Остатки прошлого

Похоронить своих детей - худшее наказание для родителей, думать об этом страшно но некоторым это пережить все же приходится. 25 ноября, он пришёл к своему дому. Было прохладно, дождь лил и ли не прекращая, слякоть липла к военным сапогам. Шнурки развязались, но он думал: "я уже возле дома, рядом. Чего мне останавливаться?" Надеясь зайти скорее в обставленный бедно, но такой родной деревянный домик с голубыми ставнями, он бежал по гнилой траве, капли словно в страхе отпрыгивали от неаккуратных движений. Облака были тяжелыми, казалось, накрывали стальным куполом. Вот он уж совсем близко, вбегает в дом без всяких заминок, видит знакомую фигуру, точнее, её остатки: девушка, ей можно было дать лет восемнадцать от силы, похудела, это было видно даже со спины, по выпирающим позвонкам сквозь лёгкую блузку в алый цветок. -Наташа, ты чего это?- он осторожно подсел к ней, такой хрупкой и поломанной, накрыл рукой дрожащее плечо. Она слабо покачивала колыбель, убаюкивая маленькое тельцо, укутанное во всевозможные пеленки. Взяв девушку за подбородок, он без труда смог повернуть её лицо к себе. Глаза выражали страх, чистый, безо всяких примесей. Брови её приподнялись, рот судорожно хватал воздух, губы бледные и искусанные, видно, что девушка замёрзла в этой промозглой квартире с чертовым сквозняком. -Умерла,- он выдохнул эти слова, словно это был не набор из букв, а его собственный воздух. -Дышит, она дышит!- Наташа вскричала, опалив щеку мужа несчастной пощечиной, которая не оставила не нём и следа. Только вот, то, как она поступала: оно действительно заставило его чувствовать себя чужим для неё, она совсем потеряла рассудок, совершенно не знает ни его, ни то, что было с ними.. -Сколько уже прошло? Когда, когда это случилось, Наташа?!- он тряхнул её за плечи, а она беспомощно ссутулилась. У них не было денег на достойные похороны. Единственное, что они могли позволить, так это маленький участок на кладбище, да деревянный крест над могилкой. Земля была мертвой, пропитанной трупным ядом. Одинокий старик-могильщик закопал маленькую девочку, которая была неестественно бледной. Её замотали в пеленки, положили в сырую землю. Наташи рядом не было - от греха подальше её положили в клинику за городом, чтобы оклемалась. Один, совершенно один, уже бывший отец стоял над свежевскопанной землёй. "Как же она умерла, эта девочка, которая не успела познать жизни?"- думал он, вдыхая влажный воздух, от которого болела грудь, но виноват ли в этом воздух? Дождь начал накрапывать, покрывая мелкими каплями, оставляя физические следы скорби на пиджаке -подарке по возвращению с фронта, единственное, что у него было относительно дорогого. Как же он был счастлив получить его, но насколько ему не было дело до него сейчас. Михаил приходил почти каждый день раньше, подолгу сидел под облысевшим дубом, выводя на земле узоры сучком. Потом медленно-медленно начал отходить. Помогло ли ему вечное пьянство, блуд, окружавший его? -Вот, бывает у тебя такое, Коля, что ты вроде не виноват вовсе, но злишься,- он икнул, долил в рюмку, да глотнул ещё живительной смеси,- злишься, блять, на себя самого, сволочь эдакую!- тут он громко стукнул кулаком по столу, отчего тарелка с хлебом подпрыгнула, осыпались крошки, а Пелагея ойкнула. Двое мужчин сидели на кухне, Коля курил уже восьмую сигарету за эти двадцать минут, все пропиталось грубым запахом табака, рядом хлопотала Пелагея, попутно напевая какую-то песенку, а её жидкие волосы липли к лицу. -Прошло уже сколько? Месяц уж точно, может, хватит меня своими разговорами донимать?- поинтересовался Николай, злобно зыркнув на пьяного в конец знакомого,- вот, приглашаешь меня на пьянку, а для чего? Опять слезы лить? Иди-ка ты лесом,- пошатнувшись, мужчина вышел, попутно задев дверной косяк и выругавшись. Михаил не пил, а напивался чуть не вусмерть, до белой горячки. Стало уже совсем холодно, казалось, природа умирает вместе с Наташей, которая не встаёт с постели уже которую неделю. Попутно с недугом душевным, у неё развилась пневмония, которая делала из неё не просто слабую страдалицу, а с каждой минутой сгорающую свечу, воском которой была кровь, стекающая с приоткрытого рта. Когда в последний раз её навещали? Отказались и родители, и муж. Кому она ещё нужна? Кому нужен её задорный смех, ночная грусть? Для кого её печальная улыбка и слезы? Начитанность и тяга к знаниям. Такой как сейчас она не нужна никому. Даже самым близким. Девушку было жалко, но видеть её - мука большая. Прошло уже сколько? Больше двух лет с того самого события. И вот рядом с ним теперь так похожий на любовь всей его жизни Данечка. Такой же молоденький, сверкающий, хоть и матово, но завораживающе-невинно, совсем как жемчуг. Он не был безумен, как она в последнии свои дни, но туманная унылость обволакивала его глаза, сменяясь неловкостью, слабой радостью. Его любить было одно удовольствие, покладистого, молчаливого. Хотя, порой, бывали моменты, когда хотелось сделать ему больно, беззащитному, одинокому, нуждающемся в ласке и любви, но так умело скрывающему эти потребности. Иногда, бывало - сожмёшь его только окрепшее, почти детское запястье до багровых синяков, а он посмотрит с испугом, одернет руку. Осудит взглядом так, что умереть хочется, честное слово. И вот сейчас, когда солнце только встало и начало озарять холодным светом улицы, он возвращается домой совершенно злой и отчаявшийся одновременно, но вместо того, чтобы жаловаться сидящему в кресле Мише, который пьёт холодный чай из кружки, ручка которой была безнадежно разбита, он просто отдаёт ему пиджак, благодарно кивая, после чего удаляется в ванную, запирается на щеколду. Даниил садиться на корточки, устало закрывает глаза. Даже пробегающие мимо мокрицы не пугали, просто раздражали. Совсем обессиленно наклонил голову к коленям, вдыхает запах мороза и пыли. Тусклый свет провоцировал мигрень, хотелось спать, но хуже становилось от собственных мыслей. Взъерошив волосы, он лёг на кафель, плевать он хотел на грязь и излишнюю влагу. В дверь постучали: -Даник, Даня, что случилось? -Ничего не случилось, вам ванная нужна? Я сейчас выйду,- поспешно встав, юноша стал умываться, смывать позорные слёзы, сглотнул, чтобы не всхлипывать. -Да какая "ванная", с тобой что, спрашиваю. Наконец, он умылся, вытер сырым полотенцем лицо, глянул ещё раз: не слишком ли заметна припухлость возле глаз и носа, краснота? Вроде, нет. Дверь открылась. -Со мной все хорошо, умывался просто, что вы так беспокоитесь? Голос предательски дрожал, оседал на дно воздуха, неестественно. -Не приняли? -Не приняли. -Да ты не беспокойся так, все хорошо будет. -Конечно, будет. Я не беспокоюсь. Юноша попытался выйти, но застрял в сети объятий. -Давай, парень, мы на поэтический вечер сходим, там выступишь, а? Я тебя с кем-нибудь познакомлю. Слова он выдохнул куда-то в спутанные волосы затылка, заботливо, а плечи мальчишки подрагивали. -Я же не девушка, не беспокойтесь так. Проскользнув через руки, он прошёл на кухню, налил тот же холодный чай. Сел на стул, уставился в окно, где хоть и не было ничего примечательного, это, хоты бы, не пытающийся заботиться и непозволительно нарушающий границы, непонятный мужик, которого знаешь чуть больше недели. Миша остался стоять там же, чуть ли не в дверном проеме. На его душе стало грузно от этой неискренности и страха исходящего от соседа. "Что же с этим мальчиком случилось?"- думал он,- "больно он запуганный". Они не говорили весь день, за обедом молчали, только просили подать соль, чтобы хоть как-то справиться с постным борщом, в котором плавало все что угодно, но только не мясо. Миновал и он. Часам к восьми вечера, Киваров подошёл к сидящему за письменным столом угрюмому и сосредоточенному парнишке. -Давай, одевайся, сходим сегодня в одно место,- шепнул он на ухо. -Куда? -Стихи свои народу прочтёшь. -Как же? -А так. Можешь опять мой пиджак взять, он тебе идёт. -Спасибо, конечно. Но мне уже неудобно,- он встал, чтобы легче было смотреть в лицо собеседнику, но разница в росте оставалась существенной. Даниил был ниже сантиметров на двадцать, отчего ему пришлось поднимать взгляд. -Неудобно-неудобно, это у вас там так принято, а здесь - это ещё как удобно, выгодно, я бы даже сказал, так что давай, иди, собирайся!