Магический альянс

      Холодный воздух лёгким покрывалом окутал широкую снежную долину, скрывающую в себе завесу мрачных тайн. Пока еще не было ни малейшего дуновения ветра, но над поместьем Малфоев уже висели тёмные грозовые тучи. Они напоминали дно тяжёлых мешков, на котором разлились чернила. Находиться здесь было неприятнее, чем когда-либо. С каждым последующим шагом, приближаясь к скрытой магией от посторонних глаз территории, в ступни будто вонзались ржавые гвозди. Помимо всего, у самих ворот Люциус приколотил меня настораживающими расспросами.       — Ты видел Фиори?       Это было первое, что он сказал с того момента, как мы встретились на платформе. Малфоя больше не интересовала ни моя успеваемость в Хогвартсе, ни даже то, почему на мне лица нет.       Я поднял на него вопросительный взгляд.       — На вокзале, — раздражённо пробурчал Люциус, недовольный тем, что я не дал скорый ответ, — спрашиваю, видел ли ты Маттиа Фиори, служащего Министерства?       Я кивнул, не совсем понимая, к чему был весь этот допрос. По телу промчался холодок, когда поднялся небольшой ветер: подобно вою волчьей стаи он вихрем нёсся с далёких гор и бушевал в долине. Голые деревья, раскачивая ветвями, как будто закружились в дьявольском танце.       — Он был один?       Молчание. У меня просто-напросто язык не поворачивался связать во рту хоть одно слово. Наверное, мне слишком не хотелось говорить. Да мне вообще ничего не хотелось. Я не представлял, как разговаривать с человеком, который всю жизнь кормил меня с ложечки неприемлемым враньём.       Малфой сжал губы. Его лицо с острыми аристократическими чертами было таким напряжённым, словно мужчину тоже грозились вот-вот схватить и разбить голову об асфальт. Я слышал, что итальянцы намерены иметь с ним какое-то дело, но, кажется, Люциус об этом знал и без моих слов.       — Так, Драко, — он указал тростью на входную дверь, распахнув её заклинанием, — не покидай поместье, пока мы с Нарциссой не вернёмся. Убедись, что все окна и двери закрыты и жди нас, — я с недоумением посмотрел на него. — Не задавай вопросов. Заходи, и никого не впускай, — Малфой испарился чёрной дымкой в утреннем тумане.       Как же, впустишь сюда кого-то. Попасть врагам на территорию Хогвартса или коснуться мизинцем Марса было намного легче, чем проникнуть в поместье нежеланным гостем. Даже в случае обнаружения этого места, при отсутствии метки или фамильного кольца чужака отбрасывала мощная трансгрессия как минимум на пару сотен километров. Причём, не всегда части тела оставались неповреждёнными.       Я обошёл весь дом несколько раз, и теперь окончательно убедился в том, что находился здесь совсем один. Не считая, конечно, домовиков, которые куда-то спрятались, как трусливые крысы в свои норы. Спускаться в темницы, разумеется, я себе не позволил: в моей жизни и без того хватало всяких ужасов. Тут было как-то… слишком пусто. Пожалуй, самое идеальное словосочетание, его хватило бы для подробного описания этого жилища: меня поприветствовали пустые коридоры и комнаты, пропитанные сквозняками распахнутых настежь окон. Завывания ветра напоминали вой привидений.       «Ах, точно… Люциус приказал здесь всё запереть…»       Начхать, знаешь. В такое жуткое здание не осмелится залететь ни одно насекомое, а свежий воздух вдохнёт в гниющее поместье хотя бы немного жизни. Я не мог с точностью вспомнить, когда в последний раз дома было тепло. Представить тёплую ауру этого здания было всё равно, что лицезреть не тающий лёд под солнцем.       В гостиной вместо потрескивающего пламени в камине хозяйствовал огромный паук, наматывая круги на паутине. Я устало повалился в скрипнувшее на мраморном полу отцовское кресло и, достав из кармана брюк подарок Фила на Рождество, повертел плеер в руках. Наушники сильно запутались и пришлось повозиться с ними какое-то время в сомнениях.       Да. Пожалуй, всё-таки да. Наверное, сейчас это было единственным, с помощью чего можно было бы отключить голову. На исцарапанном плеере было несколько кнопок. К своему удивлению, я разобрался с принципом работы довольно быстро: это было совсем несложно. Выучить новое заклинание, оказывается, гораздо труднее. Одна из кнопок включала механизм, другие позволяли выбрать песню под настроение.       «No one knows what it's like… To be the bad man… To be the sad man… Behind blue eyes…»       М-м, кажется, удалось найти подходящую. Я закрыл глаза и откинулся назад, позволяя себе пропитаться всей этой маггловской музыкальной придурью, как следует.       «No one knows what it's like… To be hated… To be faded to telling only lies…»       Длительное бездействие привело к помутнению рассудка: разум пронзали иглы из далёкого прошлого. Я вдруг вспомнил, как в детстве любил наряжать ёлку, это всегда казалось мне интересным и занимательным занятием…       Память о светлых днях всплыла на поверхность, как пенопласт. И только сейчас, когда моя скрытая сила росла и постепенно воскрешала все мёртвые воспоминания, я смог как следует сконцентрироваться на них.

* * *

1986, декабрь

      Рождество пахнет ароматным чаем с лимоном и вкусными медовыми пряниками. Уютно потрескивающий камин идеален для холодных зимних вечеров. Мерцающие огни пышных гирлянд приносят этому дому черты сказочной и неповторимой атмосферы: в зеленовато-белых тонах, гармонично объединяющихся с ярко сияющим огоньком света, есть что-то тёплое, приятное и успокаивающее. Праздник, оформленный в серебристых оттенках — настоящая мечта каждого ребёнка.       — Аккуратнее, сынок, ладно? — просит Нарцисса, с волнением глядя на то, как её маленький сын стоит на носочках на высоком стуле около рождественской ёлки.       — Не волнуйся, мам, я смогу! — лучезарно улыбается мальчик, цепляя игрушку на пышную ветку.       — Помочь?       — Нет, я сам!       Прижав кулак к растянутым в улыбке губам, женщина довольно качает головой. Какой же он у неё, всё-таки, молодец! Такой храбрый и любопытный мальчик! Его интересует всё на свете, начиная с книг и заканчивая приключениями. Она сделает всё для того, чтобы её ребёнок был счастлив.       В тёплую гостиную неожиданно резко врывается порыв ледяного ветра, пропуская мужчину в длинной дорожной мантии, усыпанной мокрым снегом. Струсив его со своих плеч лёгким движением, Люциус подходит к жене и что-то ей тихо сообщает. Наверняка что-то очень секретное. Такое поведение отца мальчику хорошо известно: папа часто возвращается домой уставшим и, порой, немного нервным. Ведь он, вне всяких сомнений, один из самых главных на своей работе, а следовательно, у него много забот, которые мальчика не касаются, и он это понимает. Поэтому, как ни в чём не бывало, ребёнок продолжает своё увлекательное занятие. Его рука тянется к коробке за игрушечной верхушкой.       — Что?! — ужасается миссис Малфой, хватаясь за сердце, — нет… Нет, и слышать не желаю! Он же ещё совсем ребёнок, он наш сын!       — Он не наш сын, Нарцисса, и ты это знаешь. У нас не может быть детей, никогда не будет, а он… Он очень опасен. Нельзя допустить, чтобы его сила снова однажды вышла из-под контроля.       — Но что же мы можем сделать?       — Способность увядает, когда даёшь ей отпор и доказываешь её беспомощность. Я буду вынужден это делать, — Малфой опускает обе руки женщине на плечи и пристально смотрит ей в глаза, — дорогая, поверь мне, это ради его же блага. Они хотели бы этого.       Несколько минут в гостиной висит напряжённая тишина, нарушаемая лишь пением мальчика, напоминающем скорее мычание.       — And if I only could, I'd make a deal with God, and I'd get him to swap our places… — он и не помнит, где же услышал эту песенку, но она всегда с ним, как верный друг, и дарит хорошее настроение, — be running up that road, be running up that hill, be running up that building…       — Я понимаю, но… Ох, неужели необходимо это делать именно так? — Нарцисса меряет быстрыми шагами комнату, нервно перебирая в руках свою вязаную шаль, — неужели ты думаешь, что Ксенофилиус применяет к девочке такой же подход? Да как бы не так!       — Методы воспитания Лавгуда мне хорошо известны, — ровным тоном говорит Люциус, — да, девочка растёт в маленькой деревне среди природы, где ей ничто не угрожает. Но с нашей семьёй судьба распорядилась иначе, — он подходит к жене и берёт её за руку, останавливая, — мы всегда будем опасаться того, что это может повториться.       — Ты говоришь о возвращении Тёмного Лорда? Ради Мерлина, Люциус, ты правда думаешь, что он может возродиться? Прошло уже несколько лет.       — То, что сыну Поттеров удалось уцелеть, просто чудо. Но я не верю, что он побеждён, метка периодически болит. Как бы там ни было, мы должны быть готовы ко всему, — настаивает на своём Люциус. И хотя он выглядит смертельно уставшим, ему удаётся сосредоточиться на обсуждении такого важного вопроса, — на днях прилетали совы от Нотта и Паркинсона, и они не меньше нас переживают за своих детей. Ведь их постигнет та же участь, и когда это произойдёт, мы ничем не сможем помочь Драко.       — Но ты же сам сказал, что он не наш сын. В таком случае, его не должно касаться наше тёмное прошлое. Он же… — Нарцисса переводит растерянный взгляд на ребёнка, — он же просто мальчик, в конце концов!       — Это не спасёт его. Если Тёмный Лорд возродится, первым делом он начнёт истреблять всех элементалей. А Драко ещё слишком мал, Нарцисса, он не справится.       — Н-но…       — Он никогда не должен узнать о своём настоящем происхождении. Я не допущу, чтобы с ним что-то случилось. Так будет правильно.       Нарцисса молчит, то и дело посматривая на мальчика с нескрываемой тревожностью. Как бы ей хотелось, чтобы этот ребёнок прожил долгую и счастливую жизнь, не зная страха, насилия и угроз…       — Мы поклялись защищать его и растить, как собственного сына, — Люциус кивает на мальчишку, который всё время напевает песенку о русалках, — он живёт в полном достатке, но нам необходимо принять строгие меры, у нас нет другого выхода, — Малфой оборачивается, и грусть в его глазах мгновенно вытесняет беспокойство. — Драко! Что ты делаешь? А ну немедленно спускайся!       Мальчик не слушает. В его мыслях — только радостное лицо отца, когда он увидит красивую верхушку ёлки. Ему так хочется доказать родителям, на что он способен. Они обязательно будут гордиться им.       — Живо слезай оттуда, ты же сейчас упадёшь!       Мальчик тянется ещё выше, упрямо закинув руку наверх. Как вдруг ножки стула подкашиваются, и он с грохотом падает вместе с ёлкой на пол. В результате игрушки со звоном разбиваются на десятки стеклянных осколков. Нарцисса хочет ему помочь, но супруг останавливает её одним лишь взмахом руки. Он указывает на дверь, отдав приказ жене, чтобы она сию же минуту оставила их с сыном наедине.       Мальчик медленно поднимается, с сожалением глядя на разбитую верхушку в своей ручке. Капли крови, последствия его глупости, падают с маленькой ладони на мраморный пол. Сглотнув, он смотрит вверх, понимая, что отца нужно было послушаться, и строгий взгляд окончательно убеждает его в этом.       — Я же сказал тебе, чтобы ты слез. Но ты ослушался меня, и что получилось? Ты всё испортил.       — Я не хотел, п-пап, — испуганно заикается мальчик, случайно роняя разбитую игрушку, и та падает и разбивается ещё больше.       Люциус кривится.       — Я научу тебя всему. А в первую очередь, послушанию, — он наносит удар по щеке мальчика открытой ладонью.       На серых глазах выступают слёзы.       «Папа, за что? Ты же меня никогда не бил!» — отчаянно хочется крикнуть мальчику, однако теперь он боится даже шевельнуться в присутствии своего отца.       — Слёзы — это признак слабости, сынок. Чтобы я их больше не видел на твоём лице. Убери всё здесь, — указав на беспорядок тростью, Люциус выходит из гостиной, громко хлопая дверью.       За что он так с ним? Что случилось?       Для защиты. Мальчику невдомёк, что Люциус боится его гораздо сильнее.

* * *

      Бытует мнение, что самым гнусным преступлением является убийство детей. Но у того, кто жаждет прийти к власти, такое дело не вызовет презрительное возмущение, а только пробудит инфернальный ужас у его врагов. Поэтому люди так сильно боятся тех, кто смело идёт наперекор общепринятым нормам. Волшебный мир понимал: для Тёмного Лорда не существует пощады, кто бы не стоял у него на пути.       Я никогда не знал никаких своих дальних родственников. Каждый раз просьба у родителей рассказать что-либо о них заканчивалась самым успешным провалом.

* * *

1989, октябрь

      — Но почему? Я не понимаю, почему они никогда не приезжают к нам? Где они? — допытывается сын у отца, у которого в мыслях, должно быть, только одно: «Салазар Всемогущий, спаси меня от этого любознательного ребёнка». Да, мальчишку интересует всё на свете, ведь разве не ради саморазвития стоит жить?       — Они умерли, Драко.       Естественно, такой ответ мальчику не по нраву. Поэтому он ищет ответы в старинных книгах, проводя с ними вечера и, порой, даже ночи под одеялом. Ребёнок пытается самостоятельно разобраться в причудах человечества и вероятной причине подозрительного поведения родителей.       Мама и папа никогда ни в чём не отказывают. У него есть всё, что ему нужно, и даже больше. Но все семейные узы должны быть построены на доверии, ведь именно доверие является фундаментом семейного дома. Что же это за семья такая, где боишься в лишний раз заикнуться о том, что для других — в порядке вещей?       — Порой жизнь заставляет нас делать то, что мы вынуждены, независимо от наших желаний. И скоро ты сам это поймёшь, — говорит Нарцисса, — скоро ты поймёшь, Драко, что мир не совсем беззаботный, и что не всегда всё получается именно так, как мы хотим.

* * *

      Услышав дверной щелчок, я резко сорвал с себя наушники. И, затолкав их вместе с плеером обратно в карман, вскочил с кресла. Сердце в груди быстро заколотилось. Под тонким льдом, покрывшим душу, запульсировал горячий пульс.       Пол по длинному коридору первого этажа тянулся шёлковой ковровой дорожкой вплоть до самого главного входа. Я остановился непосредственно перед ним и затаил дыхание, взирая на то, как вошедший человек запирает дверь. Изящный женский плащ, местами, однако, с дырами, и подозрительно приторный запах враз послали в мозг одну-единственную неприятную догадку.       — Ох и дурацкий замок, — пожаловалась Беллатриса и, отойдя немного назад, направила на него свою палочку. — Энклозио! Так-то лучше, — обернувшись, она чуть не врезалась в меня и пошатнулась на высоких каблуках. — О, кто тут! Здравствуй, Драко. Давненько не виделись.       Я смотрел на неё без всякой радости. Обычно посещения Лестрейндж не предвещали ничего хорошего. Должно быть, в её взгляде играло присущее ей безумство, но его скрывали большие тёмные очки. Сегодняшний наряд придавал тётке, так называемый, зловещий шарм. Ладони женщины, измазанные кровью, покрывали дорогие кожаные перчатки.       — Что ты тут делаешь? И где родители?       — Хм, так ты скучаешь здесь один-одинёшенек? — она вскинула брови, — ой, как хорошо. Хоть на этот раз обойдётся без нытья твоей мамочки, какой же ты у неё бедняжка. Всегда ей говорила, что если скучно — лучше бы себе кота завела. И проблем поубавилось бы, и еды меньше тратилось, а нервов — так вообще и в помине бы не было, — она вопросительно посмотрела на меня, — ну, ты обслужишь гостью или как?       Единственным моим действием был молчаливый закат глаз. О бесцеремонности Лестрейндж можно было бы писать толстенные книги. Каждый раз, когда тётка посещала поместье, складывалось впечатление, что она была его законной владелицей и сама лично занималась его постройкой. Сказать, что она чувствовала себя как дома, — не сказать ничего.       — Всё понятно. Воспитание оставляет желать лучшего, — Беллатриса скинула плащ на пол и направилась дальше по коридору, стуча каблуками.       — Эй, куда ты? — я обернулся.       — На кухню. Я чертовски устала, вымоталась, как собака. Хочу кофе выпить, от тебя же приглашения не дождёшься.       Я обречённо поплёлся за ней.       — Ох, тролли и ведьмы, как я замоталась, — Беллатриса рухнула на стул, отчего он проехался по плиточному полу с противным скрипом. — Ну, и что ты там встал столбом? Раз уж ты здесь, то завари-ка мне молотый кофе. Да покрепче и побыстрее, если не хочешь станцевать тарантеллу под мою палочку. Прояви хоть немного гостеприимности, что ли.       Крепко сцепив зубы, я молча принялся за дело: выхватил из ящика пакет с кофейными зёрнами и, перемолов их заклинанием, швырнул в булькающий глиняной котелок. Тёмную комнату наполнил аромат кофе и дорогих духов Беллатрисы со специфическим запахом толченной мяты и тёртого кардамона. Ясное дело, Лестрейндж всегда выбирала самое лучшее и эффектное.       — Сколько сахара? — спросил я, не оборачиваясь. Будь моя воля, засыпал бы песок до самого верха, чтобы тётка померла от сахарного диабета.       — Дьявол, ну что за ребёнок… Только не придуривайся, будто забыл, ладно? Шесть.       Я поставил готовый напиток перед «противной клиенткой», а сам рухнул на стул напротив неё с нарочитым шумом.       — О, благодарю, — она криво улыбнулась и, получив в ответ такую же кривую улыбку, взяла чашку за ручку, оттопырив мизинец. А потом сделала маленький глоток и недовольно поморщилась.       — В чём проблема, тётя Белла? — ехидно поинтересовался я, — недостаточно сахара?       — То, что ты положил на одну ложку больше, ещё не проблема, — буркнула Лестрейндж, заглядывая в чашку так, как будто там плавал крысиный яд.       Как по мне, эти две жидкости были почти равносильны: я никогда не любил кофе и отдавал предпочтение лишь чёрному чаю с лимоном.       — Проблема в том, что отсутствует твой папаша, который отшлёпал бы тебя за плохое поведение, — тётка принялась усердно что-то выискивать в своей маленькой сумке.       — Когда они вернутся?       — Не вернётся ни он, ни твоя маман. Налей мне ещё и, будь добр, ложечку подай на этот раз, — она опустошила чашку за раз и достала из своей дамской сумки пачку тяжёлых сигарет.       — Что значит «не вернётся»? О чём ты г-говоришь?       Мне было очень трудно это произнести. Так же трудно, как заставлять себя не придушить тётку прямо сейчас. Разумеется, курение в поместье было строго запрещено, но напоминать правила Беллатрисе Лестрейндж — это всё равно, что предлагать Тёмному Лорду курорт с Дамблдором в номере «Люкс», где включено шампанское.       — Хватит мне «тыкать», — отмахнулась тётка, выдыхая дым, — мне больше по душе, когда ты молча выполняешь то, что тебе велено.       Я резко вскочил со стула.       — Где родители? Почему их до сих пор нет, а вместо них пришла ты?       — Язычок прикуси-ка. Я тебе не мама и не папа, и твои капризы, результат несчастного детства, меня абсолютно не интересуют, — Беллатриса как бы невзначай кивнула на свою пустую чашку. Я со злостью схватил кусок фарфора и вернулся к котлу. — Люциус с Нарциссой немножко заняты, а мне, к сожалению, выпала роль твоей няньки на несколько дней. Я, признаться, думала, что ты ещё в школе, и мне удастся отдохнуть хотя бы здесь, но… Увы, наказание из ада всё-таки поступило. Давно у вас эти каникулы?       — С сегодняшнего дня. Так что ты просчиталась, тётя Белла.       Казалось, прошла целая вечность, прежде чем вода снова закипела. Я схватил чашку и случайно выронил её дрогнувшей рукой: кипяток тотчас пролился на мои брюки. Я мысленно выругался и наклонился вниз.       — О, Черти Преисподней, бедные твои родители. Знаешь, порой я просто поражаюсь, как они тебя терпят. Мне так искренне жаль свою сестру, ты бы только знал.       «Мерзкая лгунья, — подумал я, — тебе жаль только свой стёртый маникюр и запачканные кровью туфли».       — Может, хватит уже вторить мне, что я тебе чем-то не угодил? — я со стуком поставил чашку на стол.       — Хм, слушай, а ты прав. Почему из-за тебя я вообще должна портить себе настроение? Налей себе тоже кофе да присядь. Поболтаем, как родственники.       — Ненавижу кофе.       — Не бубни, как старик. Попробуй для начала, — это уже было явно не предложение. Беллатриса подвинула чашку левой рукой, пока в её согнутой в локте правой руке дымилась уже вторая сигарета.       Решив, что лучше исполнить её требование, чем плясать под заклятием, я сделал небольшой глоток. Оказалось, что это очень горько и, несмотря на сахар, вяжет рот.       — Ну как?       — Гадость, — я скривился.       — Хочешь покурить? Я не скажу твоему папке, — её губы расплылись в мерзкой улыбке. Лестрейндж кивнула на пачку сигарет и откинулась на спинку стула.       — Думаешь, я никогда не пробовал?       — Уверена на все сто. Сколько тебе там, пятнадцать?       — Восемнадцать.       — Ой, не смеши, — она прыснула, — ты же мелкий ещё совсем. Держу пари, ты довольствовался лишь безалкогольным пивом и дёргал симпатичных девчонок за косички. Да бери уже, а то при смерти пожалеешь, что не познал в этой жизни ни черта.       Да уж, скажу я тебе, тётка всегда любила потешиться надо мной, но в этот раз она превзошла саму себя.       — Если ты в юности одуванчики собирала, то это не значит, что я такой же. Хотя, зная тебя, что-то мне в это очень слабо верится.       — Да-да-да, другое поколение, все дела, — безразлично закивала тётка, пожирая уже третью сигарету, — как жаль, что ему осталось жить недолго. Ты, кстати, к церемонии-то готов? В противном случае, Тёмный Лорд будет ух как недоволен, — она покачала головой и пробубнила себе под нос нечто вроде: «Какой же из этого щенка Пожиратель…»       — Не твоего ума дело. Ты мне даже не крёстная, я не обязан перед тобой отчитываться.       — С Северусом ты тоже не особо откровенничал, — Беллатриса закинула окурок в пустую чашку. — Так, ты мне надоел. Давай-ка иди к себе наверх. Пока Малфои отсутствуют, здесь главной буду я.       — Я не уйду, пока ты не скажешь, где моя мать, — твёрдо заявил я. Кем бы Нарцисса не притворялась, она всё равно была мне дорога.       — Слушай, милый, я же не телохранительница твоей мамочки, — Лестрейндж сняла очки, посмотрев на меня так, что к горлу невольно подскочил выпитый горький напиток, — я вымоталась до жути и хочу отдохнуть. Сколько ещё тебе, тупенькому, это повторять?       — Вымоталась из-за убийств?       — Марш к себе! — её грозный тон подсказал, что лучше бы уйти прямо сейчас по собственной воле, без применения Круциатуса.

* * *

      — Утро доброе, Драко. Ты знаешь, что делать.       Весь внешний вид тётки свидетельствовал о том, что очередная ночь у неё прошла на славу: тёмные мешки под глазами, засохшая кровь на теле и несколько синяков в районе выступающей щиколотки из-под длинного, местами порванного платья, были тому отличным подтверждением.       Не знаю, что она сначала сделала: зевнула или затянулась сигаретой. Каждое утро пребывания тут Беллатрисы Лестрейндж начиналось с двух-трёх сигарет, четырёх-пяти чашек крепкого кофе и тысячи упоминаний о том, что в семье не без урода, стоило мне появиться в поле её зрения, чего я всеми силами старался не делать.       — Милок, ты там не проснулся ещё? Шевелись! У меня дел по горло!       Я чувствовал себя домработницей, которая, пожалуй, заслужила прибавку к жалованию. Ни один эльф не отваживался показаться на глаза, пока здесь прохлаждалась тётка. Казалось, поместье полностью пропиталось запахами молотого кофе, крепких сигарет и кардамона. Вся эта смесь, приправленная издевательствами, щипала глаза и призывала мысли о суициде.       Так и продолжалось уже несколько дней. Думаю, что даже вон та муха в паутине чувствовала себя лучше, чем я, угодивший на попечение этой сумасшедшей. Если его вообще можно было таковым назвать: чаще всего мы делали вид, что друг друга не замечаем, если только ей что-то от меня не требовалось.       — Значит так. Правило первое, — заявила Беллатриса два дня назад, — не доставать меня своими идиотскими вопросами вроде: «Где мой папан-маман-носки-трусы» и тому подобное. Правило второе: ты не путаешься у меня под ногами и делаешь всё только так, как я тебе скажу, а именно: беспрекословно. И третье, последнее, — она сделала шаг вперёд, указывая на меня длинным пальцем. Лак на его ногте обшарпался.       Я сглотнул. Пересохший язык по вкусу напоминал какой-нибудь заплесневелый хлеб.       — Твой распорядок дня таков: в восемь утра подъём — и за работу на кухне, по надобности, и в ванной уберёшь. Ведь всякое бывает, — тётка кивнула в сторону кухонных тумб, на которых за одну ночь успело появиться столько грязи, словно поместье стало убежищем для бездомных бродяг. — Еду себе готовишь сам, если у тебя руки из правильного места растут. Пару часов набираешься знаний в библиотеке, потом идёшь на прогулку, свежий воздух насыщает мозги кислородом. А чтобы работали аэростимулянты, следует побольше двигаться. Так что заодно и приберёшься в саду. Он у вас такой большой и красивый, жалко будет, если кустики повянут.       — Ты совсем мозгами тронулась в Азкабане? А ничего, что сейчас зима за окном? — я повертел пальцем у виска. Наливая очередной кофе в чашку, я удивлялся, почему до сих пор туда не плюнул.       — Хм, ну да. Нужно будет при случае посетить салон-другой… Что-то никак нет времени, всё дела да дела…       — Оно и видно.       — А ты, оказывается, ещё и грубишь, — недовольно заметила тётка, — не давайся диву, что родители тебя бросили. Да ты же просто кара, свалившаяся им на головы! Иди уже хоть делом каким займись. Пойди проветрись, не вынуждай меня снова испытывать чувство стыда за свою сестру.       Я пнул ножку стола, впитывая в себя лютую ненависть ко всему на свете. В самую первую очередь, на жгучую несправедливость: скажи, почему я вообще должен мотаться по всему поместью в роли эльфа-домовика? В своём собственном доме?!       Стервозность Лестрейндж уступала разве что стервозности Лилит. Они определённо могли бы найти общие темы для разговоров. Не став даже думать об этом, я вылетел из кухни по собственному желанию. Это просто сущий кошмар.

* * *

      Ты ещё со мной?       Я рад, потому что не придётся снова разговаривать с самим собой. Потерпи ещё немного, совсем скоро всё изменится. Я повторял себе это изо дня в день.       Сразу после прибытия я спрятал прядь волос и рисунок сестры на дно выдвижного ящика у кровати, накрыл всяким барахлом и закрыл его на замок, чтобы не вспоминать об этом всякий раз. Я не мог смотреть в глаза своему постыдному прошлому, это мешало сосредоточиться и смириться с приближающейся тёмной и чёрствой, как надкушенный сухарь, судьбой.       Что-то мне подсказывало, что неделя пыток — ещё сравнительно недолго, если взять во внимание такой термин, как «жизнь».       Да разве зимой бывает такое? Чтобы вместо нарядных ёлок — голые деревья, а вместо праздника — глушь? В последний день декабря мне подарили тишину и одиночество. Ни единого вскрика, даже малейшего шороха. Я эгоистично посвятил новогоднюю ночь самому себе: сидел на полу перед напольным зеркалом в своей комнате и внимательно вглядывался в каждую частичку, каждую детальку человека, который даже не знал, кто он на самом деле.       «Как это «кто»? Прости, я совсем не понимаю суть твоего вопроса», — удивлялось отражение в зеркале, забавно пожимая плечами. Его исхудавшие руки ухватили колени. Быть может, отражениям тоже бывает холодно?       Я напоминал плавающего в собственных проблемах мертвеца. Дымящаяся в руке пятая за день сигарета не станет тушиться мною, она сможет сделать это сама, дойдя до основания. Огромные синяки под глазами, не расчёсанные волосы и грязные ногти демонстрировали вылезшую наружу всю мою «внутреннюю» красоту. Никогда прежде я не чувствовал себя здесь чужим.       «Хороших воспоминаний всегда будет больше».       При встрече я бы сказал Филу, что это — полная чушь. Очередное доказательство того, что оптимизм является самовнушением и никчёмной верой в существование чуда не только в пьяной голове, но и в нашей реальности. Хотя, должен признать, музыкальный вкус у него был довольно неплохой.       Я мог часами не вынимать наушники из ушей и попадать совершенно в другую вселенную. Представлять себе что угодно, отключая серую картинку повседневности. Раньше с этим помогали справляться друзья, алкоголь и секс. Но сейчас у меня не было из этого ничего: Блейз открыто пожелал мне смерти, тётка из-за вредности заперла погреб, а интимные мысли пробуждали разве что желание завязать себе петлю вокруг шеи и пойти повеситься в ванной.       Все внутренние демоны плясали в танце мучившей меня агонии, когда я пытался найти убежище хотя бы на время. Нормальные люди называют это мечтами.       Сквозь музыкальную пелену, застилавшую сознание, я слышал какой-то шум. Отдалённо он мог бы напомнить морской прибой, ночной отлив на далёких берегах. И чайки… Так много чаек, которые свободно кружат над тихой водой. Большая волна врезается в крепкие обвалы и камни, что возвышаются до самой вершины горы. Океан — огромный и непобедимый, полон опасностей и тайн. Живность в нём кишит хищниками, а вода солёная-солёная, можно ощутить на языке.       Лавандовая.       Уставшее солнце прячется за молочными облаками вдалеке. Кажется, будто сам океан его медленно поглощает, наслаждаясь пиршеством. Пробуя приятный солнечный луч на вкус. А солнце питается ледяной водой, нежно пощипывающей его, ведь прикосновения значат очень многое. Обычно я не закрывал окно, но холодный ветер не помогал. Мне, видимо, уже ничто не поможет.       «Я тебя ненавижу».       Одеяло перестало греть, оно стало жечь. Это происходило где-то там, в левой части под рёбрами. Чёрт, вот почему мы склонны возвращаться мыслями в прошлое? Я неоднократно ловил себя на том, что они бродят где-то далеко-далеко. Это было знакомое проявление непоседливости, поскольку интенсивное стремление исчезнуть являлось частью моей новой натуры, будто ниспосланной выше.       «Ты ужасный человек. А ещё хуже, если ты это понимаешь».       «Понимаю. Я — насквозь мокрое бедствие, погружаюсь в стадию опьяняющей безмятежности. Плыву, хоть и не умею, против течения за тобой, Грейнджер. Приглушённый свист в ушах, он мягок и нежен, я понимаю — это ты отвечаешь».       «Знаешь, что-то пугающее есть в людях, которые знают, что ужасны, и всё равно плюют на это. Но однажды это чувство тебя задушит».       «Ну и пусть. Так сильно хочется испробовать: по-настоящему, без тонких стен и чужих глаз. Чтобы тебя всю и только со мной. Потому что я снова слышу… Чувствую онемевшими кончиками пальцев. Ловлю твоё горячее дыхание, впитываю каждый твой вдох, без сожаления раздирая в клочья грудную клетку. Ты уже близко, так близко, подожди… Подожди, пожалуйста, Грейнджер. Сейчас… Осталась только самая малость…»       Я утонул. Безвозвратно и навсегда. Захлебнулся сам в себе даже теперь, когда её не было рядом. Широко открытые глаза будто взирали в голую душу самого Дьявола. Захотелось убежать и забрать с собой прах своего постыдного разочарования.

* * *

      Время — редкая тварь. Был сорван бумажный листок календаря с датой девятого января. Но для меня не существовало такого понятия в принципе: я был пустотой, навеянной воздухом лжи.       Дико хотелось есть. Я был готов сожрать даже целого бегемота, так как давно ничего толком не ел, если не считать старых кукурузных хлопьев, невкусных овощей, которые пролежали в кладовке дольше положенного, и остатки йоркширского пудинга. Сильное сосущее чувство голода перебивало все чувства беспокойства и злости, которыми я питался в эти долгие дни.       Я подошёл к напольному зеркалу, в очередной раз осматривая себя со всех сторон. Ухватил себя за не слишком широкие плечи, провёл руками по груди, ощущая ритмичное биение сердца. Опустился чуть ниже талии, замер на узких бёдрах. Бледное лицо немного осунулось.       «Кто ты?..»       У двери моей комнаты вдруг послышались тихие шаги. Обернувшись, я заметил топчущегося домовика.       — А, это ты, — я опустился на колени и, открыв чемодан, принялся рыться в своих вещах, — Люциус с Нарциссой уже дома?       — Их н-нет, сэр. Т-только мисс Лестрейндж, — боязливо промямлил Флуппи. Он, как и Добби когда-то, верно служил семье Малфоев многие лета.       — Возьми всё это барахло на стирку. Почему ты до сих пор этого не сделал?       Я прекрасно понимал, что ответом было присутствие Беллатрисы, но это никак его не оправдывало. Подойдя к чемодану, Флуппи задрожал и стал перебирать мои вещи маленькими тоненькими ручками.       — Похоже, у мистера Малфоя плохое настроение, — старый эльф накидывал одежду себе на спину. Его длинные уши забавно шевелились, как у слонов. — Может ли Флуппи ему чем-нибудь помочь?       — Скажи, когда я впервые появился здесь? Только не смей мне лгать. И прекрати называть меня мистером Малфоем, потому что это не моя фамилия. Уверен, ты знаешь об этом.       Уловив в моём голосе нотки угрозы, эльф схватил свои уши и с силой потянул их вниз, как резину. Принялся переступать с ноги на ногу, мямля себе под нос:       — Это случилось чуть больше двенадцати лет н-назад, сэр. Вы были т-таким радостным и любознательным мальчиком…       Я злился на Малфоев за то, что они отняли у меня мою настоящую жизнь и заставили забыть обо всех моих родных. За то, что превратили меня из радостного и любознательного мальчика в самое настоящее чудовище.       — Убирайся вон.       Флуппи испуганно сделал несколько шагов назад и поджал под себя свои тряпки, которые носил в качестве одежды. Он будет носить их до тех пор, пока главный хозяин, а именно Люциус, не подарит ему одежду. Только тогда он сможет переступить порог поместья, чтобы насладиться свободой.       «Но этого не произойдёт. Ни Флуппи, ни я никогда не узнаем, что такое свобода».       Угадай, что?       Беллатриса уснула прямиком на кухонном столе. В переполненной пепельнице дымилась сигарета. Я подошёл к комоду для хранения консервированных продуктов, слыша бурление в животе. И, естественно, на пустых полках раскрошились лишь остатки крупы и какого-то странного белого порошка. Бегали насекомые, вероятно, имеющие со мной общую цель. Я в панике раскрывал все дверцы ящиков подряд.       Тётка подняла голову со стола и сонно уставилась на меня. Вокруг её глаз растёрлись фиолетово-чёрные тени, тушь потекла по её щекам, а помада тёмно-вишнёвого цвета размазалась вокруг всей области губ.       — Ох, Мордред, помоги… Снова ты. Что тебе тут надо в такую рань? Ещё даже нет восьми… — окончательно не проснувшись, Лейстрейндж уже потянулась за очередной сигаретой. Думаю, она и не замечала, что я их постоянно ворую.       — Я хочу есть, а в доме ничего нет даже похожего на еду!       — И что мне сделать? Ты что, маленький ребёнок, чтобы я тебе соску совала в рот?       Я напористо продолжал рыться по всем шкафам. На пол с лязгом падали вилки, ложки и ножи, стоило мне воспользоваться выдвижным ящиком со столовыми приборами.       — Так, прекрати сейчас же этот балаган!       — Где… Где родители… — я почти разучился говорить внятно. Из меня высосалось всё, я был сплошным вялым кишечником.       — Опять он за своё, — Беллатриса выдохнула сигаретный дым, которым пропах каждый уголок поместья, — не надоедай мне с самого утра. На улице ни свет, ни заря, а ему, видите ли, есть захотелось! Детка, ну так пойди и добудь себе пропитание и… Стой, погоди, — она нахмурилась, — что ты уже сделал с фамильным кольцом?       — Отстань. Не тебе с ним ходить.       Где-то зажужжал жук, и в голове, как на зло, возникли отвратительные картины разлагающихся трупов, над которыми летает целая стая мух. Наше воображение — наш враг. Оно склонно активировать наихудшее в такие моменты.       — Ну, как хочешь, дело твоё. Сам будешь объясняться своим мамке с папкой, — безразлично бросила тётка, — вали отсюда, Драко.       — Легко! — я рванул к главному входу и, впопыхах натянув обувь, схватил пальто и направился к металлическим воротам.       Люциус сказал не покидать поместье? Да плевать я хотел на всякие запреты-приказы, когда нет рядом того, кто их даёт. И поедающему себя желудку тоже плевать. Я понял одно: если не съем в ближайшее время хотя бы что-нибудь, то просто-напросто умру от голода.

* * *

      Ещё прежде, чем в кирпичной стене образовался тайный проход, я успел заметить пустые, практически безлюдные улицы Косого Переулка. Сейчас это место значительно отличалось от своего привычного вида, вечно переполненного толпами людей. Никто не спешил за скидками на самые необычные товары и не жаждал поскорее раскупить всё-всё-всё, на что засматривались глаза. С тусклой надеждой, что мне удастся разыскать хоть что-нибудь открытое для посещения, я решительно направился вперёд.       Из пепельно-серого неба невесомо опускался снег, а ветер пах сыростью и отдаленной бродячей кровью. Ещё можно было уловить запахи мокрой псины и горелого мусора, летающего беспокойным вихрем по улицам. Пустующим, если не считать нескольких бездомных, скрючившихся от холода на мокрой земле у стен заброшенных лавок. Даже знаменитый «Дырявый котёл», который был рад покупателям абсолютно всегда, был заперт на замок. А разгромленный «Горбин и Бэркес» и вовсе казался на фоне закрытых помещений местной достопримечательностью.       Словами не описать, как я обрадовался, когда заметил небольшое кафе по левую сторону. Как и прочие заведения, его окна не отличались чистотой, яркие вывески с предложениями блюд и напитков отсутствовали, а вместо горшков с цветами, которые раньше были рассажены по всему периметру, валялись грязные тряпки и мешки. Тем не менее, надпись на двери «Открыто» не смогла не поднять настроение. Я шагнул внутрь.       Как и следовало ожидать, заведение пустовало. Маленьких деревянных столиков осталось не так уж и много; некоторые из них и вовсе были накрыты чехлами. Стены кафе украшали картины с таким слоем пыли, будто на них кто-то вылил растворитель. Судя по всему, это был китайский ресторан, как подсказали нарисованные иероглифы на стенах. Кажется, в последний раз сюда заходили очень давно, наверняка ещё осенью.       — Эй! Здесь есть кто-нибудь?       Ответ последовал не сразу. Из дверки, притаившейся в глубине, показался невысокий худой мужчина лет пятидесяти. Его лысая голова была неестественно маленького размера, а длинные усы, казалось, растущие из самого носа, опускались ниже подбородка. Боязливо прижимаясь к двери, он проронил с жутким китайским акцентом:       — Ч-что Вам нужно?       Я сделал всего один шаг вперёд, и мужчина тут же испуганно содрогнулся: такое ощущение, что люди стали бояться других людей, всех без исключения. Война окунула волшебный мир в целое море панического страха.       — Да не надо так трястись, — попросил я, закатив глаза, — я не собираюсь Вас убивать. Поесть здесь что-нибудь найдётся?       Кажется, это избавило китайца от потребности прятаться за дверью, как крот в своей норе. Убедившись, что я не предоставляю открытой угрозы, он облегчённо вздохнул.       — Присаживайся, — мужчина жестом пригласил сесть за круглый стол, сбросив палочкой пыльный чехол, а сам направился к стойке.       Как известно, персонал китайской кухни всегда готовит на виду у своих посетителей, дабы те могли убедиться в качестве продукта, методе приготовления блюда и санитарных условиях. На столе стояли, как и полагается, баночки с солью и перцем, а также соевый соус, лимонный и кисло-сладкий.       — Кто таков, парень?       — Да так, никто, — холодно бросил я, вертя в руках соевый соус.       Я вдруг поймал себя на мысли, что никогда даже не пробовал китайскую кухню. Обычно я довольствовался блюдами Нарциссы или стараниями эльфов в Хогвартсе, потому совершенно не привык вносить в свой рацион что-нибудь новое. Но сейчас, к своему бесславному сожалению, я был готов съесть абсолютно любую стряпню.       — А почему разгуливаешь один? Родители не волнуются? — выглянул из-за стойки хозяин ресторана. Судя по всему, ему удалось кое-что разыскать среди своих запасов. Пустив воду из-под крана, он принялся что-то тщательно отмывать.       — Видимо, нет, — пробормотал я, глядя на банку с соусом и подумывая о том, чтобы щедро залить его себе в рот, — тётка сказала, у них есть дела поважнее.       — Уверен, когда они вернутся, будут очень беспокоиться о тебе, — сказал китаец, в скором темпе звеня ножом по деревянной дощечке.       — Раз уж я здесь, это навевает сомнения.       — Знаешь, у нас есть одна поговорка: «Родители дали тебе жизнь — волю воспитывай сам». То-то и оно, — повар высыпал нарезанную морковь в круглую миску. И, взмахнув палочкой, отправил рис вариться в небольшой котёл.       — У вас есть семья? Дети?       — Трое, — спустя короткую паузу ответил мужчина. Кажется, мой вопрос расстроил его. — И жена-красавица. Но все они, слава Богам, в Китае, и им никто не угрожает.       — Почему же не вернётесь домой?       Понятия не имею, зачем я всё это спрашивал. Наверно, мне просто хотелось с кем-нибудь поговорить, дабы отвлечься от сильного чувства голода. Помещение обогатилось приятным запахом жареного цукини и красного стручкового перца, формируя во рту целый океан слюны. Желудок от нетерпения буквально сворачивался. Я даже не сразу заметил, как покусываю заусеницу у сгрызенного под корень ногтя.       — Если бы я мог, парень, — китаец что-то размешивал в тарелке, добавляя туда щепотку каких-то трав. — Сейчас Пожиратели смерти, того и гляди, на каждом шагу. Моя чистота крови не позволит мне не то что пересечь границу, но и выйти на улицу лишний раз.       Наконец по воздуху полетели тарелки с едой. Они опустились на мой стол, и в нос ударил такой дивный аппетитный запах, что я едва ли не подавился собственными слюнями. Не дождавшись, пока на столе появятся столовые приборы, я принялся руками выедать из тарелок всё подряд, не думая о гигиене и правилах приличия.       Как говорится, посади человека в клетку, и он превратится в зверьё. Выпусти из клетки, и к нему вернётся человечность, но не скоро. Кислая жидкость текла по моему подбородку, затекала за шиворот, пачкая одежду. Вареный рис с цукини и перцем прилипал к ладоням; я поедал его с таким наслаждением, как вампиры пьют человеческую кровь после длительного питания кровью животных.       Тарелки опустели довольно быстро. Со стороны я, наверное, и вправду напоминал какое-нибудь неопрятное животное: я понял, насколько быстро ел, когда принялся часто дышать. Кажется, я и вовсе не дышал, посвятив всего себя еде. Она оказалась немного островатой.       — Бедный ребёнок… Словно из голодного края…       Чаша с горячим ароматным напитком приземлилась около пустых тарелок. Таким счастливым я не чувствовал себя ещё никогда: мне казалось, что вкуснее я в жизни ничего не ел. Запивая острую пищу отваром, я ощущал, как благодарно урчит живот.       — Ну как? Душенька довольна? — усмехнулся повар. Похоже, одна из его радостей — это накормить голодных людей сытными блюдами.       Я вытер тыльной стороной ладони губы и, достав из кармана несколько золотых галлеонов, положил на стол.       — Этого будет достаточно?       Взглянув на сумму, которая блестела на пыльном столе, китаец засуетился и сконфуженно засунул руки в широкие рукава своего желтоватого костюма.       — Ох, что ты, это… Это слишком…       — Давайте я задам ещё пару вопросов, чтобы было в самый раз?       — Н-ну…       — Вам известно что-нибудь о Померкших Божествах? Я читал о них как-то в китайской мифологии.       Похоже, мужчина никак не ожидал услышать такое. Его лицо помрачнело.       — Не лучшую литературу ты выбрал, мальчик, — он взмахнул палочкой, отправляя пустые тарелки и чашку в раковину.       — И всё же? — я подбросил в воздухе золотую монету, чтобы привлечь его внимание.       — У нас в народе их принято называть «Хэйань», — наконец ответил мужчина после недолгой паузы, чуток поразмыслив. Я понимал, что ему совсем не нравилась эта тема, но отказаться от лёгких денег в такое непростое время было бы глупо. — Это, своего рода, охотники на магию. Поглотители. Порождения древнейшего демона Абигора, — китаец говорил это таким ровным и уверенным тоном, словно рассказывал учебный материал, — кроме того, они, кажется, невидимы. С давних пор лишь Хранители Мира способны подчинять их своей воле.       — Как их уничтожить?       — У-уничтожить? — в смятении заикнулся он, — во имя всего Святого, юноша, что порождает в тебе стремление интересоваться таким?       — То есть, это невозможно? — я подразнил его ещё одной монетой.       — Не думаю, что они ещё существуют, — в нерешительности пробормотал китаец, посматривая на блестящее золото, — последнего Хэйань, насколько мне известно, истребили демоны несколько веков назад. Лишь впитав в себя достаточное количество магии, Померкшие обретут вечную свободу. Им не место на Земле, — буркнул мужчина, поворачиваясь ко мне спиной, чтобы не поддаваться денежной провокации, — чем дольше они находятся здесь без постоянного источника питания, тем слабее становятся и вскоре снова меркнут. Попадают обратно в лапы к демонам.       — Но если… — я упёр взгляд в одну точку, анализируя информацию, — если они станут свободными, то это значит, что у демонов больше не будет власти над ними и украденной магией?       — Я бы предположил, что так и есть. При большом количестве эти существа очень сильны. Возможно, настолько, что смогли бы при освобождении разорвать связь со всеми другими реальностями.       — Хм. Откуда Вы всё это знаете?       — Раньше я преподавал историю магии в школе волшебства Шангдью в Пекине. Однако школу закрыли, и я был вынужден эмигрировать, чтобы прокормить свою семью, — китаец вручную мыл посуду, дабы чем-то занять руки и мысли. Он немного дрожал, — в Англии в те времена было очень хорошее экономическое положение. Но теперь я жалею. Если бы я только…       — Империо! — тарелка выпала из рук обомлевшего мужчины и с лязгом разбилась. — Дурной мальчишка… — в помещение вдруг ворвался Струпьяр. Его грязное лицо перекосилось от злобы. — Мне пришлось прочесать пол-Лондона, чтобы найти тебя. А ну-ка пойдём! И ты тоже, поганый грязнокровец! — егерь с такой силой схватил моё предплечье, что мне показалось, что он мне сейчас оторвёт руку напрочь.       Деваться было некуда. С долей отчаяния взглянув на покорно следующего за нами мужчину, я поволочился следом за Струпьяром.       Как можно самому воспитывать волю, если этот процесс является непозволительным, оставалось непонятным.

* * *

      Егерь крепко сжимал меня за предплечье в течение всего пути, как будто боясь, что я убегу. Он отпустил меня только перед самим порогом поместья, подтолкнув, как раба.       — Драко! — Нарцисса сорвалась и сомкнула руки вокруг моего тела, — ох, слава Мерлину, с тобой всё хорошо! Мой сынок… — она крепко обнимала замершую каменную статую.       — Струпьяр, ты абсолютно уверен, что это он? — строго спросил Люциус, даже не взглянув на меня.       — Абсолютно, — егерь закатил глаза, обижаясь, что ему не верят, — я обчесал весь Косой Переулок, прежде чем найти твоего сынишку.       — Кроме него там никого не было? — Малфой кивнул на мужчину, стоящего позади Струпьяра. Под влиянием непростительного заклятия его лицо размывали блики опустошения.       — Нет.       — Ясно, тогда можешь быть свободен. До прибытия Тёмного Лорда здесь и духу твоего не должно быть.       Струпьяр скорчил недовольную гримасу и даже оскалился, однако послушно поклонился и поспешил покинуть территорию. Мне в спину упёрся острый кончик металлической трости.       — Я спрошу всего один раз: какого Дьявола ты оказался в Косом Переулке, если я запретил тебе покидать дом?       — Да Бога ради, Люциус, какая разница? — не выдержала Нарцисса, не выпуская меня из объятий, — главное, что наш сын вернулся домой живой и невредимый!       Казалось, Малфоя в данный момент волновало совершенно другое.       — Ладно. Поговорим потом, — он схватил щуплого мужчину за шею так, что тот оказался над ним, болтая ногами. Его безвольному разуму было не понять, что это был последний раз, когда он мог насладиться уличным воздухом.       Я зашёл в этот проклятый дом с намерением поскорее скрыться от родительских глаз. Впервые в жизни я не желал слышать материнский голос.       — Драко! Куда ты?       — Наверх, к себе, — я собирался, но подошвы туфель словно приклеились к мраморному полу. Более того, залились качественным цементом, когда я услышал себе вслед:       — Пусть идёт, — Люциус второпях надевал зимнюю мантию, — как будто его дурацких заскоков ради привлечения внимания нам не хватает, — и он скрылся за входной дверью, хлопнув ею под влиянием сквозняка.       Эти слова, казалось, разозлили даже цемент на моих ногах. Я стиснул зубы. Хотелось убежать прочь от этих людей, называющих себя моими родными, любящими родителями. И только незнание, куда идти, препятствовало этому.       — Драко, я понимаю, что ты злишься, — Нарцисса схватила меня за руку, — но ты должен поесть. Там ужин стынет.       «Поздно, уже остыл. Я давно остыл, мам. Не чувствуешь разве, как холодны мои руки?»       — Я не голоден.       — Пройди, пожалуйста, в столовую, по-хорошему, — потребовала Нарцисса, что было больше похоже на приказ, нежели на просьбу. Такой непререкаемый тон был ей совсем не характерен.       Глядя матери в глаза, я смог понять одно: вот чёрт возьми, сколько же злости я к ней испытываю. Её было настолько много, что я больше не хотел её видеть.       За несколько часов моего отсутствия поместье будто подменили: всюду было идеально чисто, без какого-либо намёка на грязь или вонь. Должно быть, домовикам поступило указание срочно убраться, иначе не видать им своих длинных ушей. В столовой меня встретила ещё одна знакомая физиономия.       — А он ещё что тут делает?       — И тебе добрый вечер, Драко, — невозмутимо поздоровался декан Слизерина. В руках он держал бокал с красным вином.       — Северус поужинает сегодня с нами и пробудет до прибытия… остальных, — сообщила Нарцисса, подходя к обеденному столу, где находились всевозможные блюда, начиная с печёночного торта и заканчивая овощным салатом. Думаю, мать могла бы и целого кита зажарить, стоит только попросить.       Я молча облокотился о дверной косяк.       — Сегодня вечером состоится собрание под руководством Тёмного Лорда, — прогремел зельевар, сделав большой глоток вина. Он никогда не был любителем алкоголя, но, похоже, даже его стальные нервишки стали ржаветь.       — Отлично, — буркнул я, — а пока что расскажите матери о том, как же хреново я себя вёл в Хогвартсе, профессор.       — Драко! — возмутилась Нарцисса, — что за выражения?       Снейп поднял ладонь вверх, дав женщине знак оставить меня без потока нравоучений.       — Нам будет, что обсудить, помимо его неподобающего поведения, — крёстный многозначительно посмотрел на меня, — что ты там стоишь и дверь подпираешь? Не беспокойся, она без тебя не упадёт. Можешь сесть и поесть.       — А у него это, должно быть, дурная привычка: не улавливать суть дела с первого раза, — прозвучал ещё один знакомый голос, который за эту невыносимую неделю успел мне ужасно осточертеть.       Беллатриса тихонько сидела за столом в идеально чистой и выглаженной одежде, временно превратившись из мерзкой ведьмы в добрую фею.       Наградив тётку уничтожающим взглядом, я повалился на стул, упрямо скрестив руки на груди. Я решил, что ни за что не притронусь к еде, даже если меня будут опускать лицом в тарелку с супом.       — Демоны ночи, как хорошо, что вы вернулись, — с наигранной усталостью в голосе пролепетала Лестрейндж, — я уж подумала, что мне придётся превратиться в его нянечку до конца своих дней.       — Прости за это, Белла. И спасибо, что присмотрела за моим сыном, — виновато сказала Нарцисса, щедро накладывая мне в тарелку вареный картофель с грибами. — И тебе большое спасибо, Северус. За всё.       Я обречённо рухнул головой на стол.       Лучше бы они не возвращались. А ещё лучше, если бы навсегда исчезли из этой поганой реальности.