускает наружу разочарованный вздох. — Да вы издеваетесь, что ли? Значит, даже в России, где я, блять, родилась, я — один большой знак вопроса? Как думаешь, моя мать солгала в моем свидетельстве? — Не матерись, — рассеяно замечает Люк. Рей крутит головой, разглядывая его пыльные награды за бокс, и очень старается не заплакать. — Ничего не понимаю. Но здесь всё равно кое-что есть, — он стучит по столу, привлекая её внимание. — Ты родилась в деревне Вершинино, второго июня одна тысяча девятьсот семьдесят первого года. Видишь, а? У тебя есть День Рождения, Рей. И родина. Ты — двадцатидвухлетняя россиянка. Официально. Теперь она плачет, не совладав с собой. Даже эта жалкая толика информация, после стольких лет пустоты, после бесконечных поисков… Люк внезапно обнимает её, встав рядом. Его мозолистые руки гладят её по волосам, и Рей позволяет себе опустить ту стену, которую она так тщательно выстраивала вокруг своего сердца. Только лишь на минутку, потому что кроме Люка она больше никому не верит. Он бормочет утешения ей на ухо, пока она всхлипывает, затем, когда её слезы начинают утихать, он уходит и возвращается с платочком. Пока Рей громко сморкается и притворяется, что ест суп, чувствуя себя виноватой за такой срыв, Люк наблюдает за ней. Она чувствует на себе его взгляд, пока пытается проглотить ложку холодного борща. — Рей… — начинает он и ждёт, когда она посмотрит на него. Рей отваживается поднять взгляд, но она терпеть не может то, что видит там. Она не хочет от Люка жалости, она ни от кого её не принимает. — У меня есть деньжата в заначке, — он делает паузу, выглядя серьёзным. — Думаю, ты должна их взять и наведаться на Родину. Найти это, как его там, Вершинино, нанять переводчика, попытаться найти кого-то, кто знал твою мать. — Я не могу, — она давится воздухом. — Я не возьму твоих денег, Люк. — Почему? Мне они всё равно ни к чему, — отвечает он, окидывая жестом руки своё потрёпанное жилище. — Кстати, можешь считать это подарком на День Рождения. Мы же теперь знаем, когда ты родилась на… Он снова делает паузу, слегка пиная её под столом, пока опять не привлекает её внимание. — Нам многое надо наверстать, — заключает Люк с безмятежной улыбкой.

***

— Поглядите, какого дяденьку к нам занесло, — усмехается Хакс, когда сталкивается с Кириллом в дверях, залитых неоновым светом, исходящим изнутри элитного клуба Солнцевского района. — Блудный сын без отчества. — Отъебись, — рычит он в ответ. — Ути-пути. Какая муха тебя за жопу цапнула? Кирилл делает вид, что не слышит его. Отворачиваясь, он идёт дальше и попадает внутрь, в туманное пространство, где дым сигарет в лучах становится то голубым, то розовым. На сцене в центре несколько голых баб выгибаются и вращаются вокруг шестов, а басистый ритм восточно-немецкой музыки сотрясает стены, но Кирилл и на это не обращает внимания. Он идёт в бар, где пьёт крепкую неразбавленную водку, а затем продвигается глубже в зал, к закрытой от чужих глаз вип-зоне. Сноук уже здесь, валяется на сиденье из кожзама и играет с волосами встревоженной девушки в красном шёлковом белье. Когда он видит Кирилла, то хлопает девушку по бедру и прогоняет взмахом головы. — Кирилл, родненький, — тянет он хриплым голосом, его серое покоцанное лицо становится ещё уродливее, когда он улыбается. — С наступившим новым годом. Тюрьма тебе идет. Четыре года за решёткой, а ты выглядишь, как будто только из салона красоты пожаловал. Прошло уже сколько? Месяц, как вышел? Что думаешь об этом славном капиталистическом рае, в который ты вернулся, а? — Потрясно, — отвечает Кирилл. Он садится напротив и смотрит на Хакса, который шёл за ним и теперь сел рядом со Сноуком. Артём Богданович Хакс был занозой в его заднице ещё с той поры, когда они оба были «шестёрками», мелкими бандюганами, которые пытались карабкаться вверх по куче мусора. Хакс никогда не упускал возможности подставить Кирилла, едва только видел такую возможность. Как акула, — размышляет Кирилл. — Кровь за километр чует. — Ладно, ладно, — говорит Сноук, явно довольный этой долгой враждой, кипящей между ними и сейчас. Никто точно не знает, откуда появился Иван Иванович Сноук, и он, Крёстный Отец для всех них, делает всё возможное, чтобы остались только самые диковинные слухи о его происхождении. Но его грубая деловая политика не нуждается ни в слухах, ни в легендах. В это чудовищное время, полное перемен, когда Запад стал снова открыт для России, Сноук устранил большинство конкурентов в рэкете, азартных играх, проституции и торговле оружием. Важных политиков он держал в кармане, а остальных запугивал. Даже в тюрьме шли тихие разговоры о том, что Сноук собирается взять власть в свои руки. Когда-то в Москве, напоминающей яму с гадюками, было много банд, борющихся за лидерство. Теперь осталась только Солнцевская Братва. Другие разбежались в глушь, но Сноук начал посылать туда шестёрок и братков, членов братвы пониже. Однажды мы завладеем всей Россией, — думает Кирилл, изучая взглядом глубокие трещины, которые паутинным узором покрывают лицо Сноука. — И я сделаю из неё великую нацию, какой она и должна быть. — Я готов вернуться к работе, — добавляет он, когда понимает, что Сноук тоже разглядывает его. Хакс прыскает от смеха. — Опоздал чутка, — бормочет он себе под нос. — Что-то сказать хочешь, Артём? — рычит Кирилл. — Хватит, вы оба. Рад слышать, Рен, потому что у меня как раз есть для тебя работёнка. Даже две. Но сначала — что за хуйня на тебе? Кирилл смотрит в одну из многих зеркальных стен клуба, разглаживает руками красный синтетический костюм. Он пожимает плечами. — Адидас. Модняво, вроде. Я видел в клипах по телику. — Выглядишь, как гопник, — усмехается Сноук, и Хакс тоже прыскает. — Как договорим, поедешь к моему портному. Ты авторитет, Рен. Одевайся подобающе, — Кирилл угрюмо кивает, и босс продолжает. — Первое дело — Люк. Когда ты в последний раз о нём слышал? Кирилл вздрагивает. Из всех возможных тем, которые Сноук мог поднять на встрече спустя четыре года, разговор о его дяде-изгнаннике становится самым неожиданным. — Давно, — отвечает он. — Ничего с тех пор, как я учился в берлинском интернате. — О нём тут слухи ходят, понимаешь ли, — ухмыляется Хакс. — Люди поговаривают, он с ФБР спелся. Теперь очередь Кирилла усмехаться. — Каким же образом? Старик даже в Союзы никогда не приезжал. — Мы теперь в России, Кирилл. Не забывай об этом, — строго замечает Сноук. — Может, он с твоей именитой мамашей пообщался. А она общалась с тобой, — говорит Хакс. — Дебил, я в тюрьме сидел, что мне ей рассказывать? — Я б тебе сказал, бляденыш. Кирилл вскакивает на ноги, кровь стучит у него в ушах. — Интересно вы ругаетесь, ребята, — вступает Сноук. — Сядь, Рен. Мы скоро сообразим тебе паспорт, и тогда ты полетишь в Нью-Йорк, дядюшку навестить. А пока ты ждёшь, я бы хотел, чтобы ты в Вологду смотался. Разберёшься с компашкой венгров. Знаешь же, какие они. Рен садится, делает глоток водки из своей рюмки. Гнев как рукой снимает, в глазах на секунду темнеет. Он отстранённо кивает Сноуку и не спускает взгляда с Хакса. — Хорошо. Поедешь сразу, как навестишь моего портного. Поздравляю, ты снова выжил за решёткой, сынок. Похоже, что он свободен, но Кирилл не очень доволен, видя, что Хакс не собирается уходить. Значит, у Сноука есть делишки, которые он хочет обсудить с рыжим и о которых Кириллу слышать не положено — тревожный звоночек. Он ещё раз кивает и заставляет себя выйти из кабинки. Удаляясь, он слышит голос Сноука, зовущий его. — А, Кирилл, и ещё: как снимешь эту нелепую штуку, сожги её к хуям. Он слишком разочарован, чтобы оборачиваться, так что не делает этого. Вырываясь из клуба, он садится в свой Мерседес и слышит, как призрачный смех Хакса преследует его. Только оказавшись в машине, в безопасности, уже на дороге, Кирилл выпускает наружу свое негодование, яростно рыча и колотя руками по рулю.

***

Рей не чувствует ничего, кроме волнения, когда думает о своём первом международном путешествии — том, которое она хотя бы запомнит — пока не наступает момент выхода из аэропорта. Волнение — когда она сидит в турагентстве, а агент на связи с линиями перелётов. Волнение — когда она диктует для билета свое полное имя. Когда она перебирает новые шерстяные носки и длинное нижнее белье, когда упаковывает всю свою тёплую одежду в холщовый рюкзак, когда По и Финн устраивают ей вечеринку на прощание в их квартире, когда Люк на такси едет с ней до Ла Гардии, обнимает у ворот и вручает ей пачку денег другой валюты. Долгие часы она проводит, глядя в иллюминатор. За ним ничего не видно, кроме глубокой ночи, но, всё же, где-то под ней океан. Для Рей это чудо. Она уже переносила такой полёт, должна была, просто ничего не помнит об этом, и потому сейчас для неё всё так ново. Волнение с ней даже в те моменты, пока она стоит в бесконечной очереди к окошку для прибывших, когда её свидетельство о рождении и виза проверяются и когда работник на таможне, вскинув бровь, говорит с сильным акцентом «Добро пожаловать обратно». А затем она выходит из аэропорта Шереметьево, где её встречает слой снега в пятнадцать сантиметров и вьюга. В поле зрения ни одной надписи на английском. Рей вскидывает рюкзак и начинает идти против метели, отыскивая автобусную остановку. Она вооружена картой Москвы, на которой отметила для себя пункт назначения — прокат машин в центре города, и она сможет туда добраться. — Не получится, — говорит голос, и Рей оборачивается, до этого пять минут разглядывая мучительное для неё расписание автобусов. — Что? — огрызается она. И видит зрелого мужчину с пылающим от веселья лицом, который прислонился к большой, похожей на лодку, машине с яркой надписью «ТАКСИ». — Нет автобусов, — говорит он. — Потому что зимние праздники. Рей не особо понимает, в чём проблема. — О чём вы? Январь же. Мужчина смеётся и покачивает головой. — Первый раз в России, а, малышка? Куда тебе? Рей колеблется, всматривается в снежный горизонт, обдумывая другие варианты кроме этого мужчины, от которого хорошо отточенные инстинкты кричат ей бежать. Но вокруг никого, ветер уже кусает щёки, кожаная куртка уже будто из картона сделана. Снег, растаяв, пробрался под кеды и тёплые носки, пальцы ног начинают неметь. — Мне вот по этому адресу, — отвечает она, смягчаясь, и протягивает ему лист с подписью под прокатом автомобилей. Он снова смеётся. — Они ж тебя ограбят. Не беспокойся, я тебя отвезу в нормальное место. Тебе дадут хорошую машину за нормальную цену. Запрыгивай. Рей оглядывается в отчаянном поиске другого выхода. Но его нет. — С-спасибо вам. Как вас зовут? Он открывает ей заднюю дверь и торжественно снимает перед ней меховую шапку. — Зови меня Ди Джей, — отвечает он, и Рей садится на кожаное сидение. Наклоняясь, он ей улыбается, и сердце у Рей уходит в пятки. Она знает этот взгляд, потому что тысячи раз видела его в паршивых барах и ловила со стороны грубых соседей. Видела на лице Ункара Платта, мужчины в метро, который стоял слишком близко, у темной фигуры, которая пыталась преследовать её от зала до дома. Это резкая многозначительная ухмылка хищника.

***

Спустя несколько часов Кирилл выходит от портного, который пообещал сшить новый костюм к завтрашнему дню, и бесцельно ездит по Москве. В какой-то момент он оказывается в унылом пригороде, где стоят бетонные хрущёвки, которым и полвека нет, а они уже провисают и рушатся. Он всё едет и едет, и когда ярости, которая подпитывала его, не остаётся, Кирилл осознаёт, что он в районе, где вырос его отец. Я тебя убил, — думает он, подъезжая к невзрачному двору. Где-то здесь, он знает, дом детства Хана. Квартира, которую он делил с двумя другими семьями, в которой маленькие советские людишки ютились, как сардины в бочке, чувствуя себя и в безопасности, и, в то же время, в ловушке. Кирилл знает это, потому что Хан привозил его сюда, чтобы напомнить маленькому Вене, как ему повезло. Я тебя убил, потому что Сноук того захотел. Потому что ты мешал моему делу, а у воров нет никаких привязанностей, кроме братвы. — Ты Вениамин Ханович Соло, — звучат далёкие последние слова отца. — Ты мой сын, и ты всегда им будешь. За отцеубийство, смертный грех, он вошёл в статус Вора. Стоило оно того? — Думает он, оглядывая обветренную бетонную коробку. — Справедливый обмен? У здания нет ответов, и у него их тоже нет, а снег продолжает сыпать, так что, тяжело вздохнув и бросив последний взгляд на старый дом отца, он заводит Мерседес и уезжает к себе.

***

Рей выглядывает из окна своей комнаты в отеле, чтобы проверить свой старый «Москвич-412» — мелкий советский седан, напоминающий коробочку. Она припарковала его у тротуара перед отелем и теперь стонет, видя что его ржавые бока наполовину утопли в снегу, а лысых колес вообще не видно. Ей пришлось его взять, она это знает. Работники проката, куда её привёз Ди Джей, смеялись от одного только взгляда на неё, смеялись над попытками с ними заговорить, смеялись, когда Ди Джей, наваливаясь на стойку, говорил им что-то хитрым тоном. Смеялись они и тогда, когда отдавали ей ключи, взяв одну из её купюр, и смеялись, ведя её на стоянку, заполненную хламом. Смех не прекращался и тогда, когда её привели к этой маленькой оранжевой машинке, затем жестами объясняя, как ей управлять. Всё ещё ржут, наверное, — думает она, наблюдая, как сумерки опускаются на пустые улицы Москвы. Может, здесь какая-то ошибка? Боже, если ты меня слышишь, если ты меня хоть когда-либо слушал, то, пожалуйста, пусть я не ошиблась. Она возвращается к холодильнику. Буханка хлеба и бутылка тёмного пива, купленные в единственном открытом магазине, который она сумела найти, ждут её на ямчатой кровати. Завтра будет лучше, — твердит она себе. — Завтра я поеду в Архангельск.

***

Но завтра не становится лучше. После рассвета светло, но холодно, улицы поздним утром покрыты скользким слоем снега. Минут за десять она выезжает из Москвы на М8 или же Ярославское Шоссе, бетонная пустыня через какое-то время сменяется густым лесом, и тут Москвич глохнет. Рей выезжает на обочину и пробует завести двигатель снова и снова, отчаянно надеясь, что, если очень сильно захотеть, то машина заведётся. Не заводится. Наконец, Рей сдаётся и выходит наружу, громко хлопая дверью. Это была ошибка, — признаёт она, смаргивая слёзы. Здесь ничего нет, кроме тихих вечнозелёных деревьев, засыпанных снегом, в любом направлении, и ни одной машины на дороге. Злясь, она утирает мокрые щёки и ходит кругами вокруг машины. Поднимает капот и пялится на мотор. Рей из Нью-Йорка. Она большую часть жизни провела в метро или в автобусе. Но она знает, как водить и устранять основные проблемы, потому что возилась с универсалом Люка. Не может же это так сильно отличаться? С тяжёлым вздохом, она ныряет под капот и начинает копаться внутри.

***

Кирилл выезжает на Ярославское Шоссе на скорости, которая намного превышает дозволенную. Он одет в один из новых костюмов, чёрный и облегающий, с рубашкой и галстуком в тон. Пальцами он стучит по рулю, попадая в ритм украинской песни, играющей по радио. Он потерялся в размышлениях, пока обдумывал встречу с венграми и предстоящий полёт в Америку. Это будет первый раз, когда он покинет русскую землю с тех пор, как его ребёнком отправили в немецкую школу-интернат. Когда мать ещё надеялась, что он сможет уехать из Советов и жить с дядей в Нью-Йорке. Похоже, твоя мечта станет явью, мамуля, — думает он, затем, несмотря ни на что, усмехается. Мать не любила, когда они с Ханом говорили с ней на русском. — В нашем доме, — говорила она, — царица я. И мы говорим на английском. Кирилл так погружён в себя, что он чуть не проезжает мимо припаркованного на обочине оранжевого Москвича. Только лишь посмотрев в зеркало заднего вида, он замечает его. Взгляду предстаёт пара худых ног, обтянутых джинсами, и милая маленькая попка, из-за которой он замедляет ход. На шоссе никого не видно за версту, так что Кирилл не переживает, когда сдаёт назад, пока не останавливается у Москвича и этой задницы. Кодекс Вора запрещает брак и не рекомендует серьёзные романтические отношения. Кирилл, как и большинство братков, гасил свой голод мимолётными встречами. По мере взросления, на втором десятке и на третьем эти встречи всё меньше и меньше приносили ему удовольствия, и до задержания он был уже чуть ли не монахом. Но он провёл последние четыре года и один месяц как настоящий монах, в воздержании. И сейчас перед ним реально классная задница. Потому он паркует машину, опускает стекло и, высовываясь наружу, говорит: — Привет, принцесса. Какие-то проблемы? * Она вылезает из-под капота и выпрямляется. Для девушки она довольно высокая, и, хотя он не может видеть большую часть её тела выше талии, где всё скрыто безразмерной кожаной курткой, от её милого личика — встревоженного, с опасливым взглядом, который, тем не менее, смело смотрит в ответ, — у него захватывает дыхание. Она выглядит, как Василиса Прекрасная, героиня сказок, которые Хан читал ему на ночь. Потерянная в лесу, невинная, напуганная, с ясными глазами, и храбрая. Такая храбрая. Потерялась, ягнёночек? — Размышляет Кирилл, глядя в эти ореховые омуты. — Не бойся. Я о тебе позабочусь.

***

Рей слышит рёв мотора на одиноком шоссе, но он пролетает мимо так быстро, что она даже не успевает отвести глаз от советского двигателя перед собой. В любом случае, она сейчас поглощена решением своей головоломки, пока глубокий голос не обращается к ней на русском. Он назвал меня принцессой? — Она вскидывает голову. Позади её машины стоит роскошный Мерседес. Стекло с пассажирской стороны опущено, на неё пялится темноволосый мужчина. Он одет во всё чёрное, и его нестандартные черты — угловатое лицо, большой рот, нос, похожий на клюв, — слегка подпорчены шрамом, бегущим по правой щеке вниз под воротник рубашки. Он выглядит… опасным. Ебать он горячий. Такова её первая реакция, и она немедленно стыдится этой неуместной и странной мысли. Он ждёт ответа, его тёмные глаза прожигают дыру в её куртке, сквозь вязанный свитер, сквозь её плоть, вызывая внизу живота разгорающееся пламя. — Эм, извините, — она слышит свой дрожащий тихий голос. — Вы говорите по-английски?