Идущий по небу

POV Энтони Монте-Изоло, Италия Лето 2019-го

      — Эта легендарная история начинается с 1974 года. Мне тогда было чуть больше тридцати. Все мы тогда были захвачены амбициями, запах революции кружил нам головы, а страх смерти казался все призрачнее. Но вы, вероятно, не понимаете, о чем я говорю. Представьте Париж, — я торжественно продемонстрировал фотографию Парижа, сделанную больше сорока лет назад. По главной площади тянулась вереница летних столиков, выходящих прямо на дорогу, зонтов, ног, сумочек, автомобильных фар и велосипедистов. Я поменял фотографию двумя пальцами на другую, вызвав восхищенный вздох этим простеньким трюком. — И представьте его: никому не нужного канатоходца-самозванца, живущего на подачки за уличные выступления.       Я чувствовал, как дети проваливаются в Париж 1974 года, падают на мостовую, поднимаются на ноги и пускаются вдогонку за канатоходцем-велосипедистом, путешествующем на одном колесе.       — Он сам придумал себе образ: носил цилиндр, одевался во все черное, рисовал идеальный круг на мостовой, а внутри него не говорил ни единого слова. Этот круг был его владениями, и он никому не позволял переступать эту черту. Мог даже треснуть по ноге какого-нибудь зазевавшегося синьора, или наехать на лакированную туфельку прекрасной синьорине единственным колесом своего велосипеда.       Он выступал для всех без разбору, и публика его любила: мужчины, женщины, молодежь, старики — все! Не любила только полиция. Гонялась за ним по всем кварталам. Он никогда не договаривался с фараонами* — всегда давал деру. И, как правило, ему удавалось скрыться. А почтенная публика пропускала его, но не преследователей. Где бы он ни был, что бы ни делал, всегда думал об одном: где бы найти подходящее место, где бы натянуть трос. У него была красная веревка, вот такая, — я ткнул пальцем в поясок на платьице Морган, и она засмеялась.       Я сделал серьезное лицо и широко распахнул глаза, призывая детей окунуться в историю с открытыми и внемлющими лицами.       — И если он, — мой голос ощутимо задрожал, — видел два высоких дерева или столба, он останавливался посреди улицы, хорошо, если не на проезжей части, вытягивал руки и прикидывал с помощью этой самой веревки, получится ли у него натянуть трос и дать представление.       — И он их давал?       — Он был ужасен!       Я потребовал детей стянуть носки, и когда они остались босыми, принялся жонглировать их свернутыми носками.       — Он жонглировал, стоя на тросе на одной ноге, — торжественно объявил я, — и веревка под ним скрипела и прогибалась, потому что настоящие узлы он вязать не умел, а в узлах-то все дело! Но публику это забавляло. Мелочь сыпалась в его шляпу с веселым звоном!       — Он этим знаменит?       — Что? — не понял я, роняя носок.       — Ты говорил, этот парень совершил невозможное. Что же он такого сделал?       — Ты забегаешь наперед! Ну так и быть, я утолю ваше любопытство, юная леди. - я продемонстрировал им газетную вырезку с фотографией Мирового торгового центра, между башнями которого на высоте почти двух тысяч футов парил человек.        - Боже, - Морган прикрыла ладошкой рот, а губы Питера прошептали "Вау!".       - Как ему это удалось? - требовательно спросил я и сердито нахмурился, как будто дети должны были знать ответ наизусть. - Как самоучке, самозванцу удалось попасть в эту газету?! Что, никто не строит предположений? Никаких догадок?!       Морган не пустилась в догадки, как в детстве, а скромно промолчала. Питер потупил взгляд.       Я осклабился.       - Все случилась… Из-за больного зуба! Нет-нет, не удивляйтесь, — тень недоверия промелькнула на лице Морган, — ваш старик не выжил из ума.       — Однажды в его шляпу угодил леденец. Пьер — если вы помните, именно так звали этого легендарного оболтуса — был тронут таким подношением, и решил показать фокус, в результате которого подкинул леденец мыском ботинка так высоко, что сумел поймать ртом. И внезапно — бум!       Морган вздрогнула, Питер чихнул от неожиданности. Или от пыли.       — Его пронзила дикая зубная боль! Прервав свое представление, Пьер стремглав кинулся к стоматологу. Но в приемной его ожидал неприятный сюрприз.       — Очередь, — предположила внучка.       — Именно! — я едва не вскочил на ноги. — Именно благодаря этому злосчастному стечению обстоятельств Пьер-канатоходец узнал о них, - я ткнул пальцем в газетную вырезку, - о башнях-близнецах. Ожидая, пока врач его примет, Пьер перелистал первую попавшуюся газету и обнаружил рисунок двух башен, пока еще недостроенных, но которые в скором будущем обещали стать самыми высокими в мире! Его глаза вспыхнули обещанием...       — Ты был знаком с ним?       — Что? — недоуменно спросил я. — На тот момент нет.       — Тогда откуда ты можешь знать, что у него загорелись глаза?       Морган поперхнулась смехом на это замечание брата.       — Потому что такие моменты, деточка, оставляют свой след. Потому что огонь такого рода не разглядит только слепой! И, незаметно, как думал Пьер, вырвав статью с фотографией из газеты, — я изобразил, как он это делает и чихнул, чтобы замаскировать звук рвущейся бумаги, — вдохновленный новой мечтой Пьер оседлал свой одноколесный велосипед и отправился домой.       — А как же зуб?       — Какой зуб?       — Ты говорил, что у него разболелся зуб.       — А, — я махнул рукой, — он прошел! Когда на тебя снисходит озарение, и мечта поселяется в твоем сердце, любая боль отступает. Дома Пьер достал газетный лист и еще раз внимательно всмотрелся в башни. Всемирный торговый центр был на целых сто метров выше Эйфелевой башни!       — Высокий, — с уважением протянул Питер.       — Тонкой карандашной чертой Пьер соединил два здания, — я прочертил в воздухе линию и хлопнул в ладоши. — Так он решил свою судьбу. Так родилась мечта. Пройтись по канату, натянутому между башнями-близнецами!       Я сделал торжественную паузу, позволяя себе короткую передышку.       — А потом? — поторопила меня Морган.       — Пьер трепетно сложил обрывок газеты. Вот так… — я забрал у Питера, который вечно что-то вертел в руках, потрепанную газетенку, разумеется, не ту, о которой шла речь, и в два счета сложил самолетик. — Он хотел спрятать листок до лучших времен. Но под завалами бумаг и всяческого хлама в его тайнике под лестницей, Пьер — тогда еще совсем мальчишка, не старше тебя, Питер, — обнаружил выцветшую афишу передвижного цирка Les Diables Blancs* с красно-желтыми шатрами, нарядными гирляндами и тремя канатоходцами, проезжающими по канату на велосипедах. Я помню эту афишу… Пьер с легкой грустью смотрел на нее, вот как я сейчас. Ему было восемь, когда он впервые увидел канатоходца…       Я запустил самолетик, и мы с детьми наблюдали его полет.

***

Деревня Кицхайм, Франция Весна 1962-го

      Мальчик опустился на четвереньки и пролез в шатер шапито, очень радуясь тому, что не попался никому на глаза. Билет на представление стоил недорого, всего несколько су*, но даже на него не хватило бы сбережений, да и быть он должен был в школе, а не в цирке.       К великому сожалению Пьера, представление уже началось, и смелый канатоходец уже стоял на середине каната. Пока Пьер протискивался, наступая на ноги какого-то алжирца, к свободному месту в переполненном людьми ряду, канатоходец сделал невероятное: опустил колено на проволоку, и, удерживая равновесие, посмотрел вниз. Зрители зааплодировали. У Пьера перехватило дыхание. Упадет! Или нет? Он прикипел глазами к ступням артиста, изящно прокладывающего свой путь до противоположного столба, и в этот момент все окружающее для Пьера перестало существовать. Исчезла школа и сердитая тетка, которая непременно устроит племяннику rеprimander* за прогулы. Пропал и страх за канатоходца. Перед ним творилось волшебство. Человек совершал невозможное.       Артисты откланялись. Зал опустел. С щелчком выключили свет, остался только запасной прожектор. Пьер, мальчик-невидимка, незамеченный ни охранниками, ни старой уборщицей, смотрел на проволоку, натянутую между двумя столбами, и мысленно давал себе обещание. Он не просто попробует стать канатоходцем. Он им станет.

***

Лето 1962-го

      Учебный год подходил к концу. В воздухе витал аромат прогретой солнцем земли. Лучи нежно касалось крыш домов и щекотали Пьеру нос. От летнего кафе через дорогу тянуло сладкими булочками, но карманных денег у Пьера не было. Он стоял на крошечном балконе теткиного дома, перегнувшись через кованый бортик и разглядывая шляпки проходящих мимо дам. Запах булочек был таким сладким, что во рту скопилась слюна, и Пьера подмывало плюнуть на украшенные цветочками и ленточками шляпы, у которых точно хватило бы денег на целую tonneau* сдобных булок. Тетушка отправилась в церковь, и Пьер, как ни старался, не мог вспомнить, в какой шляпке она была. Если он плюнет на свою тетушку — Dieu nous en prеserve*! Приходилось сглатывать слюну и провожать шляпки завистливым взглядом.       В это прекрасное время года деревушка Кинцхайм пестрела не только нарядами прогуливающихся на рынок дам. Повсюду были цветы: на крышах домов, под балконами, они облагораживали испачканный птицами фонтан, столики кафе и кованные фонарные кронштейны.       Деревня на северо-востоке Франции стала для Пьера отправным пунктом во взрослую жизнь. Именно здесь он впервые натянет канат между деревьями всего в двух пье* над землей. Научится держать равновесие. Нарисует круг на земле. Устроит уличные выступления. Но пока эта мысль не посетила вихрастую макушку скучающего ребенка, и он продолжал наблюдать за шляпками, чинно бредущими по своим делам.

***

Сентябрь 1962-го

      В сарае дяди Бенджамина, где Пьеру строго-настрого запретили бывать, но где он безобразничал сутками напролет, в прицепе старого автомобиля обнаружился длинный моток веревки, толщиной не уступающей цирковому канату.       Пьер без зазрения совести спер канат, пробрался в сад через тайный ход (гнилые доски сарая, которые болтались на одном гвозде, можно было легко отодвинуть в сторону), и побежал к самым высоким и крепким, по его мнению, деревьям в округе. Он решил протянуть веревку пять, нет, шесть раз от дерева к дереву, благо, длина веревки позволяла. С узлами было сложнее. Несколько раз веревка развязывалась еще до того, как Пьер успевал ступить на импровизированный трос.       Пришлось просить дядю Бена научить его вязать элементарные узлы и врать, что это нужно для школы. Бенджамин знал, как вяжется рифовый узел, охотничий узел и узел-штык, но этого, к немалому разочарованию Пьера, оказалось недостаточно. Закрепив канаты всеми возможными способами, Пьер отошел, чтобы полюбоваться своей работой, схватил спиленную дядиной пилой ветку — конечно, она была не сбалансирована и только мешала держать равновесие — полный надежд, ступил на канат и, сделав кульбит, свалился на землю.

***

      Дни сменялись неделями. Недели — месяцами. Пьер не отступал, шагая по канату уже более уверенно, и привязывая его к деревьям так, что канат практически не проседал. Его тренировки не ограничивались хождением по канату. Дядя Бенджамин, пусть и не одобрял его «внеклассных цирковых занятий», подарил племяннику моноцикл, бог знает откуда взявшийся. Пьер был растроган до слез. На одноколесном велосипеде он учился держать равновесие и выполнять акробатические трюки, ничем не хуже, как он считал, чем у Белых дьяволов. По утрам Пьер повторял за тетушкой физические упражнения, стоял в планке, приседал, поднимал тяжелые стулья вместо гантелей и балансировал на одной ноге на стремянке, пока чинил люстру, которую случайно задел стулом.       Мальчик рос, тело его крепло с каждым днем, а ноги так привыкли ходить по веревке и крутить педали, что хождение пешком стало для Пьера сродни наказанию. Сперва после школы он подрабатывал почтальоном и в свое удовольствие разъезжал по деревне на моноцикле, потом, заметив, какой фурор производят на жителей Кинцхайма его трюки, стал выступать на площади у фонтана. Дядя махнул рукой, тетушка переживала и отчаянно молилась за его здоровье в церкви. Но только по воскресеньям. Затем Пьер попросился в Париж.       К тому времени ему уже стукнуло двадцать, карьера почтальона и деревенского фокусника его явно не устраивала. Пьер порхал по канату, и душа его стремилась к чему-то большему, чем он уже имел.       — S'il te plaît, oncle*, я очень хочу в Париж!       — Ты хочешь, чтобы я обеспечивал твои фокусы, маленький parasite*?!       Дядя в этот день явно был не в духе. Знаков было — не счесть: от скомканной газеты под ногами, до кофейных пятен на рубашке, которую отстирывала у раковины тетушка Мэй. Но Пьер все равно решился сказать им.       — Только средства на дорогу, oncle*. Больше я ничего не прошу. Я мог бы и сам заработать, но хочу отправляться немедленно. Sur-le-champ*! — горячности Пьера позавидовали бы итальянцы.       Тетушка отложила рубашку в сторону, и обернулась, явно намереваясь погасить разрастающийся пожар. Рот она открыть так и не успела.       — Ради всего святого! Знаю я, как ты зарабатываешь сам! — гаркнул дядя, сдергивая с носа очки. Он всегда так делал, когда злился, будто это могло каким-то образом подчеркнуть его позицию в споре. — Тa maman et ton papa* были бы в ужасе, узнай они, чем занимается их сын!       Пьер пропустил этот болезненный выпад. Ссориться с дядей в его планы не входило. Нужно было всего убедить его отсыпать деньжат племяннику на дорогу.       — Я — мастер своего дела! Я посвятил этому всю свою жизнь!       — Мастер своего дела?! — хохотнул старик. — Не смеши меня. Вчера, разъезжая на своем треклятом, прости Господи, велосипеде, ты свалился в фонтан!       Пьер изменился в лице. Вчера на площади он действительно потерпел поражение, показывая один из сложнейших трюков, но его толкнули! Только он не видел, кто.       — Ты был на службе. И тетя Мэй тоже. Кто тебе сказал об этом?       Дядя отмахнулся.       — Кто тебе сказал об этом?! — щеки Пьера начал покрывать злой румянец. Не дядюшка ли кого подослал столкнуть племянника в фонтан на потеху публике?

***

Париж, Франция Весна-лето 1974-го

      Пьер колесил по улочкам Парижа на моноцикле и давал изысканные представления. Его образ рождался на глазах. Сначала появилась черная одежда, резко выделявшаяся на фоне многокрасочных парижских нарядов, затем — цилиндр, как у настоящего фокусника, идеальный круг на брусчатке, и, разумеется, канат.

POV Энтони Монте-Изоло, Италия Лето 2019-го

      — Он заработал на поездку сам? — благоговейно спросила Морган.       — Сам, — кивнул я.       — Несостыковка, дед, — пробормотал внучок. — Ты говорил, ему было не больше, чем мне. А теперь ты говоришь, что ему уже стукнуло двадцать.       Я на миг замялся, уличенный во лжи. Нет, разумеется, я не задавался целью наврать про возраст моего героя, это был тактический прием рассказчика, который приближал слушателей к происходящему в истории. Детям всегда интереснее читать про детей, подросткам — про подростков. В устных рассказах моя ложь выполняла ту же функцию.       — Э-э-э… А ты не смей перебивать деда, — нашелся я, и внуки замолчали. Я перевернул страницу в альбоме. Оттуда на меня взглянула красивая парижанка в платье из темно-зеленого фактурного нейлона. Фотография была черно-белой, но я видел эту девушку ярко, как никогда. Идеально подобранная под рыжие волосы шляпка, густо накрашенные ресницы, яркая помада — я помнил все. Она смотрела на меня с портрета и как будто смеялась. На щеках слегка обозначились ямочки. Совсем как у Пьера.       — Кто она? — шумно выдохнул Питер.       Я улыбнулся его румянцу.       — Это Натали Романова. Путеводная звезда Пьера Пети.       — Где он ее встретил?       — Думаю, вы сами уже догадались.       — В Париже! — воскликнула Морган.       Я кивнул.       — Да, Натали сидела у подножья la colonne Vendоme, Вандомской колонны, — я показал на французскую открытку с Вандомской площадью. — Она играла на гитаре и пела. Пьер собирался натянуть трос между двумя фонарными столбами в этом месте. Он не побоялся бы даже полиции. Но занимать места других уличных артистов он строго-настрого себе запретил. Некоторое время Пьер стоял, прислушиваясь к нежной мелодии, лившейся, казалось, из самой груди девушки, а потом отошел на пару метров, чтобы натянуть трос. Вскоре он переманил всю публику, толпившуюся возле девушки, и, возможно, лишил ее ужина.       Я объяснил жестом: деньги.       — Но зачем он это сделал? — возмутился Питер.       — А ты сам как думаешь? — улыбнулся я.       — Чтобы самому пригласить ее на ужин, — догадалась Морган. Ее брат чихнул и сдавлено захихикал.       — Да, Питер был очарован ею. Ее голосом, ее образом, даже тем, что она выбрала для своего выступления место, которое понравилось и ему. К тому времени он уже знал про постройку башен-близнецов…       — Извини, — перебила Морган, — Ты сказал «Питер»?       Действительно, прокол. Недоверие моих маленьких слушателей возрастало с каждой неувязкой все сильней.       — Я разве сказал «Питер»?       — Да, дед, ты так и сказал, — закивали внуки. Почти уверен, что они подумали о старческом склерозе.       — Питер, ты был в Италии? — спросил я и, не дожидаясь утвердительного кивка, задал следующий вопрос, подводя внуков к самостоятельному выводу. — Как тебя там называли? Питером?       — Иногда Пьетро, — покраснел внук. — Хотя я и говорил, что я — Питер. Так они как будто не слышали! Вообще-то иностранные имена не переводятся.       — А он перевел! Пьер Пети! — догадалась Морган. — Но зачем?       — Пьер Пети учился очень плохо, но урокам английского уделял довольно много времени. Возможно, потому что его дядя был из Америки. Когда Пьер увидел роковую газету с башнями-близнецами, он немедленно перестал говорить по-французски (да-да, прямо в Париже, в самом сердце Франции!), начал практиковать американский английский и даже придумал себе имя — Питер — чтобы стать как можно ближе к своей мечте.       — Но ведь это бред. Бред сумасшедшего.       Жар пронесся в моей груди, и я всплеснул руками:       — Да! Именно! Да! Просто в яблочко! Канатоходец Питер и был сумасшедшим! Безумцем! Психом! Ненормальным!       Дети уставились на меня с недоумением.       — Ты рассказываешь о нем так, будто был влюблен в него, — заметила Морган.       — О, — протянул я и замолчал. Меня спас внук, чихнув уже, наверное, пятый раз. — Давайте прогуляемся в саду. Здесь очень затхлый воздух. Кто последний покинет эту вонючую конуру, тот le bouffon*!       Стоит ли говорить, что le bouffon оказался я.