Остатки прошлого

Даниил Серниченко родился в 1905 году в Оренбургской губернии в деревне Адамовка. Ещё ребёнком он слушал сказки своей доброй бабушки, а когда стал чуть старше, дед, который считался зажиточным крестьянином, брал ему уроки у местных учителей. Детство у парня было счастливым ровно до того момента, как бабка с супругом не скончались, оттого, что дом, в котором они находились, сгорел. Мальчик уцелел, пока играл с ребятами в соседнем селе. Именно этому событию он посвятил свой первый стих, который и стал началом его новой жизни поэтом Так он выглядит: "Всполыхнуло красное пламя, И жадно сжирало траву. А домик мой деревянный Сгорел, не завидев зарю. Вдоль серебряного ручья Я бегу по влажной траве Никогда я так не скучал, Не злился, как дикий зверь. Я снова приду туда, Где когда-то стоял мой дом. Не узнают соседи меня, Не прощаясь, уйду на пирон." 1921 В этом же году, получив достаточно денег от родственников, он переехал в Петроград. Это был морозный декабрь, когда люд со всей силы закутывался в шарфы, да старался сидеть дома. На вокзале толпились зеваки, стоял ужасный гул. Снег звонко хрустел под ногами, Даниил шёл по нему, мечтая о том, как он станет великим поэтом, как прославится, да получит всеобщее признание. Его щеки раскраснелись от холода, но глуповатая улыбка не сползала с лица, а на ресницах появился иней. Светлые, как солома волосы выбивались из под шапки-ушанки, а руки окончательно замёрзли, кожа огрубела. Решив, что нужно согреться, он зашёл в кафе, где ему налили кипятка, а он начал разглядывать окружающий его людей: пышногрудые девушки, грубые мужики, которые громко спорили, пив, вероятно, пиво, крупные женщины в дорогих шубах. Контингент, однозначно, был интересным. Решив остаться здесь до того момента, как он не придумает, где ему пожить, он решил закончить стих. Юноша достал из дедовского портфеля (каким-то невероятным образом уцелевшем) бумагу, да огрызок карандаша, начал строчит, положив её на засаленный стол. "Ветер завывает, плачет, Бьет деревья молодые, Что сгибаются, спасая, Свои ветви от порывов. Он плюётся в темень снегом, В спящий и замёрзший пруд, Что мечтает лишь о лете, Где беспечные синицы Свои песенки поют." -Парень, ты писатель?- послышался весёлый хриплый голос с небольшой усмешкой. -Простите?- юноша смутился,- нет, я просто... -А чего кипяток-то пьёшь?- он похлопал его по плечу. Только сейчас Даниил решился взглянуть на лицо мужчины. Оно не было особо примечательным: широкая улыбка, рыжая щетина, а глаза смотрели с легкой дымкой от градусов, сузившись в щелочки. -Да я это, просто... Мужчина посмотрел на его потрёпанный чемодан, стоящий у ног, а потом на неловкое лицо,- да тебе жить негде, ты приезжий, да? -Да, я хотел спросить, где можно комнату снять? -Комнату? Ты даже об этом не позаботился, когда приехал? Ты вообще откуда, а? -С Адамовки.Но не важно... -Ах, Адамовка моя Адамовка! Так ты из Оренбурга, малец? Ладно уж, дай почитать то, что настрочил, а потом тогда ко мне, а?- он аккуратно взял жирный листок, начал старательно разбирать корявые буковки. Спустя минуту, он продолжил,- да ты молодец, что же! Ну, собирайся, давай!- он подхватил чемодан, а сам пошёл спереди, пока Даниил даже толком ничего не понимая, поплёлся за ним. "Он явно, явно пьян!"- думал он,- "да что же мне так не везёт!' Они зашли в холодный подъезд, а потом и на саму квартиру. Всего там было четыре комнаты, лицезреть которые можно было пройдя по темному коридору. Стоял сладковатый запах пыли, гари и ухи. Толстая женщина со светлыми жидкими волосами бегала по кухне, скидывая в раковину загоревшуюся тряпку, а сама утирала пот со своего красного отёкшего лица. -Мишенька! Здравствуй!- крикнула она, выходя в коридор,- я тут ухи состряпала, сейчас кушать будем! Ах, ты с другом. Ещё такой мальчик, тебя как звать? -Здравствуйте, Даниил,- он неловко посмотрел на сопровождающего его мужчину, пока тот принюхивался. -Ой, прям как моего внучка, ах он маленький засранец, сегодня такое вытворил, представляешь, Мишенька?! -Представляю, Пелагея, ещё как. Мы пойдём, да, Даня?- он улыбнулся, подтолкнув нового знакомого, заводя в комнату. -Идите-идите, сейчас уже все готово будет, замёрзли же, какой мороз стоит. Она опять забежала на кухню, начала крутиться с посудой, открыла окно, а потом уставшая уселась на табуретку, которая, казалось, уже еле держится. -Ты, парень, переодевайся пока. -Спасибо большое. -Ты очень даже нехило пишешь. Поэзией интересуешься, верно? -Да, есть такое. -А Михаила Снежного читаешь? -Да, мне он нравится, у него интересные рифмы и... простите,- он вдруг запнулся,- то есть,- он с удивлением посмотрел на мужчину, пока тот радостно улыбался. -Даник, да я польщен, даже и подумать не мог. Юноша продолжал переодеваться, он снял пальто и шапку, а потом, наконец, стянул шерстяной шарф. Его глаза смотрели куда угодно, но только не в сторону Михаила, а когда избавился от верхней одежды, в комнату зашла Пелагея. -Мальчики, давайте уже! Они уселись вокруг маленького стола. На нем был черный хлеб, кувшин, самовар и супница. У неё просто не закрывался рот. Эта женщина пятидесяти лет говорила обо всем: о своём внучке, о том, как чуть не подпалила дом, когда пошла в ванную, а потом решила помыть стекла, о ярмарке на площади, невестке-белоручке, бродячей собаке, которая пыталась её покусать, о салатах на Новый год. Пытка была окончена, когда Миша закончил есть, а пройдя в комнату, позвал Даниила.