Идущий по небу

POV Энтони Монте-Изоло, Италия Лето 2019-ого       Было около полудня, когда по извилистой горной дорожке к итальянскому городу Сульцано подъехала машина моих внуков. Всю дорогу они болтали со мной по телефону, и я уже начинал переживать, что при встрече нам нечего будет сказать друг другу. Я запретил им обедать в местных ресторанах, поскольку занимался все выходные готовкой, и положил трубку, надеясь, что мой голос звучал не слишком сварливо. Спустя четверть часа, телефон подмигнул экраном, возвещая о том, что Морган и Питер уже сели на корабль и вскорости прибудут в Монте-Изола. На этот раз они прислали мне СМС-ку, поэтому я отправился за очками-биноклями, иначе прочитать сообщение мне бы не удалось. Пока я искал очки всюду, кроме, разумеется, своего лба, я успел обойти оба этажа своих владений, покормить старого брехливого лабрадора по кличке Стив, и, наконец, посмотреть в зеркало. Вот так я их и нашел. За окном завывал ветер, посылая рябь по воде, в гостиной громко тикали часы, Стив вычесывал что-то за ухом, умостившись мне прямо на ноги, но, несмотря на весь этот шум, я все равно различил шуршание колес по брусчатке. Приехали.       Меня охватило нервное возбуждение. Я не видел своих внуков вот уже больше десяти лет, и был невероятно взволнован их приездом. Разумеется, с таким дряхлым стариком им будет не так интересно, как в детстве, когда Питер был еще совсем крохой, а Морган, хоть и бегала в коротком детском сарафанчике, уже считала себя взрослой и примеряла мамину шляпку. Шляпка сползала Морган на глаза. О, что это были за времена! Мы гуляли втроем по пляжу, собирали самые красивые ракушки и делали из них украшения. Морган готовила фруктовые салаты, почти такие же, как подают в местных ресторанах, и играла в сыновья-матери с Питером, хотя он, скорее, съел бы лягушку, чем еще один плод fico d’India*, пусть и почищенный и преподнесенный сестрой бесформенной лужицей на блюдечке. Вечерами к нам захаживал мистер Инсен, мой старый товарищ, и мы снова, теперь уже вчетвером, шли на пляж. Инсен разводил костер, играл на гитаре и — чего уж скрывать — открывал бутылочку бренди, не особо популярного в Италии, зато всегда каким-то образом находящегося у старого пройдохи за пазухой. Пока Инсен без конца крутил колки, настраивая гитару, внуки искали по всему пляжу птичьи перья, чтобы заткнуть их себе за уши, и игра начиналась: маленькие индейцы, под итальянскую фальшивую лирику бегали друг за другом, били в импровизированный бубен (иногда это был живот деда), заливисто смеялись и даже прыгали через костер, по моей просьбе, затушенный. Бывало, они строили вигвамы из поваленных грозой веток, иногда — упрашивали Инсена дать им подергать струны гитары. Но, так или иначе, к десяти дети так уставали, что с трудом доползали до кроватей. По пути к дому, который лежал «под горочку», они цеплялись за мои руки, почти повисая на них, и умоляли понести их на шее.       Вспоминая этих малышей, я улыбался. С тех пор немало воды утекло. И если моей почтенной старости глубоко плевать было на каких-нибудь несчастных десять лет, то для моих внуков, Морган и Питера, это полжизни, как-никак! Даже больше. Морган сейчас, наверное, семнадцать… Глаза предательски защипало.       Я заставил себя встать, чтобы спуститься с крыльца и поприветствовать гостей, какими бы взрослыми они не оказались. По пути я наткнулся на Стива. Он терзал мои мягкие домашние туфли, которые уже превратились в тряпку. Желание остановиться и отругать его не возникло. Туфель уже не вернешь, да и дерево под ногами теплое.       — Дедуля!       На залитую светом веранду опять впорхнула девочка в коротком сарафане с огромной шляпой, падавшей на глаза. Я заключил Морган в объятия, но покружить, как раньше, уже не смог. Морган, как всегда, оттеснил ее младший брат, Питер, и камнем повис у меня на шее.       — Уйди, Морган. Мой дед.       — Нет, мой!       Не так уж они изменились.       Таксист, которого я знал уже больше двадцати лет, но никогда не интересовался его именем, занес чемоданы детей в дом и, откланявшись, уехал. Пропустив внуков вперед, я с печальной радостью наблюдал, как они носятся с чемоданами по лестницам, перепрыгивая через ступеньку. Вспоминают дом. Здороваются с ним.       Дом, который приютил их детство, всегда будет ждать их, — вдруг подумалось мне. — Даже после моей смерти.       Я замер в прихожей, где валялись ошметки домашних туфель, пораженный внезапной мыслью, что приезд внуков вполне может быть последним в моей жизни. Вдруг они снова пропадут на десять лет. Вряд ли у меня, восьмидесятилетнего, есть в запасе столько…       — Дедушка, что это?! — Морган выглянула из дверей кухни и удивилась, обнаружив что-то на моем лице. Может, я загрустил. Надеюсь, хоть не заплакал. Старость так же сентиментальна и неуправляема, как и молодость. Только теперь проявлять эмоции отчего-то стыдно.       На кухне к приезду внуков я накрыл огромный стол. Будь Пеппер жива, она бы испекла прекрасную яблочную шарлотку, но поскольку хозяин дома умел готовить только рыбу, все блюда сегодня были… ну не мясные. Кроме, разумеется, пиццы, заказанной в ресторанчике за углом.       — Это что, дед? — Морган с изумлением смотрела на тарелки, которые, из-за отсутствия свободного места на столе, едва не свисали с края.       — Это, дорогая моя, местная кухня. Позволь мне познакомить вас снова с прекрасной традицией Монте-Изола есть на завтрак, обед и ужин рыбу, рыбу и снова рыбу. Но похожих по вкусу блюд ты здесь не найдешь. Зови своего брата. Он, наверное, решил распаковать вещи? — я махнул рукой. — Все потом! Хочу услышать от вас, каким стал Нью-Йорк. Расцвел, наверное, высотками? Центральный парк хотя бы на месте? Когда я был там последний раз, этот парк только начинали строить. То есть, территория была уже засажена деревьями, но…       — Дед, я не думаю, что ты такой старый, — с сомнением в голосе перебил Питер, замаячивший наконец на пороге кухни в… розовых шортах?       — А ты вообще редко думаешь, — сварливо заметил я, впрочем, улыбку в усах не спрячешь. — Зачем ты воруешь вещи своей сестры?       — Что? — не понял Питер. — Я… Это для мальчиков! — вслед за пониманием пришло возмущение. — Сейчас так носят!       Он замолчал, заметив, что мы с Морган смеемся, и обижено отвернулся, демонстрируя покрасневшие кончики ушей. Он всегда делал вид, что собирается уйти, если был недоволен. Однако никогда не уходил.       Мы помирились и уселись за стол. Когда с рыбными блюдами было покончено, а в кружках дымился крепкий кофе, любезно сваренный внучкой, настало время для беседы. Я расспрашивал детей о Нью-Йорке. Потом о них самих. Поначалу дети были немногословны — стеснялись, понимал я, — но потом, когда речь зашла об их увлечениях, между ними завязался жаркий спор. Разумеется, под раздачу попал и я.       — Вот ты, дед, — не унимался Питер, тыча чайной ложечкой в сторону нахохлившейся сестры, — ты с ней согласен? Почему я не могу заниматься танцами? Я хочу стать великим танцором! Самым известным! И стану!       — Когда мне было четырнадцать, мне совсем не было стыдно кружить со своей партнершей в венском вальсе, — я обнял невидимую партнершу, и неловко изобразил вальсирующую пару. — Хотя, наверное, нравы изменились. Какими танцами занимаешься ты?       Мальчишка бросил испуганный взгляд на сестру:       — Морган, не смей!       Морган хихикнула и показала брату язык.       — Он танцует вокруг шеста!       Питер испустил вопль и замахнулся на сестру:       — Предательница! Зачем ты сказала!       — Сядь, — гаркнул я, и мальчик испугано опустился на место.       — Дедушка, для него это искусство. Что-то вроде разновидности балета, но возле шеста, — попробовала исправить ситуацию Морган, но была остановлена моим жестом.       Стив, прекративший выпрашивать у детей лакомство, заскулил и прислонился к моим ногам.       Да уж, единоборства для девочки — это еще можно понять. Морган была защитницей по призванию, самураем. Но чтобы Питер — на шесте, да еще и в таком возрасте…       Внуки следили за моей реакцией, Питер — настороженно, Морган — уже виновато. Для себя они, вероятно, решили, что поездка окончательно и бесповоротно испорчена.       — Вокруг шеста, говоришь… — я сделал эффектную паузу, в которой нуждалась душа артиста. — Ну что же, это у нас семейное.       Морган не поверили своим ушам. Питер от удивление открыл рот.       — Что?!       — Вы помните комнату… кабинет, который я запирал на ключ и запрещал вам туда заходить?       — Неужели у тебя там шест? — пошутила Морган.       — Лучше! У меня есть перш!       — Что такое перш?       — Шест для эквилибристов, — ответил за меня Питер, к немалому изумлению всех присутствующих.       — Пошли! — ноги встали неожиданно бодро, спина даже не отозвалась упреком. Дети заразились моим энтузиазмом и, немало заинтригованные, поднялись вслед за мной на второй этаж. Отыскав в кармане связку ключей, я долго ковырялся в замке, прежде чем впустить детей в комнату воспоминаний. Комнату побед и наград. Я попал в нее, как впервые. И, прислонившись к дверному косяку, замер, успокаивая сердце. Дети ахнули и просочились в кабинет мимо меня. Интересно, им так же волнительно, как и мне? Для них эти портреты, медали, кубки ничего не значат. Пыль украшала снежной шапкой головы золотых статуэток, со стен смотрели выцветшие фотографии знаменитых цирковых артистов (знакомые лица сладкой болью отзывались в сердце), стол был завален скрученными в трубочки афишами, пожелтевшими от времени, а в ящиках, куда первым делом полезла Морган, обнаружился альбом с фотографиями. Я помнил, кто мне его подарил. И сегодня я собирался о нем рассказать.       — Ты чертовски прав, — обратился я к Питеру, продолжая прерванный разговор, — нужно следовать за мечтой! Если тебе нравится танцевать — танцуй! А ты, дорогая, должна понимать: осуждение - пустая трата времени. Сосредоточьтесь на своей мечте. Проложите маршрут. Идите по нему! Этот парень, — я ткнул пальцем в единственную цветную фотографию на восточной стене, и взгляды внуков жадно прикипели к ней.       — Кто это? — не выдержала Морган.       — Кто это?! — повторил я и расхохотался, разглядывая лицо Пьера Пети, такое же, какое снилось мне каждую ночь, прежде, чем я перестал видеть сны. — Этот парень сделал невозможное! Это Пьер Мари Пети, взбалмошный сумасшедший мальчишка… Как сейчас помню его выбившуюся из брюк рубашку и упрямый взгляд. Но вам, наверное, не интересно… — тут я решил потешить себя жалостливыми увещеваниями внуков рассказать им еще одну сказку. Только сегодня я намеревался поведать им быль, осмелился рассказать им о человеке, покорившем меня, время и самые высокие здания города Нью-Йорка. О человеке, успевшем исполнить свою мечту.       — Присаживайтесь, — улыбнулся я, открывая форточку в мир. Пыль взвилась клубками и закружилась в воздухе. Когда внуки устроились вдвоем в кресле, и выжидающе на меня уставились, я задал им вопрос, который задавал десять лет назад, прежде чем приступить к сказке: — Надеюсь, вы никуда не торопитесь?