Почти...

Лань Чжань отставил в сторону пиалу для омовения, вытер лицо и аккуратно развесил маленькое полотенце над лампой, чтобы оно лучше просушилось. Зимняя вьюга к вечеру постепенно стихла, перестала осаждать метелью и стужей крохотную деревушку на холме, смиловалась над жителями, и теперь в доме стало хоть немного уютней. Ветер не так сильно ломился сквозь щели. Не выл, напоминая Лань Чжаню мелодию увядающей флейты. Слишком трагично, чтобы слушать. Хорошо, что теперь вокруг тихо. Почти. Лань Чжань вернулся в комнату и увидел ту же картину, которая была десять минут назад: Вэй Ин неподвижной тенью стоял у окна, устремив безучастный застывший взгляд куда-то на леса и окрестности. Он снова толком не поел, — почти не ел уже два месяца, плохо спал, истерзанный кошмарами, — и Лань Чжань до сих пор ничего не мог с этим поделать. Он покидал орден при первой удобной возможности и спешил сюда — в скромное поселение в глуши, на севере от горы Луаньцзан, — чтобы поддержать человека, благополучие которого для него давным-давно стало первостепенными. В памяти всё еще были свежи воспоминания, как однажды из-за дел ордена у Лань Чжаня не получалось вырваться из Гусу почти две недели. Сложно передать, каким Вэй Ин предстал перед ним после того расставания. Казалось, в вечернем полумраке он олицетворял ходячий труп, словно кто-то в насмешку отобрал его флейту и оживил насильно, а Вэй Ин очень этого не хотел, предпочел бы спать, спать и спать. В покое и тишине. Лань Чжаню в тот момент стало одновременно жутко и досадно до жгучей боли в груди, но он опять ничего не мог поделать. Также, как не мог защитить дорогого человека от кланов, готовых разорвать его на куски, толком ни в чем не разобравшись. А Вэй Ин — измученный, надломленный — упорно стоял на своём, действовал согласно непоколебимым убеждениям. И пусть все вокруг заклеймили его отступником и предателем, он до сих пор неизменно шел по своему пути, уверенно преодолевая преграды, день за днём доказывая, что со всем может справиться сам. И он справлялся. Раньше. Лань Чжань подошёл ближе, мельком глянул на тумбу, особо не надеясь увидеть там что-то новое. Все как всегда: еда почти не тронута, лишь чаша пуста. Хотя бы чай выпил. Лучше, чем ничего. Зима все еще незаметно подволакивала с улицы ночную прохладу, огни свечей подрагивали от гуляющего по комнате сквозняка, и в их сумрачном мерцании Вэй Ин казался безмолвным миражом. Взмахни веером, и он исчезнет, как фантомный силуэт, растворится в январе, холоде и бессилии. Страшно даже подумать, страшно представить. Очень. — Вэй Ин, пойдём, — Лань Чжань коснулся его плеча, и казалось, Вэй Ин ещё долю секунды не был готов отойти от окна, не был готов оторвать взгляд от заснеженной долины, от ледяного светила в мрачном черном небе. Как будто там что-то несравнимо важное, недосягаемое. Вэй Ин — человек некогда весёлый, бойкий, энергичный и общительный — бледным безжизненным призраком послушно сел на кровать. Лань Чжань взял гребень, — тот самый, который однажды подарил ему после долгой разлуки. Волосы Вэй Ина уже почти высохли, они стали такими длинными, что приходилось забираться на постель с осторожностью, чтобы не задеть разметавшиеся по одеялу угольные кончики. Лань Чжань расчесывал их, неторопливо поднимаясь выше. Вел гребнем медленно и бережно, чтобы ни в коем случае не причинить боль. Ночь пронизывала мир, пронизывала этот час и минуту, и искристые снежинки, которые сыпали за окном, как будто забрались сюда, в цзинши, и вплелись инеем в смольные пряди, беспощадно высветляя их. В чернеющем водопаде струился лунный свет. Было бы до умопомрачения красиво. Если бы не было так печально. — Не больно? — спросил Лань Чжань на всякий случай. Вэй Ин снова ничего не ответил, как будто постепенно утратил способность говорить. Он лишь неопределённо помотал головой и снова превратился в безликую скульптуру. Впервые на своей памяти Лань Чжань говорил больше него. Сердце болезненно и тяжело стучало в груди, неотвратимо заполняя вены отчаянием и тревогой. Лань Чжань раз за разом хотел помочь, пытался сделать всё, чтобы хоть как-то поддержать, облегчить теперешнюю жизнь Вэй Ина. Но он всё еще не мог практически ничего. Кроме одного. Вэй Ин сидел совсем неподвижно, едва-едва склонив голову, и Лань Чжань уже знал, почему. Он отложил гребень. Подался вперед. Нежно, почти невесомо коснулся губами темной макушки и тихо-тихо — на грани звука — прошептал «ложись». Он заботливо опустил полусонное изможденное тело на подушки. В слова, в прикосновения он вкладывал то, что не получалось выразить словами. Не получалось до сих пор. Он лишь надеялся, что Вэй Ин и так знает. Лань Чжань укрыл исхудавшие плечи и еще с минуту сидел рядом, продолжая сжимать край одеяла. Вэй Ин дышал ровно, размеренно, как будто впервые за долгое-долгое время — век — смог заснуть спокойно. Наконец-то. Лань Чжань лег позади, — обнимая, прижимаясь грудью к спине Вэй Ина, — потянул носом запах мяты и сосновой коры, сгреб его остывшую руку в свою. Он не отпустит ее до самого утра. Ветер опять свистел за окном, но Лань Чжань старался оградить самого близкого и родного человека от непогоды, готовый пожертвовать на это все силы, пожертвовать и тело, и душу. Готовый на все, чтобы подарить ему немного отдыха и покоя. Лань Чжань напряженно вслушивался в тихое, почти незаметное дыхание, стараясь не беспокоить и без с того поверхностный зыбкий сон. Он мягко сжал замерзшие пальцы, поцеловал затылок, исчерченный серебристыми нитями, и закрыл глаза. Он знал, что будет спать предельно чутко. В такие совместные ночи иначе не получалось. Лань Чжань проснется от знакомого шороха. В предутренней заре Вэй Ин будет тревожно ворочаться рядом, затем повернется на другой бок и нахмурится, как будто еще наполовину спит, и страшный свирепый кошмар пытается пробраться к нему, маячит где-то за дверью. Лань Чжань притянет Вэй Ина к себе, успокаивающе погладит по голове. И Вэй Ин подставится под эти прикосновения, придвинется ближе — совсем вплотную, — смазано коснется губами его плеча. И постепенно — через бесконечные минуты — расслабится. Он тихо засопит, а Лань Чжань будет ощущать на шее тепло его дыхания. И думать, что за ночь Вэй Ин прогрелся, перевоплотился в того себя, который жил несколько лет назад, — могущественного колдуна, горячего, почти беззаботного и почти живого. Почти... Жаль только, что на следующий день от этого «почти» вновь не останется и следа. А Лань Чжань будет замечать: с каждым разом тонких нитей бескрайнего небесного серебра становится все больше.