пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что

Американка. Ёбанная американка. Что-то такое было в этой скудной толике информации, что заставило его покраснеть от кончиков волос до плеч, вызвало волну жара, которая отозвалась дрожью в пальцах — отчаянным желанием прикоснуться к ней. Но что? Кириллу похрену, чего именно он хочет касаться. Он не особо спешит. Всё-таки, больше четырёх лет прошло. Просто дай мне потрогать тебя. Он притворяется, будто не знает ответа на свой вопрос, потому что это поднимает ещё несколько сложных вопросов. Но он ведь знает. Он абсолютно точно знает, отчего эта случайная встреча вызвала между ними напряжение, бьющее током. Она не знает, что он такое. Она не может, это невозможно. Он может быть врачом или инженером. Хорошим человеком. Добрым. Для неё он может быть чем угодно. Кем угодно. Кирилл гасит двигатель и выходит из машины. Делает в её сторону осторожные шаги. И тут осознаёт, что он так и не ответил на вопрос, говорит ли он по-английски, когда видит, что она смотрит на него, как загнанный заяц. — Да, — отвечает он спустя долгое время после её вопроса. Он так близко, что может прикоснуться к ней, если захочет. Если она захочет. — С машиной неполадки? — Гм… — её глаза бегло оглядывают его тело так, что Кириллу это даже нравится, если предполагать, что её ступор и потерянный дар речи — реакция на его близость, а не только трепет или страх. Он склоняет к ней голову, но она ничего не говорит, просто моргает, поэтому он неохотно отводит глаза от неё к машине. Кирилл фыркает, что не очень-то вежливо, но картина перед ним и впрямь посмешная. Всё внутри Москвича выржавело, выглядит он, как страшнейший кошмар, и его не спасти, по крайней мере, пока он стоит здесь, на обочине М8. — Тебе крышка, — говорит Кирилл девушке. Опять же, она лишь пялится. Её глаза распахиваются шире, хотя он думал, что шире уже невозможно, но она всё ещё не произносит ни звука. — Где ты достала эту рухлядь? — спрашивает он. — А ты отлично говоришь на английском, — шепчет она. Её бьёт мелкая дрожь, она начинает прыгать с ноги на ногу. Прядка тёмно-русых волос выбилась из-под её шерстяной шапочки и завитком спускается по её щёке. — Ты её не купила, верно? — снова спрашивает он. — В а-аренду взяла. У каких-то у-уродов. Они были мошенниками, я в курсе, просто… не знаю, у меня был не такой большой выбор. Он кивает. Ему всё известно о рэкете, о том, как беспомощных туристов подбирают у аэропорта и безжалостно обводят вокруг пальца. Фигня дело — ну, так было до того, как его повязали. Теперь, наверное, это целый бизнес. Наклоняясь над капотом, он проверяет, на самом ли деле всё тут так безнадежно, и с радостью понимает, что так и есть. — Ты механик? — спрашивает она. Ухмыляясь, он возится с карбюратором. — Нет, но мой отец им был. Ну, точнее, сначала пилотом. Героем войны. А позже уже механиком, — как странно рассказать часть информации о своей жизни так бесцеремонно, будто бы его это даже не тяготит. Она спровоцировала его на искренность, и он не особо уверен, рад ли этому. — Ого, — говорит она притихшим голосом, будто бы он ей рассказал смертельно важную тайну. Кирилл вылезает наружу, даёт капоту захлопнуться. Поворачиваясь к ней лицом, он опирается на ржавую машину. — А тебе куда? — Да я… Здесь автобусы ходят? — она обнимает себя руками, заворачивается и сжимается, будто бы хочет превратиться в комочек. — Я бы сказал, если бы знал, какой тебе автобус нужен. — До Архангельска, — вздыхает она. — Мне туда надо. Ну так что насчёт автобуса? Он пытается улыбнуться мягко, отходя от капота и шагая на неё. Она отшатывается, и Кириллу приходится бороться со своим раздражением. — Да с чего бы ей тебе доверять? — Он не может ничего с собой поделать, иначе быть не могло, он понимает, но всё равно злится. — Тебе это не нужно. В автобусах всегда козлов полно. А ещё там тесно. Я еду в Вологду, там есть железнодорожная станция. Могу тебя туда подбросить, а в Архангельск поездом доберёшься. Он думает, не без смущения, что, наверное, он столько целыми месяцами не говорил. А ещё больше он не говорил на английском, чуть ли не с того момента, как в последний раз видел Лею. Тем не менее, старый навык даётся легко. В его голосе есть жалобные нотки, которые он выдаёт непроизвольно, и ему вдруг приходит мысль, что эти нотки с ним, наверное, с тех пор, как он старался завоевать материнское внимание. В любом случае, он думает, что ему это может быть на руку. Ну поверь мне, — безмолвно умоляет он, надеясь, что она заметит в его глазах просьбу, и увидит, как он сохраняет между ними дистанцию, и как он держит руки в карманах, чтобы не искушаться. — Дай мне к тебе прикоснуться. Говори со мной, как с человеком — любым, которого ты не боишься. Позволь вспомнить, каково это — быть нормальным, даже если ненадолго. Она прикусывает щёку изнутри, сужая глаза. Её колени от холода стучат друг о друга. Она оглядывается, явно в поисках других вариантов, которых нет. Прошу, Василиса. — Ладно, — отвечает она. — Но только до станции.

***

Когда Кирилл предлагает её подвезти, голос разума звучит, как сигнальный звон, и красные вспышки, предупреждающие об опасности, мелькают перед глазами. Ты и так в беде, — кричит сирена. — Он стоит слишком близко, ты от этого выглядишь лакомым кусочком, и ты обычно это терпеть не можешь, ты не позволяешь такому случиться, а теперь позволила. Тебе крышка — таковы его слова, сказанные, на удивление, по-английски с американским акцентом. И он не имеет понятия насколько он прав. Рей не любит внимание — она всех держит на пионерском расстоянии от себя. У неё были сексуальные партнеры, когда она ещё училась в колледже, и удовлетворения они ей так и не принесли. Она ненавидит уязвимость, которая является частью секса, и она сдалась после навевающих скуку разочаровывающих попыток. Но этот мужчина, что в нём такого? Он напоминает холодильник, на голову выше неё, смотрит этими своими глазами-колодцами. Классно, конечно, но почему, почему она так хочет забраться на него, как на гору? Это не хорошо, думает она, вытаскивая свой рюкзак расцветки хаки из Москвича. Это не хорошо, думает она, когда он забирает у неё вещи и складывает их в багажник своего Мерса. Это не хорошо, думает она, когда он открывает для неё дверь и, пользуясь моментом, пока она залезает внутрь, пялится на её зад. Она знает, что он пялится, хотя даже не видит этого. Его глаза для неё, как неутихающий жар, как полуденное августовское солнце. Она может обжечься. Рей больше не чувствует снега в ботинках, не чувствует пальцы, которые обледенели на морозном воздухе. Всё это уходит на второй план, когда она сжимается на кожаном сидении в его тёплой машине, а он сам не отрывает от неё глаз, обходя тачку вокруг и занимая место за рулем. Усаживаясь, он поворачивает ключ в зажигании. Когда его глаза снова окидывают её с головы до ног, он резко выдыхает через нос, ноздри раздуваются. Как у быка, — думает она, — который вот-вот боднёт. Это не хорошо.

***

— Я Рей, — говорит она через какое-то время, потому что попса, играющая по радио, не разбавляет напряжение, царящее между ними, и ей приходит в голову вспомнить о манерах. — Это… женское имя? — он хмурит брови, но взгляд его не отрывается от дороги. — Ой, это… эм, это прозвище. Рей через «е». Меня зовут Ирина, но никто меня так не зовёт. — Ирочка, — выдыхает он. Что-то благоговейное звучит в его голосе, и ей нравится, как звучит её имя в его произношении — он произносит «р», как это делают русские, как это, возможно, произносила её мать. — Кирилл. — Приятно познакомиться, — бормочет она, предлагая правую руку для рукопожатия. Идиотка, не трогай его, не провоцируй — а уже поздно. Его рука уже отпустила руль, ещё даже до того, как она успела об этом пожалеть. Машина продолжает ехать по шоссе, и весь мир за пределами салона исчезает, когда её ладошка погружается в его ладонь, а кончики его длинных пальцев касаются тонкой кожи на внутренней стороне её запястья. — У тебя руки холодные, — он хмурится, затем впиваясь в неё взглядом таким пылким, что желудок делает кульбит. Без предупреждения он тянет её руку на себя и подносит к своему лицу. Она чувствует прикосновение его губ к своим костяшкам — твёрдое, но нежное, — прежде чем он отстраняется, опаляя её кожу горячим дыханием. Но руку не отпускает, хоть и не смотрит на неё. Пальцами он чертит круги на её запястье, держа его рядом, и даже тепло дыхания ещё улавливается кожей. Рей наблюдает, загипнотизированная. Ей удаётся поймать ещё один взгляд, брошенный на неё украдкой, прежде чем он захватывает губами костяшку её указательного пальца. Его язык, скользя, касается её. Он целует её руку. Вот блядь. Это, без сомнений, самый чувственный поцелуй, который она когда-либо получала, и ведь он целует только костяшки. Сам факт происходящего — отвратительный и неприемлемый, и ей следует сжать руку в кулак, который затем сломает ему переносицу, но Рей чуть ли не стонет, а её дыхание становится прерывистым. В этот момент она замечает его тату — два креста на указательном и среднем пальцах, да ещё один крест, заключённый в четырехугольный бриллиант на его безымянном пальце. Он держит её запястье непринужденно и, тем не менее, собственнически. Ты его не знаешь. Здравый смысл пробивается через изумительное удовольствие от его прикосновений. Кто набивает тату на пальцах? Исходя из её опыта, точно не законопослушные граждане. Рей издаёт нервный смешок, похожий на кашель, и выдёргивает руку из его хватки, чтобы спрятать ладонь в кармане куртки. Приходится противостоять безумному желанию вернуть ему руку, когда Кирилл стреляет в неё уязвлённым взглядом. — Я, эм… — произносит она, думая, о чём бы заговорить. — А что в Вологде? То есть, зачем ты туда… — По делам, — отвечает он резко, значит, она его расстроила. Невероятно, но она даже испытывает вину. Что вообще произошло? Я представилась, ты, придурочный, облизал мою руку, и я теперь ещё и плохая? Спустя несколько напряжённых минут он выдыхает и, кажется, остывает. — Так значит, в Архангельск? — Ну, вообще-то, в Вершинино, — признаётся Рей. Он фыркает. — Зачем? Там ничего нет, одна церковь в лесу. — Просто… — Рей останавливается, чтобы решить, насколько честной она хочет с ним быть, и вспоминает, что он ей рассказал о своём отце. — Я оттуда, то есть, родилась там. И я впервые возвращаюсь сюда. Кирилл кивает, снова обращая внимание на серую потрескавшуюся дорогу перед собой. — А когда ты уехала? И где живёшь — там, в Америке? — Я… Вообще-то, не помню. Я была очень маленькой, так что понятия не имею. И живу в Нью-Йорке уже… ну, так-то, всю свою жизнь. Услуга за услугу, — думает она. В этот раз его острый взгляд, обращённый на неё, кажется поражённым. Но он отводит от неё глаза так же быстро, и черты его лица снова каменеют. — Городская, — комментирует он ровным тоном. — Ага. Он перебивает её. — Поосторожнее там. Леса в России вековые. Бед там не оберёшься. Да какое ему было дело? — Я тебя не знаю, и ты меня не знаешь, мистер Ебабельная Каланча. — Отворачиваясь к окну, она смотрит на пролетающие мимо деревья и далёкие деревушки на выкатывающихся холмах. — Справлюсь как-нибудь, — отвечает ему Рей гораздо раздражительнее, чем хотелось бы.

***

Да уж, она справится. Она бы и с ним справилась. Ему даже хочется на это посмотреть. А ещё ему хочется снова попробовать её на вкус — в этот раз подольше. Ей следует понять, что тайга — не то место, где следует ошиваться иностранной девчонке, что она себя там реально угробит, но её поза и тон голоса теперь стали оборонительными; она дуется на него. Но ничего, они вместе едут меньше часа, а ехать еще кучу времени. Успеют ещё об этом поговорить. На пока Кирилл откладывает эту тему, вместо этого включая печку посильнее. Он надеется, что, если тут будет достаточно тепло, она снимет с себя куртку. Спустя двадцать минут духоты она и впрямь делает это. И безразмерный свитер тоже стягивает. Он пытается украдкой подсмотреть, потому что до смерти хочет увидеть, как выглядит её тело под всеми этими слоями одежды, но едва он смотрит, их взгляды встречаются, будто она только этого и ждала. Девушка вскидывает бровь, и он чувствует, как задняя сторона шеи краснеет и горит. Странное ощущение — он уже и не помнит, когда в последний раз женщина заставляла его почувствовать себя таким мальчишкой. Да пошло оно нахуй, — думает он. — Раз уж поймали, смысл прятаться. Он смотрит на неё, она уже без шапки, её блестящие темно-русые волосы свободно падают на аккуратные плечики легкими волнами. Она прятала от него пару милых маленьких сисек, но теперь он видит их под тонкой хлопковой футболкой, и они такие же славные, какими он их представлял. Её потёртые джинсы высоко приталены, они сидят так, будто были сшиты специально на её литую фигурку. Его взгляд опускается на её промежность, где бёдра плотно прижаты друг к другу. Кирилл, блядь, не будь извращугой. В её поведении нет ничего развратного, как и в её поношенной одежде, но он всё равно ощущает знакомый прилив крови к паху. Одна мысль о том, что у неё там под молнией джинс, заставляет его брюки топорщиться. Рей покашливает и Кирилл возвращает взгляд на дорогу. Ей даже ничего не нужно говорить, он и так чувствует себя пристыжено, и уже собирается извиниться, как вдруг её желудок издаёт громогласный рёв. Он слышит, как она ёрзает на сидении. Достав из заднего кармана карту, она разворачивает её и изучает. — Эм, Кирилл? — говорит она уже без желчного тона. — А как далеко до Вологды? Он сдерживает улыбку. — Часов пять езды. — Ой, — она утихает. А живот урчит громче. — Голодна? — интересуется он, стараясь быть не слишком любопытным. — Типа того, — отвечает она почти шёпотом. Кирилл указывает на бардачок. — У меня там семечки подсолнечные есть. Мы скоро в Ростове остановимся и поедим. Дай мне тебя накормить. А потом дай укрыть. А потом останься, — думает он без остановки и надеется, что, развлекая себя этим дебильным представлением, сможет потом об этом забыть. Воры имеют любовниц, но не любят никого, кроме преступной жизни, которой они поклялись в верности. Притворяться весело. Он воображает: они обычные люди на каникулах, просто едут куда-то, только он, Кирилл, и его язвительная девушка из Америки, которая, как карамель — липкая и сладкая, и принадлежит только ему. Или они могут быть Юрочкой и Ларочкой, которые прячутся в холодном просторном Варыкино, и будут они там жить долго и счастливо. Но так же не будет? Они же не во сне, а наяву. Тут словно лопается пузырь. Его жизнь ему не принадлежит. И Рей ему не верит — не должна. А ещё он должен сосредоточиться. У него на вечер работёнка назначена.

***

Ростов — красивый старый город, лежащий к западу от озера Неро. Они прибывают ближе к вечеру, тусклое январское солнце уже прячется за верхушки сосен. Прежде, чем поесть, Кирилл по доброте душевной возит её по улицам, указывает на достопримечательности, будто она его гидом наняла. Он много жестикулирует, пока говорит. И печку выкрутил так, что они тут варятся, наверняка, чтобы заставить её раздеться, что сработало, хотя ему теперь приходится потеть в его чёрном костюме, и постоянно ослаблять галстук. Своими ненормально большими руками он указывает по сторонам — вот храм, а это городской парк, — а Рей ловит себя на том, что отвлекается на складки рубашки на его плотных плечах и крепкой груди. Он закатывает рукава, и Рей думает, может ли женщина по-настоящему упасть в обморок от влечения, или это выдумка писателей-романистов. Ей кажется, что не выдумка. — А вот кремль, — говорит он, указывая на комплекс цитаделей, чьи серебряные и изумрудные купола указывают острыми шпилями в безоблачное небо. В закатном свете их металлическое покрытие сияет. — Я думала, он в Москве? Он улыбается, обнажая слегка кривые белоснежные зубы, на его бледных щеках появляются ямочки. — Это тоже кремль. На английском это называется крепостью. В России много кремлей. Рей нравится бледно-розовый камень, из которого построены внушительные стены — выглядит безопасно, — думает она, и ей нравится, как снег, падая на крепость, делает из неё большую горку, с которой могут на санках кататься дети. Она думает, разрешено ли это, и рискнул ли кто-то, даже если запрещено. Желудок снова урчит, причём унизительно громко в полной тишине салона, и так долго, что, к тому времени, как звук затихает, её лицо просто горит. Кирилл весело фыркает. Ей нравится, как звучит его смех, ей нравится, что именно ей удалось вытащить его наружу из этого кокона напряжённости и пафоса. Что-то внутри неё дрожит от гордости, когда он обращает к ней ещё одну настоящую улыбку. — Наверное, пора есть, — говорит он. Место, в которое он её привозит, выглядит как точка сети ресторанов фаст-фуда, но измученная женщина, работающая за кассой, одета как матрёшка, которую Рей видела в сувенирном магазинчике в аэропорту, и она не может понять ни слова из меню, написанного кириллицей. Каждый посетитель поднимает взгляд, когда они заходят, и многие продолжают наблюдать — взглядами суровыми и подозрительными, — пока Кирилл идёт по яркому залу так, будто он владеет этим местом, игнорируя всех людей. Так и должно быть? Она озадачена вопиющим вниманием и стойкостью Кирилла к нему. — Чего хочешь? — Кирилл смотрит на неё, когда они встают в очередь у кассы. — Я… — она хочет перестать укорять себя за то, как мало она понимает здесь, и как она абсолютно не готова к поездке по России. — Мне нравится борщ. Он вскидывает голову, будто бы она ляпнула какую-то ерунду, но потом поджимает губы и кивает. Многие люди, сидящие за пластиковыми столиками, всё ещё смотрят на них. Рей хочет приказать им прекратить — она ненавидит ощущения, которые вызывают их взгляды. Внезапно тяжёлая рука Кирилла ложится на её плечо, полностью закрывая его ладонью. Она озирается на него, готовая поругаться — его губы сжаты в тонкую злую линию. — Встань-ка поближе, — он велит, поставив её так, чтобы она стояла лицом к нему, и его широкое тело скрывает от неё большую часть зала. Люди, стоящие рядом, следят за ними, косясь, но Рей видит, как Кирилл встречает их взгляды своим, очень мрачным, и скоро все упорно притворяются, что парочки рядом с ними не существует. Наступает облегчение, что странно, потому что Рей никогда не испытывала лёгкости, стоя настолько близко с кем-то. — Эй, — говорит она, когда они приближаются к кассе. — М-м, — бормочет он, одной рукой поглаживая её по спине. Ей щекотно, она вздрагивает, отчего он сильнее давит рукой на её узкую спину, прижимая к себе. — Что это за место? — спрашивает она, пытаясь отвлечься от того, как сильно ей нравится такая защита. — Выглядит как фальшивый русский МакДональдс. Он снова улыбается ей по-настоящему. — Русское, то есть, Русское Бистро. Когда в Москве открылся МакДональс, людям понравилось, как быстро и легко готовится здешняя еда, но они хотели чего-то более… русского. И некоторые гении открыли эту сеть. В этой стране многое изменилось, — он делает паузу. — Многое меняется. Выражение его лица становится задумчивым, словно он потерялся в воспоминаниях. Рей не совсем понимает, что ей следует ответить, Нью-Йорк — город перемен, а она ещё и семьи меняла, как перчатки, так что перемены — всё, чем она живёт. И, тем не менее, ей думается, что она может понять. Её жизнь полна сумятицы — большинство перемен не привели ни к чему хорошему. Иногда приводили. Как карты выпадут. Пока они ждут, она рассуждает о детстве Кирилла. Был ли он счастлив? Была ли у него собака? А были ли родители, которые его любили? Рей думает, нравятся ли ему разительные метаморфозы, которые происходят с его страной. Она позволяет себе помечтать о том, как они отдыхают вместе где-нибудь в тиши, узнавая друг друга ближе. Он мог бы рассказать о татуировках на своих пальцах, конечно, но и о других вещах тоже. Например, как он научился так говорить по-английски практически без акцента, где он был всю её жизнь, как ему пришлась на взгляд её промежность — мерзко ли ему было или интересно? — Уверена, что хочешь борщ? — спрашивает Кирилл, вырывая её из размышлений. Они дошли до кассы. Рей пожимает плечами, надеясь, что никто не заметит её смущения. Здесь замечательно пахнет — с кухни несёт жаренным мясом и выпечкой, но она не имеет ни малейшего понятия, что заказать. — Мы можем заказать что-нибудь другое. Попробуй, — он смотрит на неё, как будто понимает, как будто знает о каждой мысли, которая вызывала у неё стыд или унижение. Это уже слишком. Пытаясь скрыться от его чрезмерной заботы, она отвечает: — Я найду нам место. — Я приметил одно позади, — говорит он, поворачивая голову в том направлении, куда ей нужно посмотреть. Она снова чувствует на себе враждебные взгляды, как только идёт в ту сторону, но, едва втиснувшись в самую дальнюю кабинку, спиной к стене, она одаривает их ответным взглядом, как это делал Кирилл, и тогда они все, сдавшись, возвращаются к своим порциям. Спустя пару минут он присоединяется к Рей и ставит перед ней поднос, уставленный ароматно пахнущей едой. — Что я тебе за это должна? — спрашивает она, улыбаясь. Он падает на своё место в кабинке, как ей кажется, со слегка выпученными глазами, а затем наклоняется к столу. — Что ты — имеешь — в виду? — спрашивает он низким тоном, подбирая каждое слово с особой осторожностью. И он не моргает. Она не уверена, дышит ли он вообще. — За еду? — Рей не понимает, в чём суть проблемы, не может понять, почему он… его глаза прослеживают дорожку вниз по её груди под свитером и — ой. Ой! Вот блядь. Вот блядь. Паникуя, она выпаливает: — Рубли! Деньги! Я о деньгах. Не о… чём-то другом. — А, — отвечает он, откидываясь обратно на спинку. Пальцами он причёсывает свои тёмные волосы, выпускает наружу тяжёлый вздох. — Рубли. За… еду. Нет, нет. Не надо денег. Ты моя гостья. Мгновение между ними висит неловкость, они смотрят друг на друга. Рей знает, о чём он подумал, и Кирилл знает, что она знает, и они оба запутались из-за этого недоразумения. Он вытаскивает их из этой нелепой ситуации. — Это пельмени, — говорит он, указывая на тарелочку жаренных клёцок золотого оттенка. — Голубцы — рулеты из капусты, — они в чаше, две порции под рыжим соусом. — Закуски — салат, маринованные овощи, сыр, сало. Напитки — они хороши, — он смотрит на неё, проверяя её настроение. Рей старается улыбнуться. Он улыбается в ответ. — Квас, — кивком Кирилл указывает на небольшой стакан рядом с рукой Рей, который наполнен янтарной жидкостью. — Его делают из злаков, он сладкий. Безалкогольный. И, конечно, — очередь доходит до тарелки густого красного супа со свеклой, — борщ. — Целый шведский стол, — бормочет Рей. — Спасибо. Какое-то время царит безмятежная тишина, они оба рады отсутствию разговоров во время еды. Еда здесь — невероятное смешение соленого, пряного и кислого, и Рей понимает, что, может быть, Россия не так уж и плоха. Наконец, когда живот набит до отвала и она не сможет сделать лишний укус, девушка отрывается от своей тарелки. Кирилл наблюдает за ней. Как долго же он сидит, закончив свой обед, словно в первом ряду, наслаждаясь видом того, как она чавкает? Она хмурится, глядя на свои руки — жирные от сала и пельменей. На свитере осталось пятно от соуса. Какой же она поросёнок. — Эм, — начинает она, пытаясь придать себе достойный вид, пока возится с кучей салфеток, вытирая пальцы. — Я тут думаю о своей машине. Может, мне… — Что? — кажется, он с трудом отводит взгляд от её рук, словно выходя из оцепенения. — Нет. Нахер машину, и нахер тех мошенников. Они тебе ни копейки назад не отдадут, какой бы там ни был ущерб. Было бы у меня свободное время, я бы позаботился обо всем, но… — О чём это ты позаботился бы? Она хочет уточнить, как бы он не старался обойти её вопросы, потому что очень нехорошее предчувствие мучает её — машина, костюм, татуировки, безошибочная властность в его тоне, и то, что первым делом он подумал, что она предлагала ему своё тело за еду… — Ничего, я просто… помочь тебе хотел. Переводить. Чтобы с ними разговаривать, — спешит он убедить её. Боже, — думает Рей. — Я же вообще его не знаю. И всё же. Возможно, она знает. Чуть-чуть. Рей кажется, что Кирилла окружает атмосфера уныния, скрытое одиночество, которое она очень хорошо понимает. В этом смысле они могут быть родственными душами. И, более того, она его хочет, хочет, чтобы он её касался, чтобы он продолжал смотреть на неё, как на богиню. Это не хорошо.

***

К тому времени, как они добираются до Вологды, на улице уже довольно долгое время темно. Рей тихо сопит, свернувшись на соседнем сидении, а Кирилл пока не хочет её будить. Даже если она сумеет разглядеть хоть что-то за дальними городскими огнями, вряд ли её это впечатлит. Вологда, по его мнению, обыкновенное подобие Москвы, такое старое, что уже давно крошится, изуродованное неумолимыми Советами при индустриализации. Сквозь ночной туман Кирилл может рассмотреть дым от заводов, вздымающийся из множества труб, торчащих позади церковных куполов. При свете дня, он думает, они могли бы разглядеть мусор и маслянистую пленку, которые ныне плывут по некогда чистой реке Вологде. Он поглядывает на Рей. Она спит так умиротворенно — ему приятен тот факт, что она опустила свои стены и позволила ему видеть себя такой уязвимой. А ещё он немного завидует. Что бы он отдал за одну ночку спокойного сна? Кирилл вздрагивает. День был действительно странный. Он не может сказать, что был несчастлив, ведь он встретился с этим самородком, но ему и тяжело — её присутствие и пугливый вид новы, между ними осталось много невысказанных вещей, которые всё обостряют, они говорят на разных языках и воспитывались в разных культурах, а ещё между ними нарастает трепещущее притяжение. У него к ней есть вопросы, задать которые он трусит. Ты меня боишься? А когда перестанешь? А ты веришь в Бога, в брак, в долго-и-счастливо? Счастливое ли детство у тебя было и, если было, то какое? Хочешь детей? Пухлых весёлых малышей с чёрным пушком на голове и далеко посаженными ореховыми глазами? Боже. Несбыточные надежды — его главнейший враг. Очнувшись, он видит, что уже подъезжает к площади Бабушкина — там находится железнодорожный вокзал Вологды. Он паркуется напротив здания в цвет мятного леденца, глядя, как снежинки опускаются на лобовое стекло. В конце концов, он поворачивается к Рей. Он отстранял этот момент столько, сколько мог. — Ирочка, — шепчет он. Её веки вздрагивают, глаза вращаются туда-сюда, она досматривает последний сон, пока не моргает, слишком внезапно. Улыбка, которой она одаривает его, неаккуратная и застенчивая, а затем она зевает, издавая щебечущий звук. Оглядываясь, она слегка пугается. — Мы уже приехали? — голос её ещё тихий спросонья. Не дай ей уйти. Так думает Кирилл, глядя на её ровный носик, мягкие щёки и кошачий прищур глаз. Он знает, что его заоблачные мечты неисполнимы, но ведь одна единственная ночь — вполне. Они могут провести вместе одну ночь. — Можем не торопиться, — отвечает он. — Я сниму номер в гостинице. Сегодня вообще может не быть поезда. Останься… останься со мной. А завтра поедешь в Архангельск. Я тебя выручу, я сам тебя отвезу. Только… Дай мне тебя коснуться. Она пялится на него с отвисшей челюстью. Её розовые губы приоткрыты, сквозь них со свистом втягивается воздух. Кирилл, ты дебил. Он смотрит на свои бледные руки, лежащие на руле и коробке передач. Она заметила татуировки, очевидно, что обиделась, когда он тупанул в Русском Бистро, и она совершенно точно заметила, как люди на него пялятся, ожидая, что он в любой момент начнет жестокую резню. С чего ей с ним оставаться? Рей ещё ничего не ответила, так что он решается на один полный надежды взгляд в её сторону. В какую-то секунду он успевает запаниковать, когда не может с уверенностью сказать, дышит она или нет, но понимает, что она просто сильно-сильно задумалась. — Не думай, что ты мне что-то должна, — добавляет он, решив закопать себя ещё глубже. — Просто если ты захочешь… — Давай, — Рей кивает, этот жест едва уловим. Она кладёт свою худую ладошку поверх его на коробке передач. Они смотрят друг на друга, её взгляд мягкий и ясный. Она вздыхает. — Я хочу.

***

Она не должна была соглашаться. Рей понимает это — она же не тупица. Она пересекла ту грань, которую сама начертила, за которую цеплялась всю свою сознательную жизнь, сохраняя безопасную дистанцию, чтобы иметь возможность следить за действиями людей. Хотел бы ты меня трахнуть, если бы знал, какая я двинутая? Эта мысль бьётся в голове Рей, пока Кирилл везёт её по тихим заснеженным улицам Вологды. Освещение от уличных огней, вспыхивая, меняет его лицо — вот он стеснительный мальчик, теперь полу-зверь, сейчас его черты лица стали царскими, и вот он ходячая загадка, — и волнительный трепет в предвкушении того, на что она согласилась, заставляет сердце Рей колотиться. Ты хочешь только моё тело или только лицо? Ты хоть когда-нибудь хотел меня, то, что я из себя представляю на самом деле? Даже Финн и По, её лучшие друзья, годами добивались того, чтобы перейти грань. И они терпеливо ждали, заботились о ней, пока она не стала готова, отчасти потому она их и подпустила, приняла безоговорочно. То же самое было с Люком. А эти отношения слёту зашли. Рей нужно время, оно ей всегда требовалось. Её подводили, забывали каждый раз, когда она уже начинала любить приёмную семью, и возвращали обратно в приют, это происходило всегда, и происходило слишком часто. С годами ей стало трудно доверять. Так что — нет. Нет ничего нормального в её импульсивном решении. И, тем не менее, она здесь. Она Кирилла знает даже меньше двенадцати часов и при этом позволяет ему везти себя в отель. И, если быть честной с собой, Рей признаётся себе, что она, наверное, позволит ему всё, чего он захочет, когда они туда приедут. Если он и дальше будет так на неё смотреть. Почему? Почему ей так хочется ему верить? Он высокий, красивый, и её давно никто не касался. По тем же причинам она могла плюнуть на предосторожность и переспать с любым незнакомцем, но это не причины, по которым можно кому-то верить. Кажется, она знает. Рей весь день провела с ним, изучая его выразительные черты, внимательно слушая его короткие рассказы, глядя на его поджатые губы, дёргающийся левый глаз, бледнеющие костяшки, когда он, спрашивая о чём-то, сжимает руки в кулаки. Может быть, это безумие или дурачество, но она ему верит, потому что хочет верить, потому что считает, что эти мелочи выдают его истинное отношение к ней. И верит ему, когда он говорит, что она ему ничего не должна, что это не какая-то сделка, что он её не использует. И потому что она ощущает его одиночество — оно взывает к её собственному. Вот и всё. Напряжение между ними густое, тишина грузит, Рей так потеет, что уже впору плавать, пока он паркует машину и они топают через сугроб к входу в гостиницу. Внутри царит некое ветхое величие, как в заброшенном особняке. В холле холодно, с трёхэтажных потолков слоится штукатурка, а огромные увешанные кристаллами люстры покрыты завесой пыли, такой толстой, что она может разглядеть её отсюда, от стойки. Женщина весьма почтенного возраста недобро глазеет на них, но берёт деньги Кирилла и даёт ему ключ, а потом… Уже неважно, потому что он берет её за руку. Ведёт по укрытой ковром большой лестнице, вдоль длинного коридора и бесконечного числа пронумерованных дверей, спеша так сильно, что на каждый его шаг Рей приходится делать два больших, она едва ли не бежит, чтобы за ним поспеть. Из груди вырывается нервный смешок, когда он застывает перед одной из дверей — это безумие, все слишком поспешно, это либо худшее, либо лучшее решение в её жизни, — а ключ уже в замке, они перешагивают через порожек в комнату, где всё обставлено в той же манере увядшего аристократизма… Кирилл осторожно опускает их вещи, включает тусклую лампочку, а затем идёт на неё, вжимая спиной в дверь. — Моя нежная девочка, — бормочет он, пленив её взглядом и втискивая колено между её бёдер. Она не понимает, что он сказал, но это неважно, потому что она знает тон комплиментов. Подняв руку, Рей заправляет за ухо его волосы. — Кирилл, — скребёт ногтями по затылку. — Иди ко мне. Рей уверена, что где-то во вселенной есть летописец, который сейчас составляет внушительный список причин, почему это всё — плохая идея, и ждёт Судного дня, чтобы, когда он наступит, бросить этот список ей в лицо. Но чёрные от похоти глаза Кирилла взглядом опускаются к её губам, затем и его губы следуют за взглядом, и, честно? Этого легкого прикосновения их губ — невинного первого поцелуя, — хватает, чтобы затмить каждый пункт этого дурацкого списка. Его руки опускаются на её бёдра, приподнимают так, чтобы её руки были на одном уровне с его плечами, и чтобы она могла вскарабкаться на него, прямо как представляла этим утром. Какая-то часть неё знает: она была так напряжена весь день, потому что с того самого момента, как он вышел из машины, она хотела, чтобы всё закончилось вот так. Она практически прибита к двери комнаты, чувствует тепло его крепкого тела и его твёрдый член, который трётся об её одежду. Его губы терзают её собственные, целомудренные поцелуи опьяняют, потому что он совсем не целомудренно толкается в неё бёдрами. — Кирилл, — повторяет она и стонет ему в рот. Ей хочется большего, чем обжимания и прелюдии — её киска уже течет, нутро сжимается, под нижним бельем все сильнее пышет жар. Она хочет, чтобы он целовал ее так, как трахал — так, как ей это сейчас нужно. — Да, милая, да, — выдыхает он. И прикусывает её нижнюю губу, из-за чего она дёргает бёдрами, притягивая его к себе ближе. Их языки встречаются, скользкие касания этих мышц всегда казались ей в какой-то степени нелепыми, но сейчас она может кончить только от этого. От сухих толчков в холодном номере отеля посреди глуши с этим прелестным гигантом, который ухаживает за ней, будто бы она — ответ на вопросы, над которыми он устал ломать голову. Кирилл откидывается назад, сжимая её бёдра так, будто бы она ничего не весит. Она недовольно стонет, раздаётся горловой жадный рык, который вынуждает его ухмыльнуться. Но прежде, чем она успевает снова прижаться к нему, он разворачивается, шагает через всю комнату и бросает её на низкую кровать королевского размера. Он стоит у изножья кровати, его зрачки расширены. Брюки натянуты в паху, но он, похоже, ни капли этого не стыдится. Тяжело дыша, он снимает пиджак и кивает на её бомбер. — Сними это. И свитер, и футболку, и лифчик тоже, — хрипит он. — Всё снимай. Я хочу увидеть твои прелестные сиськи. У Рей в кармане нет англо-русского словарика, но она и так понимает, что он имеет в виду. Вскакивая на колени, она рывком стягивает слои одежды, пока не остаётся нагой — слабой, выставленной ему на обозрение. В комнате холодно, кожа покрывается мурашками. Её соски каменеют, глаза Кирилла прикованы к ним. Он оседает на кровать. Рей мечтает, чтобы он снял свою рубашку прежде, чем ей придется об этом просить, пока его большая рука ложится ей на спину, вынуждая выгнуться, а потом он обхватывает её сосок своими губами. — Ах, — произносит она, потому что сейчас не способна на красноречие. Пальцами она зарывается в его волосы до корней и мягко тянет, пока он не падает на пятки, усаживая её на одно свое колено, и продолжает целовать её грудь. Трение восхитительно. Шов джинс трётся об её клитор, пока она мерно покачивается в его руках. Одна грудь согрета его ладонью, другая — его ртом. Жар, исходящий от него, и его рука, придерживающая за спину, ограждают от прохлады номера. Проведя рукой по рукаву из шелка и хлопка, что покрывает его бицепс, Рей сильно вжимается в него. Она скоро кончит — уже вот-вот. Её напряжённые мышцы потряхивает, удовольствие разносится от её нутра до кончиков пальцев, пока она взлетает всё выше, и выше, и выше… — Я хотел тебя весь день, — бормочет Кирилл ей в ключицу, она всем телом резонирует от его голоса, глубокого и шелестящего, как гравий. Поцелуями он поднимается выше, а затем хватает её за шею своими полными губами. Она опять не знает, что он ей сказал. Они сталкиваются грудными клетками, садясь под новым углом. Ощущение его языка, скользящего по чувствительной коже за её ухом, твердость его грудных мышц и гладкой рубашки напротив её груди, движения её бедер, трение её комочка нервов о его бедро — и она взлетает. — Ох… чёрт… — Отлично, милая, — урчит он ей на ухо. — Просто отлично. Иди ко мне, милашка. Её киска пульсирует, снова и снова. Рей кладёт дрожащие ладошки на его щетинистые щёки, увлекая его в небрежный поцелуй. Оргазм резкий, яркий, захлёстывающий её волнами, отчего она всхлипывает. А когда отпускает, создаётся ощущение, что она опускается в тёплую ванну, её тело теперь становится ватным в его руках. — Боже, — Кирилл, целуя её в изгиб губ, в одну щёку, а потом в другую, в веки прикрытых глаз. — Ну что ты за подарок. Она хочет спросить, что это значит, но, прежде чем может, их прелюдия прерывается громким звоном церковных колоколов. — А? — произносит Рей. — Не поздновато ли? Кирилл напрягается. Его руки обвивают её спину и притягивают к нему вплотную, будто он напуганный ребенок, а она его любимая игрушка. — Блядь. Открыв глаза, она сталкивается со взглядом Кирилла. Он сопит, его ноздри снова раздуваются от раздражённого дыхания. — Полунощница. Ночная служба в церкви. Уже полночь. Я… блядь… я счёт времени потерял, — ворчит он. Опускает лицо обратно к её шее, лаская цветущий засос, который оставил там, прежде чем начать отстраняться. — Что… что… — она пытается говорить, но её душит ужас, горячий стыд иглами пронзает её сквозь сонливую завесу от оргазма. Нет, нет, нет. Не уходи, я же только тебя пустила. Не поступай так со мной, только не ты, я тебя едва знаю, но я могу… Слёзы текут по щекам, непрошеные, но беспрерывные. — Не делай этого, — её голос ломается. — Мне нужно идти, — отвечает он, поворачиваясь к ней спиной, пока натягивает пиджак, затем тяжёлое пальто и кожаные перчатки, которые он достает из своего чемодана. Она видит, как он пытается натянуть брюки, всё ещё натянутые в паху, и это выглядело бы смешно, если бы она не была чертовски ошеломлена. Он возвращается, приближаясь к ней. Она скрещивает руки на груди, а когда он наклоняется, намеренный поцеловать её, Рей падает на кровать, пытаясь уклониться. Она ползёт назад, на другую сторону кровати, где и спотыкается. Вставая, Рей вскидывает подбородок, отчаянно стараясь казаться не дешёвкой, не использованной. — Кирилл, что за… хрень? — выпаливает она дрожащим голосом. — Я… Кажется, она видит, но нет, быть не может — неужели раскаяние? Огорчение? Что-то гложет его, это видно по сгорбленным плечам, по тому, как опять дёргается его левый глаз, как он сжимает кулаки в кожаных перчатках, сидя на своей стороне. — Я должен сделать свою работу, — наконец, говорит он. Рей дёргает свой свитер, поднимая его с пола, а затем опять скрещивает руки на груди. — Пожалуйста, Ирочка, попрощайся со мной. Как следует. — Да пошёл ты. Поражённый вздох срывается с его губ. С тех, которые пять минут назад касались моей груди, — думает она, чувствуя себя на грани истерики. — Пожалуйста, — он тянет к ней руку, манит пальцами. — Я вернусь через час. Максимум, через два. Ты пока поспишь, а проснёшься уже в моих руках. Её сопротивление длится уже так долго, что Рей, лишённая тепла его тела, начинает дрожать. Он не отводит умоляющего взгляда. Он расстроен, — понимает она. — Он не хочет так уходить — чтобы я на него злилась. Может, он просто один из тех, которые ищут, куда присунуть, но Рей думает, что в его глазах видно глубокое несчастье, он всё так же не опускает рук. Будто бы он хотел не только секса, когда привёз её сюда. Так что Рей сдаётся. Она ползёт обратно в его объятия и, да, её слегка пугает то, с какой скоростью она его простила. Она же его не знает. Куда он вообще уходит? Наверняка там замешан криминал, в этих его делах, но… — Я не умею говорить, — бормочет он ей на ухо. Она считает, что он так извиняется. — Ты мог бы упомянуть эту секретную ночную встречу, когда вёз меня сюда, — ворчит Рей. — Да, мог бы. Но вдруг ты бы тогда сказала «нет»? — Кирилл… Он находит её губы своими, возвращаясь к целомудренным поцелуям. — Я расскажу тебе всё, что ты захочешь узнать обо мне, если ты будешь в этой комнате, будешь ждать в этой кровати, когда я вернусь, — произносит он совершенно серьёзно. — Хорошо, — отвечает Рей. Она знает, что уступает ему, но ей хочется верить, что его обещание даст ей что-то взамен. — Я останусь. Но… — Что? Что не так, милая? — Здесь холодно, — капризно тянет она. Кирилл фыркает от смеха. — Здесь всегда холодно — у них батареи дерьмовые. Но в этом городе не особо большой выбор гостиниц, к нашему с тобой несчастью, — он отпускает её, уходит к своему чемодану и возвращается с чем-то пушистым в руке. Это одна из этих русских шапок. Сделанная из мягкого шелковистого светлого меха, который покрывает и уши, поднятые и подвязанные сверху, она опускается до носа Рей, когда Кирилл надевает её на голову девушки. — Тебе идёт, — говорит он, еле скрывая веселье в тоне. — Ха. Она поправляет убор, выпрямляя спину, чтобы шапка не съезжала ей на лоб. — Это ушанка — национальной головной убор, очень тёплый. — Хорошая вещь, — говорит Рей, внезапно застенчиво. Может быть, её смущает его взгляд, а может, её лимит импульсивности на сегодня исчерпан. Она зевает, обнимает его ещё раз. Рей просто хочет ещё разок окунуться в его тепло и запах чистой зимы. — Мой волчонок, — говорит он, укладывая подбородок ей на макушку. — М-м-м? — Ты похожа на волчонка, — его пальцы поднимают её за подбородок, чтобы он мог снова поцеловать её, и, судя по выражению его лица, этот поцелуй — последний перед его уходом. — Спи, — шепчет он. — Я скоро вернусь. Рей кивает. — Уж вернись.