В пределах исповедальни

       Как только пробило пять тридцать утра, святой отец чуть сменил позу своего покаяния. В его руках, почти что рассыпаясь, лежал толстенький молитвослов, чей переплет заметно исхудал из-за отсутствия страниц, а корочка по уголкам была стерта. Святой отец Азирафэль никогда бы не позволил, а точнее, не посмел бы, отложить такую старинную реликвию. Пользоваться ей — означало внимать частичкам прошлого, чувствовать их в руках и сознании, которое всецело было направлено на общение с Богом. Комнатка, в которой он молился, отличалась от всех известных «келий» огромным количеством таких же старинных книг, где некоторые из них даже не были связаны с религией, но святой отец держал их на крепких полках, не собираясь менять ни на что прочее. Туда входили и законы целибата, обрамленные золотой тесьмой, содержащие слишком жестокие слова для ищущих спокойствие. Не создавать семью, не мыслить ни о ком в таком роде, не поддаваться мирским страстям. Помимо жестких законов, были и простые истории людей, путешествующих по миру и делающих добрые поступки. Азирафэль никогда не перестанет надеяться, что когда-нибудь сможет отправиться по земному шару в поисках нового и спокойного. Не то чтобы жизнь под целибатом была сложной, она была скорее одинокой и отчужденной, как жизнь отшельника, который заперт в квартире, а не в пещере густого леса. Однако сейчас нечто отвлекло падре, который, устало отложив книгу, чуть ниже осел на обитом кресле. Нечто было воспоминаниями о прошлом, когда он гулял по набережной города в обычном гражданском одеянии. Тогда он покормил здешних уток, купил себе небольшой рожок мороженого и удовлетворенно пошел в небольшое кафе, расположившееся в центре города, находящемся в постоянном движении. Но на удивление именно здесь было так спокойно, что чашечка чая могла стать самым лучшим началом дня. Азирафэль любил это затишье. Слышно было тиканье часов, глухое звяканье посуды, а также здесь подавали его самые любимые блинчики с малиновым джемом. Святой отец очень полюбил это уютное кафе. Несмотря на его и так пухлую фигурку, еда оставалась его слабостью. Свежие, только что снятые со сковородки блинчики, политые яблочным сиропом и малиновым джемом, постоянно вызывали у него нехилый аппетит — уж что, а еда была одним из немногих его мирских грехов, на которые он, по своей натуре, закрывал глаза. Он ведь не убийца, не изменник и не сквернослов, так неужели блинчики несколько раз в неделю способны довести его до ворот ада? Скорее нет. Обстановка помещения также нравилась святому отцу не меньше предлагаемого меню — у каждого столика были аккуратно продвинуты стулья, обитые разноцветной тканью. Резвые официанты с утра расставляли на каждом столе цветы поверх чистой скатерти, выкроенной в виде геометрических фигур. На стенах блестели небольшие светильники, отбрасывающие длинные лучи, особенно в вечернее время. Именно в такое время падре предпочитал ютиться у дальнего столика, между проходом на кухню и фанерной стеной, разделяющий его от остальных посетителей. Он мог вдоволь накушаться и заодно прочесть новый том рассказов. Его знали в этом заведении все. На неделе он часто заглядывал: то выпить чашечку мятного чая, то с удовольствием умять новинку — блинчики с ванилью. Из темного одеяния он становился обычным мужчиной в светлом костюме с жилеткой, дополненной коричнево-матовым бантиком и воротничком. Костюм святого отца был скромен, но в то же время изящен и прост. Другие же не догадывались, что за этим утонченным мужчиной с короткими светлыми вьющимися волосами скрывается наставник и праведник. Его воспринимали совсем иначе, и создавал он впечатление мужчины, вовсе не скованного по рукам и ногам цепями целибата. В этот день падре собирался прочесть за вечерним ужином главу-другую книги. У него на завтра не было запланировано серьезных дел, надо было лишь утром заскочить в храм, но туда он пойдет не спеша, успея еще прогуляться по набережной, встретить ранний и подоспевший к его приходу рассвет, растекающийся на юге города. Когда подует ветерок, святой отец лишь плотнее закутается в пиджак и потрусит к католической церкви, где его уже будет дожидаться главный священник, посматривая на него немного сердито. Ведь Азирафэль опять опоздает. — Я могу присоединиться? — голос со стороны оборвал поток мыслей Азирафэля. Сам незнакомец был под стать тембру голоса — высокий, худощавый. Его рыжие длинные волосы особо выделялись на лице, очерченном острыми скулами и скрывающим взгляд за круглыми темными очками. И почему его занесло именно за стол святого отца? — Я буду не против хорошей компании на этот вечер, — улыбнувшись, добродушно сказал Азирафэль. Когда он улыбался, то на его лице появлялись маленькие морщинки, повторяющие изгибы губ. Очень странно, но этим и заинтересовались глаза незнакомца, все же, пока на нем очки, куда он смотрит, не было видно. Как будто сейчас ему представился шанс изучить этого человека ближе, так, как если бы раньше он все время наблюдал со стороны. Признаться, святому отцу стало дико интересно это общение буквально через несколько минут. Кроули был ему интересен как человек, решивший внезапно присоединиться к его целибатному одиночеству. Может, Азирафэль увидел прообраз Иисуса в этом человеке, а может, ему показался ангел неземной с огненно-рыжей шевелюрой, но, смотря на этого мужчину, святой отец ощущал прилив крови к лицу, потому что знакомство казалось ему судьбоносным. Нескоро, но к ним запоздало подошел официант, спрашивая: — Что закажете? Спросить у падре о том, что ему как обычно, теперь было неуместно — он был сегодня не один. Официант, конечно, удивился внезапному «неодиночеству» Азирафэля, однако по рабочему долгу не подал вида, но тот, вовсе не стесняясь этого, тут же ответил: — Мне как обычно, — когда он говорил, то всегда добавлял улыбку, отчего слова наполнялись таким светом, что к нему тянулись все, — А вот… кхм… — тут он сделал паузу за незнанием имени своего соседа. — Энтони Кроули, — подсказал мужчина, сев рядом, тут же закидывая ногу на ногу, — На ваш вкус. — А моему партнеру на этот вечер, — Азирафэль был таким чистым, что и не заметил, как странно прозвучали эти слова, — блинчики с корицей и чай с лимоном. — Будет через десять минут, — на этот раз официант улыбнулся святому отцу так искренне, что у обычного человека не осталось бы и сомнения — это значило лишь удачно провести вечер вдвоём, переместившись потом далеко за пределы кафе, в то время как Азирафэль ни о чем таком и не подумал. Будто бы работающим здесь уже давно была известна тайна, которую они бы хотели раскрыть наивному мужчине, да вот все же молчат и смотрят, что из этого выйдет. Кроули поднял голову, а священник увидел свое расплывчатое отражение в темных очках, однако через несколько секунд Энтони их приспустил, открывая свои ярко желтые глаза, которые оставили отпечаток на легких светлых завитушках волос. Скорее, следы можно было увидеть лишь в ночное время, они бы светились, как фосфор — ядовитый и в то же время волшебный. Казалось, что им и слов не надо, за них все скажет мимика. Азирафэлю было неловко, ведь не каждый день его так упорно сканировали. Сейчас у него и закралось то ощущение, что для Кроули он вовсе не незнакомец, и тот уже давно за ним наблюдал. — Смотрю, вы тут часто появляетесь, — приметил Кроули. Он еще более изогнулся, одной рукой облокачиваясь на правую сторону спинки стула. Его развязаные манеры еще больше смутили и без того смущенного святого отца, а также подтвердили некоторые подозрения. — Да, ведь здесь подают самые отменные блинчики, — он сказал это с неким благоговением над блинами. Порой стоило бы засомневаться в том, верит ли он в Бога или в блины. — Но, помимо блинов, здесь есть самое шикарное вино, вы же не откажетесь? — он махнул официанту и резко бросил новый заказ на белое полусладкое и два бокала — для самого Энтони Кроули и его новоиспеченного собеседника. Заметив легкий смущенный кивок мужчины напротив, он, полностью удовлетворенный собой, продолжил говорить. — А как обращаться к вам? — Азирафэль, — мягко ответил падре. — Как ангел? — переспросил Кроули. — Примерно так. Но святое писание не рекомендует давать людям имена ангелов. — Тогда проще будет звать просто ангел, а вы меня просто Кроули. Договорились? — он протянул руку «ангелу», и Азирафэлю пришлось ее пожать. — И почему же вам дали такое имя?       Ответ был так прост. Ответ был на ладони. — Потому что я похож на ангела, — не затягивая, ответил святой отец. И правда, этого не надо было скрывать, стоило лишь на близком расстоянии рассмотреть его светлые волосы, мягкие черты лица, мягкие изгибы тела — все веяло простотой и чистотой. Незамысловатые узоры на его воротничке, очень миловидно-симпатичный бантик — все в Азирафэле говорило о чистейшей девственной красоте, будто бы незапятнанный родник с кристальной водой, содержащий в себе, еще не истраченные, запасы минералов и полезных веществ. Он ассоциировался с дивой прекрасной красоты, которую возносили вверх, поклоняясь ее божественной сущности. Так началось их знакомство, когда еще не было известно друг о друге почти ничего, кроме имен и легкой ассоциации Энтони Кроули, что Азирафэль — ангел. Святой отец помнил — алкоголь считается одним из грехов. Этот напиток, вызывающий реакцию тела в несвойственной ему форме, в католичестве считался опасным. Одно дело причастие — то вино было благословлено самим духом. Однако Азирафэль был так искушен в страстях людей, что возможность выпить за вечер бутылочку не вызывала в нем никаких мук совести. Если припомнить, почему же он стал священником, то стоит упомянуть, что он просто хотел творить добрые поступки и общаться с Богом, но для того, чтобы все это осуществить, ему выдвинули так много условий. Одно из правил запрещало принимать алкоголь вне причастия, но, как видно, святой отец не особо ему и следовал. Когда им принесли вино в вытянутой стеклянной бутылке, то Кроули взял все на себя. Он разлил его на два бокала с такой же дерзостью в движениях, коя всегда сквозила, представляя Азирафэлю хоть немногое о его характере. Все, что он узнал за получасовое общение — Энтони Кроули очень искусен в беседах, с ним можно легко потеряться и уйти совершенно в другую сторону общения. Будто бы Энтони стремился увести святого отца за границу чего-то странного и нечеловеческого, развратного и запретного, потому что в словах, мимике и жестах сквозил неприкрытый звериный интерес. Иронично и то, что Азирафэль ничего не замечал, а может, делал вид, что не видит. Именно слепая невинность священника доставляла огненно-яростному Энтони больше всего боли. Не он обжигал огнем, а на нем оставляли ожоги. Падре улыбался и вел милую спокойную беседу, что казалось со стороны, но в душе он изнывал по простым житейским разговорам, по сплетням и слухам, по новостям из других стран и по жаркой погоде на юге. И все это отдавал ему Кроули. Рассказывал, делился и не жалел своего внимание на Азирафэля. Он мог отдать ему все и даже более, отдать то, что другие мечтали бы оставить себе, а именно — внимание и время. Если спросить самых опытных житейских мудрецов, что самое важное от человека может получить человек, то ответ будет один — внимание, единственный ресурс, завязанный на времени. Уделяешь время, значит, внимаешь, если внимаешь, то интересуешься, а если тебе кто-то интересен, значит — это чувства. Чувства Кроули назывались многогодовой любовью, которую он держал в себе и ждал чего-нибудь. Чувства, проверенные годами, теперь после знакомства могли пережить абсолютно все. — А ты знал ангел, что если пересечь пустыню на верблюде, то в конце пути можно увидеть самый прекрасный огненно-алый рассвет? — Энтони с горящими глазами посмотрел на Азирафэля. Они вместе выпили уже не один бокал. Святой отец был слегка пьян, это выражалось в покрасневших щеках и плохой координации, а также разговоры о блинчиках стали заводиться гораздо чаще. — Это так необычно, Кроули. Я не знал об этом, но если бы мне удалось это увидеть, то я был бы самым счастливым на земле, — падре на миг представил, как встречает утро не в темной комнате своего полумонастырского угодья, а на природе, далеко от городской суеты. — Мы могли бы туда поехать, — внезапно предложил Энтони. — Кроули, я… — не могу — собирался ответить святой отец. На самом деле, он хотел бы, но не мог. Он мог еще позволить себе чтение книг, вместо молитв; вечер в блинной, а не коленопреклоненное покаяние — но, невзирая на все, в приходе он оставался самым добрым и любимым всеми прихожанами католическим священником. И прозвище, что дал ему до недавнего времени незнакомец, очень ему подходило. — Разве не потому, ты каждый вечер сидишь за этим столиком? — заметил мужчина. Его целью было заставить Азирафэля задуматься о том, что будет, если он сбежит от целибата, что станет, если он обретет свободу. Пусть он и будет эгоистом, но хотя бы попытается увлечь святого отца на свою сторону. — Но откуда ты знаешь, Кроули, ты следил за мной? — Азирафэль удивленно посмотрел на него. — Я тоже часто прихожу в эту блинную, — прозвучало признание. — Но зачем? — ничего не понимающий падре продолжал выглядеть беспомощно наивно. — Ради тебя, ангел, — Кроули посмотрел ему в глаза, наблюдая за тем, как меняется выражение лица Азирафэля, как тот сначала удивленно, а потом немного нервно закусил губу, подгибая сильнее ноги под столом. — Но я не понимаю тебя, Кроули, — скорее, он не мог в этом себе же и признаться. Принять в сознании то, что, пускай они заговорили только сегодня, но были как будто давно знакомы — и оба это ощущали, только Энтони знал святого отца полностью. Но даже он не обмолвился о его роде деятельности лишь потому, что видел, какую боль доставляет Азирафалю делать то, чего он не хочет. Если бы падре только согласился начать с ним новую жизнь. Порой люди сами не замечают того, как оказываются в ловушке. Они думают, что это лучшая жизнь, но на самом деле — все не так. Лишь некоторые, посмотрев, понимают, что хочется совсем другого этому человеку. Кроули был таковым, он с самого начала все видел, все знал и ничего не говорил. И эта многолетняя ошибка стала для него собственной клеткой, где он был животным на привязи. — Тебе же не нравится эта вся жизнь. Сидеть тут одному, заказывать блинчики, когда можно попробовать столько нового, а ты от всего отказываешься. К чему клонил Кроули? Он пытался переманить на свою сторону святого отца, что старательно делал вид непонимающего. — Не думаю, что мне будет где-то лучше, чем там, где я нахожусь сейчас, — опровергал слова Энтони падре. — Но сам подумай, ангел, — почти умоляющим голосом говорил Кроули. Он дико не мог понять, почему Азирафэль так упорно сопротивляется, — Ты хочешь провести вечность здесь? Ходить по одной и той же набережной, когда можешь каждый день гулять по разным в разных городах, или обедать в единственном кафе? А как же путешествия, что-то новое, разбавленная красками жизнь… — он жестом показал на окно, там начинался дождь, который, будто бы сговорившись с Кроули, осуществлял очередной его злорадный план. — Прости, но нет, я не буду в этом участвовать, — коротко ответил Азирафэль. Кажется, так все просто началось. Чистосердечность и доброта падре могла затопить всех окружающих. Он так разительно отличался от выбранного себе собеседника на этот вечер, что каждый мимо проходящий счел бы их принадлежащих к какой-нибудь малознакомой субкультуре. Кроули выглядел опасно, но завораживающе. Его походка могла сразить наповал, взгляд — лишить дара речи. Мимика на лице настолько различна, что спокойствие Азирафэля и тут было не к месту. Может быть, то, что они пока еще недостаточно знакомы, так повлияло на ответ падре, и надо лишь немного подождать.       Однако они сошлись. Немного странно для окружающих, что такое резкое знакомство могло так быстро перерасти в такое. И произошло это в прошлую пятницу. Буря чувств, неконтролируемые эмоции, а что еще страннее — страсть со стороны Азирафэля — служеника божьего, которому по целибату запрещено иметь с кем-либо связи, кроме как духовные с творцом. Еще один пункт для того, чтобы задуматься об этом на досуге. Они уединились в квартире Кроули. Азирафэль оставил все мысли по поводу того, что этот партнер может быть эгоистичным и злым, что он сделает ему больно, потому что внешность Энтони была настолько обманчивой. Порой Азирафэлю говорили, что из него вышел плохой священник, но он прекрасный и добрый человек — а одно другое дополняет, поэтому в целом было терпимо. А потому сканировать Кроули не было смысла, святой отец заранее отдался ему. Пусть из этого выйдет что-нибудь несуразное, но ему хотелось сейчас это сотворить. Пусть завтра утром, он, как будто ничего не было, зайдет в католический храм, но сейчас он упадет в эту бездну. Предысторией этого всего было то, что за несколько недель блинная сблизила их настолько, что ей стоило вручить в награду какую-нибудь статуэтку «Соединителя сердец». Позаботились об атмосфере все. И официанты, и повара, и администраторы. А ведь они что-то знали, вот теперь и решили тоже действовать. Как оказалось, это Энтони Кроули посещал блинную в те самые дни, когда, укрывшись от всех за дальним столиком, мирно пил чай Азирафэль. Это его желтые глазищи следовали по пятам в темных переулках, когда он добирался домой — в храм, где его ждала пустая и холодная комната, целиком забитая книгами. «Если соединять сердца, то точно навсегда», — гласил бы девиз блинной, где официанты преподнесли им в какой-то вечер бутылку красного вина с великолепным вишневым десертом. Азирафэль был в восторге, святой отец был уже почти в хищных руках Кроули. Уже после сытного ужина были свечи и приглушенный свет, где Азирафэль, смущенно хихикая, позвал Энтони танцевать. Их танец был настолько страстным, что даже, кажется, официантам было неловко в этот момент. А каково было Энтони, ведь он и не думал, что «ангел» способен так его возбуждать, всего лишь мягко помахивая руками и приобнимая за талию. Тогда священник попросил Кроули наклониться и влепил ему долгий чмок в губы, дожидаясь ответа. Ну конечно, как он мог не последовать на такое, потому что танец, как и движения губ, набирал обороты. Энтони ответил ярко и очень заинтересованно, прикусывая губы и хватаясь за волосы своего Азирафэля — как он и думал, они намного прекраснее шелка. Потом они поспешили покинуть место, переместившись к Энтони.       Тогда Азирафэль и полетел в бездну. Падать оказалось высоко и не больно, потому что Кроули помогал раскрыть все болезненное сдерживание своих желаний эти долгие девять лет, как Азирафэль перешел в новый церковный приход. Сначала святой отец упал в руки Кроули, которые с ног до головы обласкали его тело через одежду. А потом Энтони начал ее снимать так, будто это — обряд обольщения — он делал это аккуратно и не спеша, оттягивая бантик, расстегивая пуговицы на жилетке, пробираясь пальцами рук по светловолосой груди. Азирафэль заранее почувствовал в Энтони звериное начало, а сейчас было понятно, что тот медлит — борется с внутренним «я»: либо налететь и содрать с него одежду, либо медленно и ладно обращаться с ним так, будто он действительно ангел. Святой отец собирался прервать эти внутренние мучения. — Кроули, прошу тебя, быстрее, — он умоляюще посмотрел ему в глаза — зрачки тут же сузились, будто это были те самые нужные слова, необходимые для продолжения. — Не пожалей об этом, ангелочек, — предупредил он его, подходя вплотную, беря в свои ладони круглое лицо Азирафэля, — Я буду напорист, — а не могло быть иначе, ведь как можно медленно наслаждаться тем, чего хотел почти всю жизнь. Он действительно оказался очень искушенным в этом деле. Всего за минуту святой отец достиг пика своего наслаждения — его мягкие губы жадно целовали, перебирали язык, и неведомые ощущения ранее перекрыли все пути здравого смысла. Его посадили на кровать, выцеловывая шею и ключицы, перешли к груди — где нежно-розовые ореолы сосков были пленительно обожжены горячим дыханием Кроули. Он сейчас представлял собой пламя, разгорающееся с каждой секундой все ярче. Синее зарево, заливающееся так же, как и рассвет завтра, когда они проснутся вдвоем в одной постели. Эта ночь была самой безумной из всех, что видел и чувствовал Азирафэль. В эту ночь его внутреннее «я» надломилось, заставив в последующие дни пересмотреть все свои взгляды на жизнь, ведь когда Кроули показал ему — чего хочет его тело, святой отец подумал, что порой можно удовлетворять и физические потребности, если они не перекроют духовный мир. Пожалуй, это можно считать личной победой Энтони Кроули. Даже легкие прикосновения вызывали в святом отце стихийную бурю в семь баллов. Он отзывался на все: на поцелуи в губы, наполненные чувственной любовью и звериной страстью; на поспешное раздевание — он тоже в этом участвовал, стягивая со своего партнера брюки с шипами и тяжелый кожаный ремень, обрамленный металлической застежкой; на стоны — потому что Кроули тяжело дышал, будто бы запыхавшись после продолжительного бега, но нет, это все вызывал в нем всего лишь один Азирафэль — святой отец католической церкви. Они навалились друг на друга, как медведи во время борьбы, но это был не спарринг, а воссоединение сердец и душ. Святой отец бы даже сказал, что никогда в жизни физический контакт не оставлял на нем такой отпечаток, как после Кроули, ведь с ним такое было просто невероятным. Увеличенная в несколько раз чувствительность отзывалась на нежной коже падре через его стоны удовольствия, сквозь которые пробивались и просьбы к Энтони. Он внимал и полностью потакал желаниям снизу. Сейчас Энтони Кроули готов был сделать все, в том числе завтра же с утра увезти Азирафэля из этого города далеко, так, чтобы тот не вернулся в храм. Избавившись от одежды, они приступили, как совершенно не знавшие никогда человеческого тепла, изучать друг друга. Азирафэль казался для Энтони чистым и светлым ангелом. Вся его полнота вызывала в нем чувства восхищения и благоговения, улыбка заставляла сердце пропускать удары, завитушки волос — ощущать жар во всем теле. Внешность ангела была дополнением к тем сильным чувствам, возникшим, когда он впервые увидел его в том кафе, где пекут замечательные блинчики. И блины — они так подходили к этому образу, что едва он мог оторвать взгляд от мирно сидящего святого отца, уминающего вместе с блинами вторую книгу за неделю. Отдельное внимание заслуживает его улыбка, сейчас сменившаяся на приоткрытые манящие губы. Кроули казался для Азирафаэля соблазнителем. Тот плод, который так хотелось сорвать и вкусить, ведь после знакомства он тоже потерял свое внутреннее спокойствие. Ждать встречи в блинной и не насыщаться по причине их краткости, а потом надеяться встретиться снова — так прожил святой отец много времени, до сегодняшнего момента. Момента истины, момента близости, когда точно не удастся избежать взгляда другого, посмотрев в сторону, когда партнеры открыты друг для друга как никогда раньше. И если Азирафэль посмотрит в жёлтые глаза — то никогда не вернется в реальный мир, потому что не грех утонуть в этой солнечной желтизне, помноженной на насыщенные красные оттенки волос, спадающих совсем близко к его лицу. Кроули напирал. Он давно перешел на поцелуи кругленького живота, наслаждаясь смущением ангела, надеясь, что Азирафэль не думал о том, что его никто не сможет полюбить из-за полноты — ведь он сейчас был так прекрасен. Энтони бы не смирился, если бы кому-нибудь еще удалось увидеть его святого отца в таком состоянии. Выцеловывая дорожку по направлению роста светлых волос, он дошел до паха, где так бесстыдно, уже покачивался вставший аккуратный член, обильно истекая смазкой — Энтони ведь к нему ни разу не притронулся, а падре не смел о таком просить. Он провел рукой и услышал нервный вздох сверху. Видимо, бескорыстное следование очищению своей души совершенно перекрывало потребностям своего тела. — Запомни то, что я тебе даю, ангел, — прошептал Энтони, примыкая своими тонкими губами к блестящей от смазки коже. Азирафэль вздрогнул, а его пальцы ног поджались. Он, поднимая отяжелевшие веки, смотрел на своего соблазнителя. — Ох-х-х, — выдавил из себя мужчина, когда Кроули лизнул еще раз, и еще, а потом взял головку в жаркий рот. В такие моменты, которые еще не раз повторятся, Азирафэль испытывал религиозную ломку. Он хотел общаться с прихожанами, общаться с Богом, вести праведную жизнь, но в то же время понимал, как сильно на него давит готическое строение католической церкви, как тяжело нести целибат, и что ведь он его уже нарушил, так зачем ему там оставаться? Чувствовать свое тело, знать, что кому-то интересна и твоя душа — вот, что стало его новой религией. Когда оставалось, кажется, совсем чуть-чуть до кульминации, Кроули стал свидетелем жалобного стона. Он потешил его намерения и, чтобы подарить Азирафэлю надежду на нечто большее и грандиозное, произнес: — Я еще не закончил, ангел, так что не обижайся заранее, — после слов сложно было сосредоточиться. В голове так и всплывали ощущение гибкого языка, исследовавшего весь ствол и небольшую розовую головку. — Кроули, ты же не хочешь… — Хочу, еще как хочу, — возбужденно прошептал он в ухо святому отцу, — с самой первой встречи хочу тебя, Азирафэль. Залившись краской, падре пришлось поверить в серьезные чувства Энтони, потому что, признаться, он сомневался в своем выборе да и в выборе Кроули. Он и подумать не мог, что за один вечер они до такого дойдут, что им обоим не хватит простого исследования друг друга, что они сразу доберутся до сокровенного. Когда Кроули коснулся влажным пальцем сжатого сфинктера — святой отец понял, что назад пути нет. Чувственное проникновение всего лишь одного пальца заставило его выгнуться, насколько позволяло телосложение. Было очень приятно — как от физического контакта, так и от мысли о том, что это делает Кроули — его личный демон, затаскивающий в пучину страстей, но также открывший другой мир, в который Азирафэлю, честно, хотелось сбежать и не возвращаться. Энтони был нежен и аккуратен в подготовке. Прелюдии не секс, но они важны как ничто другое. Если все будет красиво начинаться, то и закончится превосходно, а потому, добавив второй палец, Кроули ободрительно выдохнул теплым воздухом на член Азирафэля, заставив от этого задрожать. — Кроули, я думаю, что уже достаточно, — смущенно выдыхая, прошептал Азирафэль, когда три пальца двигались в нем толчкообразными движениями, через два попадая в предстательную железу. От звуков и ровных ритмичных движений святому отцу было не по себе. Его раздирали совершенно новые ощущения заполненности, которые дарили необычайный покой, желание и несколько ощутимый дискомфорт. — Ангел, ты уверен? — волнуясь, спросил Энтони и получил легкий кивок в знак подтверждения. — Хорошо, тогда обними меня. И Азирафэль обнял, всецело доверившись Энтони Кроули, который медленно входил внутрь, растягивая стенки узкого девственного ануса. Кроули слышал стоны и всхлипы, но продолжал, чувствуя, как крепко его сжимает внутри святой отец. Он готов был полностью подчинить себе это тело, уж если ему все же не удастся уговорить Азирафэля уехать, уж если он не привяжется к нему своей чистой душой, то пусть его тело запомнит все. И нежные прикосновения, и грубые ласки, и тихие поцелуи, а потом страстный напор, размеренные толчки и, наконец, хаотичное движение. Пусть его тело хотя бы будет зависимо от Кроули. Когда падре привык к движениям внутри, Энтони увеличил темп, все также продолжая обнимать своего партнера и целовать в промежутках между толчками. Кроули был сверху, и это было для него честью. Он не позволил бы кому-нибудь другому быть на этом месте, а потому сделает все, о чем мечтал. Азирафэль пропустил момент, когда начал самостоятельно отдаваться процессу занятия любовью. Только это название сюда подходило. Он двигался навстречу уже по своему желанию, подставлялся под укусы острых зубов Кроули — ту боль и наслаждение, что ему дарили, были самыми лучшими чувствами и эмоциями за всю его обыденную жизнь. Он не скрывал свой голос — он говорил стонами о том, как ему это нравится, как ему хорошо быть под Кроули. Разве что пока он смущался признаться в одном: «Как хорошо принадлежать Кроули, и как хорошо, что тот принадлежит ему». Своими руками он хватался за его спину, нащупывая ости лопаток, что выпирали на худощавом теле, а также позвоночник, изогнувшийся сейчас дугой. Они гармонировали в постели Кроули. Темные простыни, красные пододеяльники и наволочки — такое было так очевидно. Как инь и янь, они смотрелись сбалансировано. Запыхавшийся Азирафэль и его сбившиеся кудри, влажные от пота, и Кроули, нависающий сверху, закрывающий практически лицо падре своими рыжими волосами. Чтобы видел лишь один, что происходит, как меняется выражение лица Азирафэля от момента, когда он просто возбужден, до самого важного — когда он готов кончить от постоянного трения о простату, от давления на него сверху, от новшества ощущений. Он готов получить самый яркий оргазм. Когда Кроули сорвался, начав двигаться совсем беспорядочно, Азирафэль оказался на грани безумия. Стоило ему чуть сменить свое положение под Энтони, как толчки стали один за другим ударяться в самую слабую зону. Святой отец не мог долго сдерживаться. Волна, лишив его сознания, сбила с ног, он крепче вцепился в Кроули пальцами, поджимая ноги. Его била крупная дрожь, все мышцы сокращались, в том числе и сфинктер, который подарил в этот момент Кроули самые незабываемые ощущения. Он тоже был человеком и, смотря на своего возлюбленного в такой момент, мог лишь последовать его действам. Они завершили этот процесс почти одновременно, причем Энтони потом навалился на Азирафэля, тяжело дыша. — Дорогой, мне тяжело, — отозвался Азирафэль, чуть хрипя. Это был первый раз, когда он так обратился к Кроули. Наверное, потому что тот стал действительно дорогим ему человеком. Дороже старых книг и блинов, дороже всего священного. Когда Энтони свалился на соседнее место в кровати, святой отец, улыбнувшись, добавил: — Ты был так хорош. Ночь они провели вместе. Это было похоже на любование только что распустившимися цветами. Во тьме комнаты и небольшого светильника они лежали в обнимку, обсуждая самые обычные вещи. «А какой у тебя любимый джем?». «Тот, что больше нравится тебе, ангел». «Дорогой, но нам же не может нравиться одно и то же». «Но мы же как-то друг друга полюбили». Они обсуждали уток, говорили о скорых заморозках и о рассвете в пустыне — Азирафэль был поражен этим до глубины души. А утром падре проснулся раньше Энтони — он собирался уйти. Со стороны это было похоже на побег, но он же оставил свой номер телефона — один и единственный раз. Он уходил с утра, потому что не знал, что сказать Кроули, когда тот проснётся. Но вся драма была в том, что Энтони Кроули уже не спал. Азирафэль сбежал от всего в ту пятницу. Он надеялся, если это не было его сном, то Кроули обязательно позвонит ему, пускай он будет и на службе, но увидит его номер. Но Кроули так и не перезвонил.       Прошла неделя.       Он очнулся от воспоминаний, беглым взглядом упираясь в часы. «Боже мой, пора на службу!» — мысленно он оправил себя, потому что совсем не заметил, как утекло сквозь пальцы время. Ну ничего, он дочитает молитвы позже. Сегодня была, наверное, самая сложная работа священников католической церкви. Он будет в исповедальне слушать других, отпускать грехи, давать советы и рассказывать библейское писание — Азирафэль не любил этого больше всего. Тяжелое чувство вины преследовало его каждый раз, когда он отпускал все грехи насильникам над собственными женами или крупным банкирам, поросшим в корысти и деньгах. Попив воды и успокоив свое волнение, он остановился у двери, пытаясь утихомирить свой бушующий разум. Пожалуй, самый зверский критик человека — это совесть, однако соратником ее, палачом без секиры, были воспоминания. Можно ли представить, как Азирафэль мучился с того дня, как он все ждал и надеялся увидеть хотя бы еще один раз Энтони Кроули в блинной. Как по ночам он не мог спать и думал только об одном — та пятница стала для него судьбоносной. В тот день он пересмотрел всю свою жизнь — в тот день он понял, что не хочет быть скованным целибатом, что хочет увидеть рассвет в пустыне, о котором говорил Энтони; что хочет каждый день на завтрак есть блинчики с медом, а не постную овсяную кашу, и хочет творить добрые дела за пределами ограждений католической церкви. Бывает, на то, чтобы люди поменяли свое мнение, уходят месяцы, годы, но для Азирафэля было достаточно недели. Он не мог заснуть, потому что видел огненно-рыжий свет, который обволакивал его со всех сторон, будто бы Кроули прямо сейчас о нем думал — был рядом. Но почему он не перезвонил? Почему больше ни разу с прошлой пятницы не появился в блинной? Святой отец его больше не видел — Энтони пропал. Не перезвонил. Надо же, святое писание учит не терять надежду и веру, всегда быть оптимистом, но Азирафэлю хватило недели, чтобы сдать все концы и не смочь вернуть все назад. Он вышел из комнаты, направляясь в кабинку исповедальни: темную, разделяющую его от людей решетчатой перегородкой. Его рабочий день начинался, а в душе было по-прежнему пусто. Если бы он только мог сказать, что передумал, что готов променять свою жизнь на путешествия по разным странам, если бы только Кроули пришел к нему хотя бы последний раз. Святой отец устало вздохнул, поправляя свой белый галстук — он так и не смог привыкнуть к стилю церкви. Едва различимая игра органа — вот, что могло чуточку держать его душевное равновесие, потому что хотелось плакать. Кто-то зашел в соседнюю кабинку, и святой отец уже приготовился слушать, как вдруг… — Простите, святой отец, я согрешил. В прошлую пятницу я переспал с мужчиной. — И не перезвонил, — возмущенно заметил Азирафэль. Он повернулся к решетчатой перегородке, замечая рыжую шевелюру Кроули. Он узнал его, как только тот заговорил. От него не было вестей неделю, и вот он приходит так просто сюда. Сердце святого отца предательски ухнуло вниз, а внутри чувствовалось жжение от растекающейся обиды. — Что? — Что?! — святой отец был сейчас в гневе. Он вмиг забыл все священное, даже то, что находятся в исповедальне — сейчас им руководили эмоции. Кроули не понимает, как Азирафэль волновался, он оставил свой номер, потому что желал продолжить общение не только каждую неделю в блинной, но и когда они далеко друг от друга, — Кроули, как ты мог так поступить? — Ангел, но ты же сам сбежал утром, — проговорил Энтони, смотря в решетчатую перегородку. Сейчас их разделяло только это, и было хорошо, иначе оба не смогли подавить гнев при более близком контакте. Азирафэль злился из-за того, что Кроули не перезвонил, а Энтони — потому что святой отец утром сбежал. — Кхм… тут не место для обсуждения такого… — на тон ниже прошептал падре. В соседних исповедальнях их могли услышать — а он только сейчас задумался о месте их внезапной встречи. — А когда нам об этом говорить? В блинной? Но все тогда останется, как было. — Кроули, прошу тебя, я изменил свое мнение, — попросил его святой отец, придвигаясь к самой решетке. Энтони встрепенулся, поднимая взгляд к просветам сквозь решетку. Он видел, как нервничает Азирафэль. Кроули тогда умолчал о том, что, как только подсел к нему, то больше ни о чем, кроме него, и не думал. Ему нравилось его пухленькое телосложение, черты лица и белые волосы, уложенные в извилистые локоны — все дарило ощущение чистоты и непорочности, так что согрешить с этим чистым сосудом было самой заманчивой идеей. Но если брать скрытность Азирафэля, то Кроули готов был сразу ему сказать, что намерен довести его до постели, потому что и сам с первого взгляда влюбился в это создание. Именно любовь он готов был проповедовать, она вела его, понуждала совершать такое, принуждала ждать и умирать в надежде, ступая через ограждения церкви, направляясь целенаправленно на исповедь — только чтобы встретиться с ним. Однако, видя в святом отце сомнения, приходилось лишь ждать. Он знал, что священник скован целибатом, но на самом деле тому не нравится такое положение. Именно изменить мнение Азирафэля и входило в планы Энтони Кроули. Раскрыть святому отцу глаза, показать, как узок мир, в котором он живет, и как широка граница неизведанного. Он так долго ждал. И дождался. На самом деле он уже давно знал святого отца. Он увидел его первый раз в церкви, когда Азирафэль вел службу, и влюбился с первого взгляда. Ему понравилось в нем все, начиная от контраста темного одеяния со светлыми волосами и заканчивая добродушными чертами лица. А потом Кроули проследил за ним до блинной — тогда на нем и был тот простой костюм, и в нем святой отец казался более естественным. Энтони убедился в своих чувствах. Сам он совсем не обладал этими качествами. Он был плохишом в этом мире, отрешенным и нелюбимым никем. Связь с Азирафэлем сотворила бы с ними невероятное. Уж если Азирафэль был любимцем окружающих из-за доброты, то Кроули никогда не проявлял таких качеств. Он мог напакостить и насолить, разозлить и взбесить любого, но только не святого отца. Пред ним он становился бессильным. Перед ним он обретал покорность.       — Слова, вылетевшие ночью, утром не поймаешь, ангел, — напомнил рыжеволосый святому отцу. Кажется, с момента исповеди Энтони прошло несколько часов. И было приятно наблюдать за тем, как Азирафэль паковал свой до неприличия небольшой багаж. Причем туда в основном входили только книги, любимый костюм был на нем, а большего и не требовалось. Их поезд выезжал через час с лишним. Куда же он следовал? Конечно же, в лучшую жизнь, которая теперь не будет наполнена тяжестью целибатного бремени. Оставляя за собой поток пыли, поезд проедет через многочисленные гектары лесов, остановится в городах, но довезет их до места, где и Азирафэль и Кроули смогут жить только по правилам, придуманным ими. Там, где Энтони будет готовить с утра блины, потому что на самом деле прекрасно готовит. И это вовсе не последнее его замечательное качество, доселе никому неизвестное. Никому, кроме Азирафэля, Кроули также не позволял говорить так ласково и нежно, называть его дорогим, и перебирать волосы во время чтения книг. А читал бывший священник так же много. Пожалуй они еще долго не найдут того самого места, потому что, выходя на станциях, Энтони выдавал протяжное: — Ангел, это точно не то, чего я хотел для нас, — и забирался обратно в поезд. Прозвище «Ангел» так и закрепилось за Азирафэлем, который теперь был полностью свободен от статуса «падре» и «святого отца». Кроули был счастлив. Он смог тогда, в ту судьбоносную пятницу, сделать это. Никто ведь и не догадывается, как долго он страдал, понимая, что разве возможны отношения со святым отцом, тем более выглядящим так безгрешно и свято? Возможно ли испытать ему хотя бы раз в жизни это чувство, когда он смотрел через окно на его улыбку? Но даже после воссоединения им многое предстоит пережить. В далеком будущем возможны ссоры и недопонимания. Но это не имеет значение, если уж Кроули влюбился, то будет любить до конца. Сознание однолюба было и у Азирафэля — может, поэтому они так прекрасно сошлись. Сейчас Кроули особо и не знает, понял ли Азирафэль, что он был в курсе его священнической жизни с самого начала. Но, а какая теперь разница, если все теперь стало таким, каким есть, то зачем думать, что могло бы быть, если бы не… И правда, думать об этом им не хотелось. Ангел наблюдал лишь сменяющийся пейзаж, быстро отъезжающий поезд от станции к другой, и слышал редкое кряхтение Энтони по поводу того, что в соседнем купе едут дети. Кроули в такие редкие свободные часы, как сейчас, мог позволить себе вспомнить счастливые минуты. Как он терял надежду соблазнить святого отца, как прибегал к крайним методам, и как пытался его заворожить, заманить лучшей жизнью, и на удивление, в конце концов, у него это получилось. — Знаешь, — прервал его мысли Азирафэль, — Я понял, почему рассвет в пустыне будет огненно-алым, — на него озадаченно посмотрели, — Потому что я буду видеть тебя рядом с собой, а твои волосы такого цвета, так что я смогу принять их за закат. Мужчина отложил книгу, наклоняясь и целуя Кроули. Через месяц Азирафэль будет называть Кроули только «дорогой», а через несколько — они найдут домик у озера, в который въедут в одну судьбоносную пятницу раз и навсегда. Через пару лет Азирафэль сможет вытеснить даже спальню из дома из-за большой библиотеки, но Кроули это никак не будет волновать, потому что пока его партнер читает книги, он может вдоволь належаться рядом с ним, подставляя свою густую охапку волос под пухленькие пальцы, с нежностью перебирающие пряди. Это лишь предположение, так как наверняка Кроули будет пытаться найти для них двоих идеальное место, ведь недаром он так долго ждал ответа, увозил святого отца прямо из-под носа самой католической церкви. Их законы теперь не для них, они сами себе создатели и творцы. Энтони увез своего возлюбленного из-под ока самого господа Бога, совершил самый страшный грех. Стоило бы знать, что божий гнев должен извергнется на него совсем скоро, да вот только он был готов.