Impossible

Это похоже на драку у бара: такая же пьяная, глупая и несуразная. С прижиманиями к стене, хваткой за рубашку и дистанцией между губ 12 миллиметров — одно движение и здравствуй пропасть. Потому что им нельзя, потому что это глупо — сопротивляться природе и красной нити на запястье. Слишком глупо, настолько, что легче и проще балет на взведённой мине танцевать, чем сделать шаг навстречу. Это не любовь, это боль для них обоих. Потому что любовь не может тянуть на разные стороны земного шара и рвать жилы на запястье. Ивана тянет в Америку, к мирно спящему в кровати Альфреду у которого нить одна на двоих с русским. Людвиг сам свою нить срезал, убил, вытравил, потому что не мог. Не мог смириться с тем, что Судьба красиво повернулась к нему задом, прогорцевав к его надгробию и потанцевала на нём. И на куске камня, и на Германии. Глупая шутка пересказанная тысячи раз тысячами идиотов. Не смешная и заевшая до мозга костей. Между ними любви быть не может, потому что они наигрались — заигрались — и надоели друг другу до расстояния 1818 километров от края до края. И поцелуи с сексом ничего не значат — это жажда, чисто физическая, ничего не значащая, после которой запястья кровоточат и хочется сплёвывать чужой яд страсти с губ на грубо обструганные доски. Это неправильно, тупо и болезненно, но они одержимы этим. Привыкли к этому. Потому что вытравить это не получилось. Всё обреченно с самого начала, когда Судьба — настоящая сука — подбросила красный клубок и обвила два конца не им. У них конец один и не самый лучший. Брагинский срывается в четыре утра по московскому времени и Людвигу тошно от самих цифр. И от осознания, что он не нужен, потому что на любовь он не способен. Мир это уже два раза увидел, заметку сделал, оборвав ему нить и молча сказав: «ты сдохнешь в одиночестве, удачи». Приятный сюрприз на день падения границы между ФРГ и ГДР. Так легче им обоим. Глупая игра затянулась, как шахматы, когда фигуры кончились и остались лишь короли. Бесполезно и бесконечно, какая жалость. Запястья содраны в кровь и так лучше. Лучше России, но не ему. Но тут уже спасает английский виски и чешское пиво. От своего творения хочется блевать чёрной жижей, заменяющей душу и кажется сердце. Они не пара. Не соулмейты, как бы их обоих не тянуло друг другу, никто им не позволит. Роли отведены, главные поставлены, импровизации от актёров не требуется. Это продолжает напоминать драку у бара: с пьяным запахом алкоголя, дистанцией между губами, которой нет, если сделать шаг, и мерзкой холодной стеной, которая крошится под пальцами, когда в неё впиваются, чтобы удержать равновесие из-за рваных толчков. Это глупо, тупо и уже набило оскомину от которой хочется избавиться самым высокопроцентным уксусом, потому что алкоголь уже не помогает, лишь хуже делает, заставляя в нетрезвых порывах звонить на знакомый номер и признаваться в том, что они оба идиоты, кретины и лучше бы им разъехаться на разные края мировой карты, лишь бы перестать. Перестать жить на полжизни, перестать ездить друг другу, перестать вспоминать. Они не соулмейты, их нити не связаны и они продолжают страдать просто по привычке, что однажды точно закончится на мосту встречей с асфальтом воды. Людвиг ставит на воду, а не на верёвку, лежащую в шкафу и ждущую своего звёздного часа. Это глупо, неидеально и мечты не исполняются, если сильно пожелать. Мир — это не арена принцесс на розовых единорогах, это чёрная жижа, по консистенции смола даже, утаскивающая на самое безрадужное дно, если ты не нашёл свою пару. Или убил. Или умер. Или просто идиот, сопротивляющийся основе природы. Проще застрелиться и перестать барахтаться в этой мути. Иван присылает ему тупые фото, сделанные Альфредом. Вот они в столице, вот едят мороженое и гуляют в парке. На очередных таких сообщениях Людвиг выбрасывает телефон с крыши. Потому что он устал от этого. Это яд, разъедающий по большей части его, потому что Брагинский вернётся — всегда возвращался — и даст этого яда сполна, чтоб захлебнулся, подавился и позволил ему течь из раскрытого рта. Это глупость высшего сорта, похожая на метания раненного зверя, который неприкаян своей смертью. Германия и есть этот зверь. Алкоголь не помогает, лишь сильнее на рану давит, царапая и раскрывая её до алой крови внутри. Это идиотизм обоюдный, потому что Россия на два лагеря метается, в одно время нежно лаская Америку на шелковых простынях, а в другое втрахивая Людвига в мерзкий бетон стены бара, в котором того постоянно находит. Двойственная однозначность. Они — не соулмейты. Это известный всем факт, как дважды два четыре, но никто не мешает тебе убедить себя, что это не так, что дважды два — пять, а ты связан своим тупым обрезком со своим моральным идеалом, который, на деле, та ещё шлюха, которая трахает кого хочет под настроение. И это им троим известно, но не понятно, кто знает больше, чем простое «знаю». Когда происходит первая настоящая драка у бара, с выбитыми зубами и разбитой о голову бутылкой, Иван впервые уходит, сплёвывая Людвигу под ноги собственную кровь и резец. Это глупо, идиотически глупо, это даже не токсика, а если и она, то она точно влила в себя пару галлонов рома, разбавив это белорусским самогоном и сербской водкой. Попробуй и сдохни наконец. Германия довольствуется относительно свободной свободой, давясь свежим воздухом и пониманием, что это всё равно вернётся на круги своя. Потому что они не соулмейты, они не пара и между ними точно не любовь, что-то более худшее и давящее куда-то на уровне грудной клетки. Брагинский продолжает присылать уже на новый телефон фото, и Людвиг снова выбрасывает мобильный с крыши. Верёвка в шкафу оказывается всё ближе, даже кронштейн из-под люстры блестит в свете тусклой настольной лампы. Толстый намёк, который Германия игнорирует. Это похоже на поехавший День сурка, который так любят в Америке, повторяющийся одинаковый цикл, давящий на мозг и ехидно напоминающий, что они не могут. Это привычка, одержимость от которой они не могут отказать себе. Очередной секс с Иваном на это указывает. Без обязательств, без полностью обоюдного согласия, без чувств. Просто утоление потребности, не более. Судьба точно заливисто смеётся на заднем фоне этого дешевенького романа. Перелистывает страницы, давясь слезами и зачёркивая чёрным маркером чувства и эмоции. Они не соулмейты. Все эти детские сказки никогда не сбываются, и глупо надеяться на то, что они исполнятся спустя столько лет. Всё это похоже на трос, у которого осталось пара пучков целых нитей. Чуть дёрни и порвётся к чертям, уронив что-то на дно болота. Кажется, это болото — жизнь Людвига. Хотя тут даже не жизнь, обычное существование с алкоголем, сексом и перерывами в неделю-две. Стабильное ничто, на самом деле. Тут даже не над чем смеяться, настолько чёрная комедия не комедия. Это похоже на драку у бара: такая же пьяная, глупая и несуразная. С прижиманиями к стене, хваткой за рубашку и дистанцией между губ 12 миллиметров — одно движение и здравствуй пропасть. Потому что им нельзя, потому что это глупо — сопротивляться природе и красной нити на запястье. Столь глупо, что проще станцевать сальсу на тросе, протянутом между двумя краями пропасти без дна, чем попытку поговорить сделать. Шизанутая стабильность в действии, не позволяющая думать, жить существовать и хоть что-то установить. Они не пара, не соулмейты, и их отношения — Бездна Ада с ледяным озером по Данте, из которой нельзя сбежать. Хотя у Людвига есть шанс. Этот занимательный шанс вытаскивает из последнего круга, красиво закрепляясь на крюке от люстры, которую он выкинул вслед Ивану, когда тот уходит в третий или четвёртый, или пятый раз. Это похоже на драку у бара, когда денег не осталось, в дверь стучат те, кто хочет тебя убить, а клиенты разбили всю мебель. Когда выход только один и без шансов. Людвиг этот шанс использует, замучившись так волочить своё существование. Табуретка под ногами едва заметно дрожит, когда он затягивает петлю на шее. Вода была бы предпочтительней, но он проиграл ставки сам себе. Глупо, как и вся его жизнь, на самом деле. Германия улыбается, отпинывая деревяшку под ногами в сторону. Россия точно обрадуется такому подарочку на четырнадцатое февраля.