Остатки прошлого

Стоит сделать небольшое лирическое отступление. Михаил Робертович Снежный (настоящая фамилия - Киворов) 1893 года рождения. Как поэт сформировался будучи студентом филологического факультета в Петрограде. Окончив обучение, он начал преподавать в местной гимназии. Был любимцем девушек, часто выступал на поэтических вечерах, вёл активную жизнь, но, к несчастью, в бедности. Разделяет взгляды эсеров и меньшивиков, принимал участие в Гражданской войне против диктатуры, но недолгое время, а после гибели своего друга залёг на дно. В свои двадцать семь лет был достаточно известен среди молодежи, в частности благодаря своей внешности, уж очень неплох собой. Даниил сидел на сыром матраце, пока его новый знакомый пытался закрыть окрашенную в белую краску дверь. Стены все были в мелких трещинах, расползающихся паутиной, да пятнами непонятного происхождения. В комнате холодно, а сквозь щель между окном и стеной просачивался противный ветер. -О чем вы хотели поговорить,- наконец решился спросить юноша, тупо глядя на пыльный пол, по которому пробежалась толстая мышь. -Знаешь ли, я тебя даже толком не знаю, хотел вот, узнать, кто ты, да как тебя Судьба-злодейка сюда закинула,- он уселся рядом, а подобие кровати жалобно скрипнуло. -Не хотелось просиживать лучшие дни в деревне, вот и уехал. -А мать-то твоя? Отец? Отпустили тебя одного без гроша в кармане, как так-то? -Ну, получилось так,- встретившись взглядом с Михаиловыми добрыми, родными, слишком искренними прозрачными глазами, он вдруг запаниковал, но пытался не подавать виду. Поджал губы и попытался спокойно выдохнуть, но получилось слишком неправдоподобно. -Эх, мальчик! Партизан ты, ничего рассказывать не хочешь. Не хочешь - как хочешь. Дай-ка я начну. Значит, родился я здесь, и живу здесь. Это я, думаю, знаешь,- Серниченко слабо кивнул, смутившись такой развязностью. -Ну так вот,- продолжил он,- матушка меня бросила,- нетрезвость проявлялась в исркенности. Он подпер подбородок рукой, посмотрел с печалью, как бы надеясь на поддержку, но видел только неловкость,- остался папка. Он был строгим, хмурым, а веселел только на выходных, приходил после работы, да как напьётся! Да и мне подливал, было дело. А потом я решил, что на завод я не пойду, к черту! Интеллигенцию у нас не любят, знаем, видели, но, что поделать, душа стремится к небесам!- он сделал паузу, почесал затылок, посмотрел на светленького юношу,- а ты, малец, чем упиваешься? Кого читаешь? -Из нынешних? -А как же? Так, подожди секунду,- Снежный вышел, оставив дверь чуть приоткрытой. Сквозняк заставил Даниила поежиться, отсесть дальше от окна. Через минуту мужчина снова появился. У него в руках был коньяк, да две рюмки. -Знаешь, такие интеллектуальные беседы надо как-то поддерживать, тут наш помощник - алкоголь,- он налил юноше, отдал ему рюмку, потом себе, отпил. Кадык его вздымался, можно было проследить, как по глотке течёт заветная жидкость. Юноша, последовав примеру, отпил тоже. Поморщился: закрыл глаза, около рта появилась небольшая складка, но не смотря на горечь, мужественно допил. -Ты, что же, не пил никогда? Вроде взрослый парень. -Тётушка никогда не разрешала. -Ты её слушал? Какой, однако, умница!- взяв с пола бутылку, он налил ему ещё, а Данечка послушном выпил,- так, а кого читаешь? Есенин тебе нравится? -Есть такое. -Так я этого парнишку знаю лично! Ты бы знал, как он пьёт, разбойник. Зато стихи какие пишет. Наплодили футуристов, сложно сейчас хорошего поэта найти. -А чем это вам футуристы так не угодили?- совсем ребёнком выглядит сейчас этот молодой человек, со своей по-деревенски лохматой соломенной шапкой из волос, румянцем, нескрываемой задорной улыбкой, появившийся из ниоткуда. -Нет, ну ты подумай, тот же Маяковский - яркий пример. Поддерживает, значит, советскую власть. А она же - враг поэтам: цензура проклятая, чего я в такое время родился, мои стихи уже сколько не издают, а этого бездаря печатают везде где не лень! Это что же такое? Творчество убивают! -Все равно, они молодцы, чего вы так к ним относитесь. Любое течение - это часть искусства, разве нет?- хоть он и говорил спокойно, было видно, что намечается спор. -Конечно, но только если оно придерживается хоть чего-то! "Ежедневно плевать на алтарь искусства", не это ли их лозунг? Никакой лирики, только одна сплошная пропаганда -Но это же все равно искусство - уметь навязать что-нибудь публике? Они проповедуют свои принципы, но они же все преподносят в наилучшей форме,- он не успел закончить, как был перебит. -А я презираю любую пропаганду, лю-бу-ю! Пушкин, по твоему, занимался агитацией? А Лермонтов? Может быть, Тютчев? Да никто, никто ей не занимался, власть использует все для того, чтобы в глазах толпы быть лучшей, но использовать неприкосновенное искусство - это уже переходит все границы, черт бы их брал! Они разгорячены, Даниил еле сдерживал смех, а Миша был зол, переводил дыхание, но через секунду, выпив ещё рюмку, он рассмеялся. Оба легли на матрац, а по комнате разносился смех, такой живой, что хотелось, чтобы он не останавливался, момент был искренним, одним единственным. Когда они остановились, юноша утёр слезу, выдохнул, но выглядел теперь печальным и задумчивым, смотрел в потолок, потом перевёл взгляд на товарища: -Я тоже хочу вам рассказать кое-что. -Ну, чего же медлишь, я только этого и жду. -Если честно,- он замолчал, перевернулся набок, чтобы лучше видеть лежащего в тридцати сантиметрах мужчину, прикрыл глаза,- я никогда не был счастлив. Мне всегда было тревожно, и я,- он опять замолчал, а потом посмотрел нетрезво, но серьезно, нахмурился,- я боюсь того, как вы искренны со мной. Я привык, что все спокойны и чопорны. И я никогда не чувствовал ласки,- опять замолчав, он, постыдившись, отвёл взгляд, больше ничего не говоря. Киваров даже не знал, что ему ответить. Никогда рядом с ним не было обычно молчаливого юноши, который вдруг становился таким отстранённым, когда его глаза медленно начинали источать скупые, но концентрированные слезы. Крупная рука мужчины осторожно накрыла плечо ещё такого ребёнка, мягкость и ранимость которого всегда была спрятана под хитином спокойствия и воспитанности. Вдруг он вздрогнул, испугался. Они дышали часто, неспокойно. Им было по-детски страшно, неловко друг перед другом. Казалось, эта интимность непозволительна. Серниченко мягко прислонился к груди Михаила, тихо хныкнув, почувствовал объятие, успокаивающее. Пролежав так около пятнадцати минут, они задремали. Хоть в комнате было холодно, а оба были в легкой одежде, им было не до этого. Не до больного горла, проклятого сквозняка, Пелагеи, которая будет сплетничать о "новом мальчике поэта" своим подругам. Им просто хотелось остаться в таком положении подольше, было чувство, будто они предназначались друг другу, созданы, чтобы быть рядом, чтобы громко смеяться, чтобы раскрепощать и быть раскрепощенными.