Ржаное поле

       Лёгкие кольнуло.        Воздух ворвался в них — такой свежий, влажный, отдающий древесиной и палой листвой. Такой родной и незнакомый. Он не соприкасался с ним уже сколько лет — и вот, теперь настал тот момент.        Раздался мощный удар в небесах. Огромное, тёмное облако будто вспыхнуло на миг. Тяжесть надавила сполна.        Даже небо гневается. Значит, стоит спешить.        Священник схватил мертвеца за руку и рванулся, что было сил — шумные ветви и скрипящие стволы деревьев, смягчающие раскаты грома, не могли более удерживать его. Он знал, что всё это — ложь, отчаянная ложь в попытке уберечь то, что давно сломалось. Чьи-то руки бережно оплетали его тугим коконом из вязкого молчания, и лишь иногда можно было расслышать глухой голос. Ровный, немного строгий и иногда хрипящий. Поющий словно колыбельную — жёсткие слова растворялись в его разуме и стекали отблеском меди, превращаясь в то познание, которое он искал ещё будучи ребёнком. И никому не дано будет узнать всё то, что он скрывает.        Только один кусочек должен отколоться — сегодня. И только сегодня.        Словно ожог от холодного стекла. Бережное утирание пыли.        Он улыбается.        Когда-то эта часть старого витража уже была потеряна, но обладатель того молчаливого голоса незаметно пристроил её обратно. Но она выбивалась за общие рамки — была такой кричащей, яркой и блёклой одновременно, что даже не верилось — это одна цельная частичка его души. Такие острые края, такая вопиющая дерзость в этом обществе… Кажется, если бы об этом кто-то узнал — сам священник стал бы жертвой инквизиции. Как иронично, ведь грешны мы все. Многим.        Боль отдаётся везде. Кувшинки начинают сбрасывать лепестки, одна за одной, мучительно уничтожая остатки блеска от взора, смотрящего на вечное божественное пламя. Ничто не спасёт, ни ложь, ни правда, ни боги — долг есть долг.        Дыхание сорвалось уже давно, но он всё ещё бежал, увлекая мертвеца за собой.        Священник ничего ему не говорил после своих слов, просто увлекал в пучину знания. Знания причин.        Хруст обломков ветвей под твёрдой подошвой был громче, чем грохот капель, обрушившихся на них ещё давно, громче, чем яростные раскаты грома, громче, чем стук его собственного сердца.        Странно, ведь последнего не было слышно давно.        Ещё один болезненный вдох, когда лист сорвался и хлестнул по мокрой коже. Близко. Он так близко.

***

       Поляна окружена массивными соснами.        Их шершавая кора устилала это пространство веками, насколько он знал. Деревья росли так плотно друг к другу, что продраться между ними сначала казалось невозможным. Как всё изменилось.        Теперь здесь было то самое молчание — ни одного упоминания былого фанатизма и треска огня в факелах. Ничего не осталось, но при этом было здесь, как и прежде. И будет.        Тёмные полосы тени словно тянутся к нему, окутывают с ног до головы, пожирая его, пытаясь треснуть хрупкую работу, но ничего не выходит. Рама слишком крепка. И вот, оно крадётся к своей новой цели, но и здесь ничего не выходит.        Оно было прочней.        Когти в бессилии и страхе сжимаются и пронзают плоть собственных рук, а яд сочится из ран, отравляя почву и всё, что на ней росло.        Его безумие, когда он крикнул в первый раз. Его безумие, когда он ударил в первый раз. Его безумие, когда он почувствовал, что опора медленно уходит из-под ног. Тогда что-то закипало в его крови, призывало к жизни опять, давало понять, что всё ещё не кончено… И он не останавливался.        Невысокий круглый алтарь посреди низенькой травы и арка, ведущая в тёмные глубины этого леса прямо напротив них.        Веет холодом. Несвежим холодом. Но и не мёртвым.        Тёмные фигуры рассыпались и вставали в чёткий круг, держа в руках тонкие посохи с мудрёной гравировкой — единственные источники света. Тревожный звон колокольчиков в стоячем ветру, свисающих с характерных высоких головных уборов, что скрывали лица под чёрными вуалями.        Самая высокая посмотрела на него и молвила тишиной:        — Сложно. Но тебе уже всё известно. Так иди же и повинуйся, — шорох грубой тёмной ткани с фиолетовыми узорами, искусно вышитыми… Везде. Взгляд падает прямо ему в глаза. — Только своему зову.        Клыки блеснули, раз и навсегда сомкнувшись на его шее.        Эти слова он запомнил надолго.        Он отпустил руку мертвеца. Развернулся к нему лицом, параллельно отступая к камню позади себя.        — Ох. Мы… Достаточно долго знакомы, чтобы ты мог меня понять, думаю. — Одежда уже давно промокла, а тело пробирали мелкие, незначительные судороги. Шаг назад, и его нога становится на ступень. Он приостановился.        Сжал кулаки и зажмурился на секунду. Да, он поступает правильно. — Я слышал, что ты говорил мне ранее. Я помню эти слова. И я никогда их не забуду. Но я думаю, что и мои ты также хорошо помнишь.        Я спрашивал самого себя: почему? И сказал, что ты — другой. Но я ошибся. Ты все тот же. Как бы это ни казалось со стороны, как много очевидных различий ни было, ты остался тем самым Марвеном, которого я помню. Которого я знал ещё при жизни, который дарил мне приверженность своему делу, который помогал понять, что не всё безнадёжно, несмотря на окружение и обстоятельства. Только благодаря тому, что я знал тебя, мне удалось достичь того, чего я достиг. Мне удалось выжить.        И я благодарен тебе за это.        Даже после твоей смерти я понимал, что что-то было не так. Я постепенно осознавал, чем больше проводил времени с тобою. Да, бесспорно, меня это убивало. С каждым разом всё сильней и сильней, но тем и притягательнее это состояние становилось. Как и ты.        Он со страстью выдыхает, дёрнув головой.        — Я хочу видеть тебя, хочу ощущать, хочу понимать, хочу быть, в конце концов. Эта смертная аура проникает в глубины твоего сознания. Разъедает его, оставляя только порок, рождённый светом. Но свет — моё призвание.        Ради тебя я готов отречься.        Пока руки молниеносно совершают ряд незамысловатых движений, его грех, зародившийся ещё тогда внутри, вдруг резко кричит. Боязливо, с ноткой плача.        Свет пронзил творение жизни. Раскрошил каждый осколок в незримую пыль, давая ей тотчас рассеяться по туманным просторам людского сознания. Безжалостен, впрочем, как и всегда.        Ему не стоило ожидать другого.

***

       Глазные яблоки непроизвольно закатились. Веки дёрнуло.        Всё разлилось отчаянным, громким приступом, а рот приоткрылся в попытке сказать последнее, но он опередил самого себя. Кисти рук свело так сильно, что рукоять проткнула мясо насквозь. Углы были острыми специально, но навряд ли кузнец подозревал, что оно вообще пойдёт в ход.        Красная жидкость обагрила ладони, сжатые в подобии молитвенного жеста. Она обильно стекала вместе с дождевой водой на промокшую ткань.        Едкий соляной привкус, от которого уже не избавиться. Он останется с ним навсегда, будет напоминать о серебряном блеске металла, мелькнувшего у него перед глазами.        Но это уже не волновало. Последнее, что он видел — горящие зелёными искорками, такие манящие глаза.

***

       Тело безмолвно упало на шершавый камень.        Но никто не пришёл.        Трата стала напрасной.

***

       Вера в слово, слово в разум, разум в душу.        Я потерял последнее давно, а ты?