Покажи мне любовь

      Я нерешительно замираю в дверях, переминаясь с ноги на ногу.       «Я в комнате Юнги! Я в гостях у Юнги!» - так здорово, что не могу сдержаться и думаю только об этом!       Он бросает рюкзак в угол и проходит к окну, а по дороге швыряет телефон на кровать, даже не глядя. Постель не заправлена, на ней огромный ком из одеяла. Я осматриваюсь, ища, куда присесть, но везде навалены вещи… И я остаюсь стоять. Не перекладывать же мне… Всё это.       На стенах - плакаты, от самого пола до самого потолка, даже не видно обоев… может быть, их и нет. Повсюду на полу так много мусора, я никогда столько не видел… Под моей ногой хрустит сухой осенний лист. Откуда он здесь взялся, и как долго здесь валяется, неизвестно.       Юнги задергивает едва приоткрытые шторы, и в комнате становится темно. Кажется, я успел увидеть дыру в стекле.       - Я музыку включу?       - Конечно… Ты же у себя… Дома…       И он садится на корточки перед каким-то большим черным ящиком, что стоит прямо на полу - я не могу толком рассмотреть в этой темноте, но, кажется, это… Что-то вроде старого магнитофона? У нас дома такой был, когда я еще был совсем маленьким. Сейчас такими давно никто не пользуется.       Нажав с треском на пару кнопок, Юнги выпрямляется и смотрит на меня с ехидной улыбкой. Я улыбаюсь в ответ.       [ Three Days Grace - Operate ]       Через секунду резко начинает играть песня - очень громко - и я подпрыгиваю от неожиданности. Юнги начинает смеяться надо мной. Но это не самое страшное. Я слышу такую музыку, которую не слышал никогда. Она ужасна, она такая страшная! Она такая… грубая. Как сам Юнги.       - А можно… А можно сделать чуть-чуть потише? - Мне приходится почти кричать, чтобы быть услышанным.       - Нет, - Юнги проходит мимо, вынимая из кармана пачку сигарет. - Я же у себя дома, - выкрикивает он мне прямо в ухо. А потом выходит в коридор.       Я остаюсь почти в темноте, с этой музыкой один на один. Юнги наверняка ушёл курить - я хотел бы побежать за ним, но если моя одежда пропахнет сигаретным дымом, то мне конец. Дома меня убьют. Хотя… разве не потому я здесь, что хотел узнать что-то другое? Непохожее на все обычное?.. Если честно, я начинаю думать, что эта идея была… не такой уж и хорошей…       Телефон Юнги начинает светиться. Издалека вижу уведомление, что пришло какое-то сообщение. Смотреть, конечно же, я не стал.       Когда Юнги вернулся, я показал ему на телефон. Когда подсветка экрана вспыхнула снова, то лицо моего одноклассника… Переменилось. Как будто застыло. Я хотел спросить, что случилось, но потом подумал, что это не мое дело. Однако мой вид наверняка говорил сам за себя. Потому что когда Юнги посмотрел на меня, то как-то странно покачал головой - вроде как «ничего, не важно» - и бросил телефон обратно в одеяло.       - Пойдем, пойдем на кухню, - махнул он мне.

***

      - Это пахнет спиртом, это точно можно пить?       - Конечно. Ты что, никогда не пил? А… - он окинул меня взглядом с головы до ног, - ну да.       Юнги, фыркнув, отворачивается, и мне становится немножко обидно. Меня это задевает. Почему он думает, что из-за того что я никогда не пробовал пить, а он пробовал, он лучше меня? Я схватил бутылку и сделал большой глоток.       Большая, очень большая ошибка.       Я думал, что меня вывернет наизнанку. Что я больше никогда не смогу чувствовать вкус еды. Что получил ожог языка…       Юнги смеялся так громко надо мной. И очень долго потом еще улыбался. Я никогда не видел его таким радостным.       - Ладно, - он встал со стула и полез в кухонные ящики. - На, поешь, это поможет… идиот. Какой же идиот.       - Не обзывайся, - я взял со стола пачку чипсов, которую он бросил передо мной, - ты что, питаешься этим?       - Ну да.       - Как это твои родители разрешают тебе?       - Не общаются со мной. Я живу один.       - Но ведь твой папа…       - Приезжает изредка. Чтобы оплатить счета за квартиру и всыпать мне пиздюлей за прогулы и двойки. Потом уезжает.       - И вы что, не общаетесь?       - Ты опять начинаешь пиздеть слишком много.       - Что? Что делать?..       - Пиздеть. Ну, разговаривать, спрашивать, трепаться о всякой х…       - Почему тогда сразу так и не сказать: «Ты слишком много болтаешь»?       Юнги смотрит на меня как-то очень внимательно и очень… зло. Я заставляю себя сделать еще глоток этой мерзкой воды из зеленой бутылки. Но на этот раз сразу же заедаю чипсами - Юнги прав, так и правда легче. Не так противно.       - А ты, почему ты не общаешься с отцом? Говоришь постоянно только о маме.       Юнги откидывается на спинку стула, и смотрит на меня в упор. Я опускаю глаза.       - Я… общаюсь. Но он мне не отец. Он отчим. Своего настоящего папу я не помню.       - Воооот как…       - Мамин муж хороший, наверное, он просто много работает. У него мало времени на меня…       - Да ему просто на тебя похуй.       - Не говори так!       - Ну, ладно: «Ему на тебя все равно». Так лучше?       - Да. Ой, то есть… нет…       Я смущаюсь, а Юнги ухмыляется.       - Пойду песню переключу.       - Хорошо.       Я остаюсь один на его кухне. Может быть, он и прав. Может, отчиму на меня все равно.       Зато вот маме не все равно. Даже слишком…       - На, пока не забыл.       Передо мной оказывается стопка мятых бумажных листов - с вопросами и тестами, на которые Юнги ответить даже не попытался.       - Ты вообще ничего не делал?       Я просматриваю задания - все чистые. Нетронутые.       - Нет.       - Но почему?       - Потому что теперь у меня для этого есть ты. Давай, вперед.       - Так, ну, здесь будет…       - Да не прям же сейчас, ты чего.       - Но это недолго! Я помню все ответы наизусть!       - Чего? Ты серьезно.       Юнги хмурится, а я весело улыбаюсь ему, наклонившись над столом:       - Конечно! Я сделаю тебе все прямо сейчас, а уже завтра сможешь сдать! Есть ручка?

***

      - Тебе во сколько надо быть дома?       - А сколько сейчас?       - Семь вечера.       - Значит, уже должен быть там.       Я взлохмачиваю себе волосы, - интересно, когда это я успел закатать рукава на рубашке? - и чувствую себя так странно. Мне почему-то не страшно получить дома. Мне почему-то… начинает нравиться эта музыка.       [ Linkin Park - No More Sorrow ]       - О, что это за песня? Она такая классная!       - Это… «No More Sorrow». Слушай, - Юнги садится передо мной на корточки, и я почему-то не могу сосредоточить свой взгляд на его лице, как будто вижу - и не вижу… - Тебе надо хотя бы на звонок ответить. Они тебе весь телефон уже оборвали. Они ведь могут и в полицию позвонить, ты понимаешь? Ты из школы сегодня пропал, никто не знает, где ты, ты же никогда раньше не сбегал с уроков!       - Ох, ладно.       Юнги прав. Поэтому я беру свой телефон у него из рук и отвечаю:       - Да, мам. Я гуляю, мам. Я у друга. Я скоро ве…       …Юнги морщится, отходя в сторону, он наверное и то слышит эти вопли.       Моя мама орет на меня, как никогда. Громко. И… Она орет мне, что я не должен гулять. Что она мне этого не разрешала. Что я вру, и у меня нет друзей, и никогда не будет, потому что они мне не нужны, и отвлекают от учебы.       Моя мама не беспокоится о том, что я мог попасть в неприятности, или что меня могли обидеть, или еще что похуже. Она беспокоится о том, что я не послушался ее. Что я сделал то, на что она мне не давала разрешения.       Она требует, чтобы я вернулся домой сейчас же, и еще много чего говорит… Мне становится очень тяжело и больно ее слушать. Я даже позабыл дышать. Вспомнил об этом, когда стал задыхаться.       - Мама, я… Я скоро вернусь.       Она бросает трубку. А я вдруг осознаю, что, кажется, плачу. Мне так стыдно перед Юнги…       - Что она сказала?       Я медленно перевожу взгляд на красный уголек его сигареты, он ярко светится у окна в темноте.       - Что мы поговорим дома.       И это самые страшные слова, которые я мог услышать.

***

      На следующий день моя рубашка застегнута на все пуговицы. Воротничок давит на горло. Мои тетради и учебники аккуратно разложены на парте… Мне больно дышать, потому что у меня на ребрах синяки. Мне не хочется разговаривать. Я не отвечаю на вопрос учителя. Я его как будто и не слышу даже. Просто смотрю и молчу. Вместо меня отвечает кто-то другой.       Я чувствую, как Юнги пялится на меня весь день со своей последней парты. Но ни разу не оборачиваюсь и не заговариваю с ним на переменах.       Я только думаю. Много.       Я думаю о том, что не могут родители так злиться на своего ребенка. Если любят его. О том, что вчера я был так счастлив, когда был у Юнги, что никогда так счастлив не был, хотя сегодня меня и тошнит, но это не важно. Думаю о том… что моя мама меня ненавидит. Она сказала мне вчера это сама. Ну, как «сказала»… выкрикнула. Что ненавидит. И что я не имею права делать что-нибудь без ее разрешения. Что я ее ребенок, и поэтому принадлежу ей.       Вспоминаю, что раньше я считал, что «каждый ребенок должен ночевать в своей постели, дома, с родителями», и понимаю, что теперь я так не думаю.       У меня есть своя кровать, своя комната и свои родители, но мне не хочется находиться там. Не хочется, чтобы меня опять запирали в комнате на ключ. И говорили много обидных слов. И заставляли делать то, что на самом деле делать не хочу.       Я не хочу домой. Я не хочу, чтобы меня опять…       Я хочу снова к Юнги.

***

      - Давай еще раз сбежим с уроков?       - Чего? Тебе вчера мало досталось? Что, кстати,…       - Да неважно. Ты же все равно уйдешь скоро? Можно с тобой?       - Ну… да, но я не хочу идти домой.       - Давай тогда просто погуляем?       Юнги вздыхает и отворачивается, я знаю что он не хочет, но мне просто не с кем больше… я просто плохо знаю город. Только дорогу от школы домой. Ну и к дому Юнги тоже. Хотя там ходить поодиночке, говорят, опасно.       - Я сделаю тебе задания какие-нибудь.       - Деньги есть? Я голодный.       - Нет, только те, что вчера…       - Ладно… Там еще оставалось. Пошли.       - Сейчас?..       - Ну да. Я - сейчас, а ты - как хочешь.       Я оглядываюсь на дверь класса - она еще закрыта, значит, наш математик еще не вернулся из учительской.       Я быстро догоняю Юнги на лестнице.

***

      - Зачем ты это делаешь?..       - Потому что я хочу татуировку, но надо подождать, пока мне не будет восемнадцать.       - Это… так… ты очень красиво рисуешь.       Юнги вывернул наизнанку весь мой пенал, пока не нашел черную ручку, - и теперь рисует ей прямо на своей коже, и это и правда похоже на татуировку.       - У Чонгука настоящие, и я тоже хочу настоящие…       - Чонгук - это тот, которого я видел, когда…       - Угу.       - Он тоже был твоим другом, кажется?       Юнги фыркнул, покосившись в мою сторону на слове «тоже». Ответил:       - Нет. Не разговаривай со мной о нем никогда. И ничего не спрашивай. Ясно?       - Да, да, ясно… Извини.       Мне все еще непонятно - если они были друзьями, то почему Юнги так сильно ненавидит его сейчас? Даже больше, чем меня. Кажется, это этот Чонгук… сделал Юнги таким, какой он сейчас.       Но я верю, что это не навсегда. И что Юнги внутри все еще тот же. Он все равно хороший… хороший человек.       - А о чем ты мечтаешь? - Я откидываюсь на траву, ложусь на спину, а Юнги все еще разрисовывает себе руки, сгорбившись рядом со мной.       - Чего? Мечтаю? Я что, ребенок, чтобы «мечтать»?       - Почему сразу «ребенок». Мечтать можно в любом возрасте. Я вот, например…       - Это все херня. Не мечтать надо, а делать. А ты… ты, наверное, и в фей волшебных веришь.       - Одно другому не мешает… Что? В фей? - Я хмурюсь: - Юнги, вот почему ты такой злой.       Он вдруг поднимает голову, и вздыхает громко, и потом говорит:       - Ты думаешь, мне типа все это нравится? Вот это все? Думаешь, это, блять, ёбаное хобби, быть куском говна? У меня выбор есть, по-твоему? Я тупой, я ничего не знаю и ничего не умею. Я никому не всрался. Во мне нет смысла, я просто жду, пока сдохну, у меня нет шансов!..       - Неправда.       Я сажусь и аккуратно кладу руку на его плечо:       - Ты очень талантливый. Ты много чего умеешь, ты все сможешь… Просто надо верить, что все получится.       - Да нихера у меня не получится.       - Получится. Я в тебя верю. Правда.       Юнги смотрит на меня хмуро, как и обычно, но голос его звучит уже по-другому, когда он говорит:       - Ты меня бесишь.       …Я улыбаюсь, мне совсем не обидно. Я вижу, что был прав.       Где-то в Юнги все еще осталось что-то хорошее.