ШтольмАнна. Проказы Купидона

      Яков Платонович, пусть и не сразу, но всё же уступил просьбе горячо любимой супруги и взял её с собой в дом купца Белозерова. Правда, строго-настрого наказал никуда одной не ходить, бдительности не терять и в случае опасности сразу же звать на помощь. Анна Викторовна, разумеется, клятвенно обещала все наказы мужа самым добросовестным образом исполнить. Штольман в ответ лишь вздохнул, вспомнив, как Мария Тимофеевна в такие моменты губы поджимала и бросала в сторону: «Свежо предание».       Дом купца Белозерова был точным его отражением: большой, богатый, но без лишней нарочитости, безвкусием отдающей. Слуга, коий дверь отворил, телосложением удивительно напоминал медведя, молча выслушал имена посетителей, поклонился, попросил в гостиную пройти и там Ерофея Петровича обождать. Долго ждать купца не пришлось, пятнадцати минут не прошло, как хозяин вошёл, вежливо поклонился:       - Прошу прощения, коли сразу к делу перейду, чем я могу помочь?       Анна и Яков переглянулись, он чуть заметно кивнул.       - Ерофей Петрович, - Анна Викторовна обворожительно улыбнулась, - я пришла Ваших барышень навестить.       Купец вежливо растянул уголки рта в улыбке:       - Очень любезно с Вашей стороны, Анна Викторовна. Они у себя, Глафира проводит Вас.       Прибежавшая на звон колокольчика пышнотелая русоволосая девка низко поклонилась и почтительно повела гостью к барышням.       Господин Штольман остался с Ерофеем Петровичем, ещё раз уточняя детали произошедшего злоключения, беседуя со слугами и разыскивая способ, коим отрава могла проникнуть в дом.       Аннушка же меж тем завела непринуждённую беседу с Глафирой, которая, польщённая вниманием знатной барыни, была готова выболтать всё, что знала, а также щедро поделиться своими предположениями, строить кои была превеликая искусница. Из разговора со служанкой Анна Викторовна узнала, что барышни о смотринах не знали, батюшке-дядюшке не перечили, несчастной любви также не имели, а потому самолично травиться повода у них не было ни малейшего.       - Правду молвить, барыня, - Глафира опасливо по сторонам огляделась, предусмотрительно голос до шёпота понизив, - записка Варваре Петровне пришла, - девица округлила глаза, словно у неё внезапно запор случился, и выдохнула, - любовная.       - От кого же? – полюбопытствовала Анна, вспомнив смерть несчастной госпожи Кулешовой и гадая, не ревность ли стала причиной отравлений.       - Дык, знамо дело, от кавалера, - возвестила горничная, - а кто таков, мне не ведомо.       Глафира огорчённо вздохнула, досадуя на собственную недогадливость, и тут же озвучила самое потаённое предположение, о коем в доме только барин да его лакей не ведали:       - Полагаю, что от военного, с коим Варвара Петровна на бале танцевать изволила. Блестящий такой мужчина, по нему много барышень тоскует.       Анна Викторовна вздохнула, безошибочно угадав, о ком речь, и подумав, что, может, не так сильно и ошибалась Лизонька, когда говорила, что из-за холостяка Платона барышни на любое отчаяние пойдут.       - Прошу, - Глафира меж тем привела Аннушку в девичьи покои, в которых на диванах и высоком кресле расположились несчастные Варвара, Капочка и Ксения. – Барышни, к вам гостья.       - Скажи, что мы… - начала было Ксения и сконфуженно замолчала, увидев, что посетительница уже на пороге, а значит, выпроваживать её поздно и неприлично.       - Ой, Анна Викторовна, - всплеснула руками Капитолина и приветливо улыбнулась, - как я рада Вас видеть! Тот сонет, что Вы мне перевести помогли, я на музыку переложила и на вечере у Артемьевых исполнила, мне так рукоплескали, так рукоплескали!       - Да погоди ты, - прицыкнула на кузину Варвара, которую заботило совсем иное. – Анна Викторовна, а правда, что Вы духов видите?       Аннушка кивнула, дружелюбно глядя на девушек, в порыве любопытства даже позабывших о своём недуге.       - Ой, как же это, наверное, жутко, - охнула чувствительная Капочка, но Варвара пресекла её причитания властным взмахом руки:       - Подожди, не до тебя. А Вы можете спросить духов, кто мне послание написал? И мне ли оно вообще предназначалось?       ...- Что?! – взвилась тётка Катерина с недавних пор взявшая Якова Платоновича и Анну Викторовну под свою опеку. – Ещё чего удумала, пусть гадает, как все нормальные девицы. Перед зеркалом сидит али башмачок кидает. Последнее, кстати, надёжное средство: кто не увернулся - тот и суженый. Главное, обувку потяжелее взять, чтобы наверняка.       - Катерина, - попыталась урезонить смутьянку бабушка, но та и при жизни не сильно правилами приличия заморачивалась.       - Я не осведомитель и не карты, чтобы по мне о судьбе пытали, - отрезала Катерина. – Тем более, не терплю глупых девиц, у коих разумения меньше, чем у бабочки.       - Катерина, - повысила голос бабуля.       Тётка фыркнула и замолчала, мстительно обдав холодным сквозняком ноги Варвары. Та ойкнула, по мушиному потёрла ступни друг о друга, выжидательно глядя на Анну Викторовну.       - Я… - Аннушка замялась, тщательно подбирая слова.       - Не ерунди, Варька, духи такими глупостями не занимаются, - по-кошачьи сощурила глаза Ксения.       - Прошу прощения, что вмешиваюсь, - в комнату заглянула раскрасневшаяся и запыхавшаяся горничная, - там офицер с визитом пожаловал. Ерофей Петрович приказали спросить, готовы ли вы к визиту?       Барышни дружно ахнули, ручками всплеснули, переглянулись, на миг позабыв не только о духах, но даже и вполне себе материальной Анне Викторовне. Ксения, как самая рассудительная, первая спросила:       - И кто же таков прибыл?       Глафира почесала кончик носа и расплылась в улыбке:       - Господин Шумский пожаловали-с.       ...- Сейчас ему Яков Платонович устроит допрос с пристрастием по всей форме, - ехидно засмеялась тётка Катерина. – Опять потрава в доме, в коем он бывает.       – Николай никого не травил, - возмутилась Аннушка, заступаясь за друга детства, пред коим чувствовала себя немного виноватой.       - Ну да, он предпочитает стрелять своих жертв, что верно, то верно, - поддакнула тётка.       Анна Викторовна стиснула кулачки, досадуя, что призрачные родственники неуязвимы для живых, сердито выдохнула:       - Тётушка!...       Катерина на сей призыв лишь хехекнула, а Капитолина, единственная из барышень не увлечённая сборами для спуска вниз к кавалеру, удивлённо приподняла бровки:       - Простите, Анна Викторовна Вы что-то сказали?       - Я хотела спросить, не получал ли кто-либо из вас в дар какое-нибудь угощение или питьё.       - О! – цветом лица Капочка сравнялась с вышитыми на скатерти алыми маками, пальчики барышни затеребили манжету так, что даже нити затрещали. – Я… Мы…       Аннушка ловко подсела поближе к барышне, глядя на неё с сочувствием и готовностью выслушать и поддержать.       - Понимаете, - Капочка опять дёрнула манжету, - мы, точнее, не мы все, а Варвара получила записку, от поклонника…       Анна Викторовна кивнула и улыбнулась, вспомнив самое первое письмо от Якова, в котором он признался ей в любви. Сие послание согревало сердце госпожи Мироновой все убийственные часы разлуки, не давало сгинуть во мраке отчаяния и дарило надежду, которая порой ранила, словно тысяча отравленных кинжалов...       - Кавалер приглашал нас на прогулку, ну, Вареньку, - Капитолина воодушевлённо взмахнула руками и зачастила, - мы, естественно, с Варей отправились, на неё у пряничных рядов такая робость напала, жуть просто. А тут как раз шла Егоровна, нянька Ульяны Макаровой, мы её сызмальства знаем, она нас малых тетешкала всё. Ну, не Ульяна, конечно, а Егоровна, папенька даже хотел её к нам забрать, да Уляша родилась слабенькая, болезненная, нянюшка её оставить не смогла. А к нам всё одно как к дочерям относится.       - И что же? – Аннушка настороженно прислушалась, но шума не было, значит, или встреча Якова Платоновича с Николаем Шумским проходит вполне мирно, или господин следователь уже пристукнул своего бывшего соперника с полного благословения хозяина дома.       - Так вот, встретили мы, стало быть, Егоровну, и она, - Капочка опять покраснела и отчаянным рывком оторвала-таки манжет, посмотрела на него недоумённо и отбросила в сторону, - она нам зелья дала.       - Какого зелья? – удивилась Анна Викторовна.       Барышня воззрилась на гостью, искренне дивясь её недогадливости (а ещё духовидица!):       - Дак знамо дело, какого. Чародейного, чтобы все кавалеры прямо голову теряли от нашей привлекательности. Правда, много мы не пили, так, по глоточку всего, Егоровна же сие снадобье для Ульяны брала, та в гусара влюбилась, а он на неё даже не смотрит.       - А сразу после этого зелья вам и стало дурно, верно? – Аннушка прикусила губку, чтобы не расхохотаться.       - Ну, не сразу, - протянула Капочка, - мы ещё до книжного ряда дойти успели, а потом живот как скрутило, я аж света белого не взвидела.       ...- Аннушка, душа моя, напомни, как там Платон Платонович говорит, когда с сестрицей своей ненаглядной поцапается: «Баба дура не потому, что баба, а потому, что дура»? – ядовито вопросила тётка Катерина, материализуясь прямо напротив Капитолины и сладострастно посматривая на её косу.       - Лиза - не дура, - возмущённо прошипела Анна.       - Лиза – нет, - Катерина щёлкнула ничего не подозревающую Капитолину по носу, - а эти матрёшки – самые настоящие дурынды. Напились невесть какой дряни, а потом удивляются, что у них животы скрутило. Господи, родятся же на свет такие курицы - ни во щи, ни в пироги, ни пера в подушку!       - Тётушка! – тщетно попыталась воззвать Анна Викторовна к совести, коя ещё в младенчестве Катерины благополучно скончалась, если вообще, когда на свете была.       - Ты бы лучше к Якову спускалась да вместе с ним к няньке шла, - невозмутимо заметила призрачная родственница, - а то и сразу к знахарке, которая такие чудные слабительные декокты варит. Кстати, можешь и для себя пару пузырёчков прихватить.       - А мне-то это зачем?       - Ну, - Катерина выразительно закатила глаза, - мало ли. Сопернице какой презентовать, али упрямцу, не желающему в злодеянии каяться...       Анна фыркнула, с трудом сдерживая смех уточнила, знает ли она, где нянька Егоровна брала чудодейное зелье, и поспешно выскочила из комнаты. В коридоре не вытерпела - рассмеялась, вызвав серебристым своим смехом лёгкую гримаску боли на лице Николая Шумского и лучистую улыбку у Якова Платоновича.