Остатки прошлого

Они начали снимать квартиру всесте, так было дешевле, к тому же, привязанность тоже играла свою роль. Всю неделю Михаил подмечал малейшии детали как во внешности, так и в характере соседа. У Даниила было две родинки: одна над левой бровью, которая обычно была закрыта волнистой челкой, вторая - возле губы, чуть ближе к носу. Веки выглядишь мягкими, шелком опокрывали глаза, оставляя складку. Нос был чуть выделяющимся, слегка округлённым на кончике, с маленькой горбинкой. Подбородок был немного выпирающим, казался отчего то детским и не сформировывавшимся до конца. Если переходить ниже, то его округлые по-женски, но широкие плечи были осыпаны веснушками, но увидеть их было не слишком уж легко: щеголял он с голым торсом крайне редко. Что до характера, то был он тихим и больно трудолюбивым для интеллигенции: вставал рано, но никогда не будил Мишу. Чаще всего проводил своё время за старым, выцветшим деревянным столом, занимаясь рукописями. Если нервничал, то грыз костяшки пальцев, но никогда не говорил о причине. Любил ужасно Есенина, да и имажинистов в целом. У него было несколько из сборников, в небогатом переплете, ещё самые ранние, которые иногда он носил в портфеле. Даниил переодевался в грязной ванной, смотря в зеркало, которое в некоторых местах потрескалось. Кафель обвалился, а нем появился грибок, чувствовался запах сырости. Шумно выдохнув, юноша пытался расчесать густые волосы тоненьким гребнем, но на нем лишь оставались трофеи из золотисто-коричневых прядей-ниток. Покончив с этой бесполезной деятельностью, он накинул на себя серый пиджак, явно с чужого плеча, было видно, что он велик ему, и это подчеркивало его худобу. Начал любоваться, хотя своя внешность ему особого удовольствия не доставляло, единственное, что спасало от тоски, так это то, что немного он смахивал на поэта-хулигана, которого так уважал. Пару раз он все же попытался повторено причесаться, но только сломал один из зубцов, В ванную зашёл Михаил. Его щетина уже отрасла, глаза опухли, еле открываясь, остался душок вчерашней пьянки. Да уж, вернулся он только в третьем часу, чуть не прихватив какую-то бабу. Дане пришлось его по лестничному пролёту почти на своём горбу тащить, пока он шумно брыкался, да орал: "щегол, отпусти меня! Чего ты меня держишь?!" Всегда поэтические вечера с присутствием Снежного так и заканчивались. -Ты, что уж, мой пиджак уже присвоил? Куда это ты собрался в такую рань? Сколько сейчас вообще?- хриплый простуженный голос был похож на шуршание наждака, а сам мужчина слегка покачивался. -Восемь, мне нужно в издательство, хочу напечататься в одном журнале,- совершенно равнодушно ответил он. Ненавязчиво коснувшись его руки, совсем как легкий бриз это было, он вышел в дверной проем, а сосед лишь потрепал его по плечу, попутно крикнув: -Ну, давай же! Покажи этим снобам силу молодости! По лестнице спускаться надо было не долго: три этажа. Большинство ещё не проснулось, утром ещё было темно, одинокий месяц следил, как его покидают те немногочисленные звездочки, освещавшие в свою смену улочки. Они видели грязные подворотни, в которых каждый день умирали бездомные, видели роскошные дома и особняки, которые перестраивали в школы или статистические агентства. Видели ужасные пьянки, что заканчивались драками, и выкриками самых что ни на есть злых ругательств, видели лобызающиеся пары. Но в конце концов, все эти истории они оставляли нерассказанными, а потом умирали с ними вместе. Ветер был холодным, казалось, что мириады могло снега вонзаются в лицо, оставляя свои жгучие следы, хрусталики слез медленно текли по бумажной коже. Вдруг начали виднеться колонны издательства. Видно, что дом принадлежал в прошлом богачу-аристократу, но за ним толком не ухаживали, вот и покрылось все трещинами, казалось, что колонны через секунда покроются ими окончательно, развалятся пополам. Внутри был сильный запах краски. За дубовым столом сидела молоденькая девушка-шатенка с толстыми очками с какой-то стариковской оправой оранжево цвета, неровными крупными зубами. Её волосы вились, сами были до маленького ничем непримечательного носика. -Доброе утро! Чем могу помочь? -Здравствуйте. Я к Лаврову. -Лаврову?- она улыбнулась, оголив недуг ещё сильнее,- а фамилию? -Серниченко Даниил. -Ах, Серниченко! Вы, тогда, проходите вон туда,- она привстала, чтобы показать тонким пальчиком в сторону коридора,- там, значит, третья дверь, и висит табличка: "И.Л. Лавров". Туда и проходите, он должен быть свободен. -Хорошо, спасибо. Даня прикусил губу (дурная привычка, с детства ещё), ломая пальцы, с отстриженными под корень квадратными ноготками, он дважды постучал в тяжелую дубовую дверь, украшенную замысловатыми узорами, которые, вероятно, вырезались вручную. Тихо поёрзав, поправив пиджак, он услышал громкое "да", после чего вошёл. -Серниченко, вы? -Да. Лавров был высоким мужчиной, сидящим на кожаном кресле, которое, вероятно, досталось от этого самого безымянного богача. Окна были занавешены тяжелыми багровыми шторами, горела тёплым светом люстра. -Вы присаживайтесь, присаживайтесь,- продолжал редактор, указав на деревянный стул, такой же вычурный, как все здесь. Молодой поэт послушно сел, внимая каждому слову. -Собственно, что я хотел сказать,- начал Лавров. Его большой рот начал пародировать улыбку, но выходил лишь оскал, а редкие усики делали его образ только более мерзким,- мне ваши стихи понравились. Миленько, я бы сказал. Но! Вы ещё юнец, а стихи, как бы сказать, должны иметь смысл, изобразить который могут только те, кто познал невзгоды. Ну, вы у нас мальчик умный - поймёте. -Да, понимаю. Так значит, печататься я не буду? -Вы талантливы, безусловно. Но вам нужно выбирать правильные темы. -Это из-за партии, верно? Это оттого, что я написал что-то, что не выставляет её в не лучшем свете?- Даниил разозлился, прикусил губу чуть не до крови, но через секунду успокоился. -Вы не думайте, Даня, что во всем всегда виновата партия. Нынче это среди молодежи модно. Тут дело в вас: вы ещё не созрели для того, чтобы печататься. Надо подрасти. -Да,- его челюсть напряглась, казалось, что зубы сейчас раздробятся от той агрессии, которая его переполняла,- так, значит, я свободен? -Да,- Лавров протянул ему сальные рукописи, где-то подчёркнутые, где-то надорванные, а сам вышел из кабинета. И снова холодная улица, снова ветер колет лицо невидимыми кинжалами.