Необратимость

Итами приоткрыла массивную дверь и переступила порог новоявленного кабинета Руи. Он поражал своей просторностью, солнечностью, роскошной отделкой — главарь Дзюникидзуки не пожалел денег на обустройство своего гнездышка, проявив при этом нехилые замашки педанта. Видать, пытается перенять у Кибуцуджи даже маниакальную любовь к чистоте и порядку. Сам парень стоял возле окна, смоля дорогую сигару, и не сразу оторвал взгляд от города, что раскидывался за стеклом, когда девушка вошла, скрипнув дверными петлями. — Ты просил зайти? Минул лишь какой-то месяц с последних событий, но Подручный изменился до неузнаваемости — сменил одежду а-ля «раздолбай» на строгие костюмы черного цвета, на белых рубашках под которыми неизменно расстегивал три верхние пуговицы, светлые волосы также перекрасил в смоляной оттенок и собрал в хвост, а сам будто бы внутренне подобрался, посерьезнел — даже глаза, казалось, приобрели более насыщенный оттенок. Шрамы, оставленные Музаном, подзажили, формируя на лице бывшего напарника какой-то мудрёный устрашающий узор, однако они его не портили, как ни странно — скорее, добавляли суровости в образ. Онигавара не представляла, что ожидать от нового Руи — с глубинной тревогой ждала, когда же тот ее вызовет, и вот, наконец, этот судный день настал. Бандитка оседлала край массивного переговорного стола, застыла, устремив ничего не выражающий взгляд в окно — да будь, что будет. За то время, что они не виделись, ей удалось нарастить пуленепробиваемую броню, накрепко оградив свое внутреннее пепелище от внешнего мира. Теперь ни одна эмоция, ни единое чувство не сможет добраться до сгоревшей души. Плевать на будущее — все равно его не изменить. — Да, вызывал. Давненько не виделись, — он подошел вплотную так, что Итами почувствовала жар тела, смешанный с его запахом. — Как дела? Выглядишь что-то неважно. Девушка дернула головой, пытаясь незаметно отодвинуться от парня как можно дальше. — Зачем ты позвал меня, Руи? Не рассусоливай, давай ближе к делу. Тот, постояв рядом какое-то время, тяжело вздохнул и отошел к своему столу. — Ты как всегда. Точнее, как прежде. — Подручный достал из портсигара еще курева. — Бесстрастная вроде бы, безразличная, однако сжирающая себя изнутри… Да-а, узнаю прежнюю Элис Гордон. Онигаваре уже не нравился этот разговор, она заëрзала, не понимая, к чему тот клонит и чего вообще хочет. — Но я, как никто, знаю, что это — всего лишь маска. Ведь так? — повернувшись всем корпусом к девушке, Руи с прищуром стал окидывать ее взглядом, глубоко втягивая в себя дым. — После того, кем ты стала рядом с тем парнем, ты уже никогда не будешь прежней. И мы оба это знаем. Он помолчал, раздумывая о чем-то своем, после, зажав сигару между зубами, стал прогуливаться по кабинету, сцепив руки за спиной. Итами старалась не глядеть на него, внутренне замерев, опасаясь пошевелиться. Внезапно тот резко остановился. — Знаешь, а ведь я всегда мечтал завладеть тобой. Не только телом, но и душой — чтобы ты безраздельно принадлежала только лишь мне. Чтобы также робела передо мной, как это делала перед Боссом, чтобы также позволяла раздирать себя изнутри, как ему, а после чтобы также смотрела на меня, как на Томиока. Мне хотелось этого с тех самых пор, как я впервые появился в Дзюникидзуки — даже не представляешь, как бесил этот твой взгляд сверху вниз. Я всегда ненавидел, когда на меня так смотрели, всегда хотелось вырезать всем им глаза. Но не тебе — я хотел стать для тебя равным, чтоб ты признала меня как партнера, а после и как мужчину. Как же до чертиков хотелось трахнуть тебя, чтобы до визга, до потери сознания — но это единственное, в чем я себя сдерживал, не хотел расстраивать Кибуцуджи-саму, поэтому приходилось довольствоваться твоим ртом, и то иногда. И вот, теперь у меня есть полный карт-бланш на тебя. Я могу, наконец, поиметь как вздумается, могу заставить робеть передо мной, делать все, что я скажу. Только вот… Он внезапно осекся. — Вот только смотреть на меня, как на Гию, ты никогда не будешь. Да и все эти желания, которые я носил под сердцем годами, если хорошенько подумать, уже не кажутся такими уж распрекрасными. Ну изнасилую я тебя, ну запугаю — дальше-то что? Твоя скрытая ненависть? Опять визиты в притон? Попытки суицидов? Моя ярость, вымещаемая на тебе? Нет… Не таких бы отношений с тобой я хотел. Хотел бы, наверное, таких, какие увидел у вас с этим Хаширо — будто, пока за вами следил, подсмотрел какую-то другую Вселенную, совершенно иную грань человеческих отношений, недоступных моему пониманию. Вряд ли я способен инициировать что-то подобное — ведь я же Подручный Дьявола. — Он усмехнулся, повертев между пальцев горящую сигару. — С ним ты действительно счастлива, и когда я это увидел, то мне почему-то стало хорошо. Странно, да? Я вот сильно тогда удивился. Я не сумею сделать тебя такой же счастливой, но в моих силах исполнить твою давнюю мечту — отпустить. Поэтому… — Руи пошарил рукой под столом, вытащил черную сумку и швырнул ее под ноги Онигаваре. — Здесь треть денег Босса. Теперь она твоя. Ваш пентхаус я тоже отдаю тебе — распоряжайся им на свое усмотрение. Хочешь — живи там, хочешь — продай, мне все равно. Я отпускаю тебя, Итами. Иди к Гию — ты ведь этого хочешь, не так ли? До нее не сразу дошло, что только что сказал парень. Девушка медленно подняла глаза — и в них вспыхнула ярость. — Ты что… насмехаешься надо мной, гад? — схватив первую попавшуюся под руку папку, со всей силы швырнула в него — Руи едва успел увернуться. — По-твоему, это смешно? Да пошел ты! Пошел к черту со своими гнусными шутками, понял?! Бандитка, развернувшись, стремительно направилась к двери, сгорая от злости. — Ты ошибаешься. Я сейчас не шутил. — Что-то в его голосе заставило Итами на полпути резко остановиться. — Я запрещу Дзюникидзуки вас преследовать, другим группировкам пригрожу страшной смертью, если посмеют тронуть тебя или его. Если хочешь, помогу сделать липовый паспорт на любое имя, какое скажешь. Даже татуировку сведем, коли желание есть. Я не стану тебя удерживать — можешь забрать деньги и идти, куда вздумается. Девушка обернулась, пристально вгляделась в глаза Подручного. Тот был серьезен, и, судя по всему, на самом деле говорил правду. Неужели… Неужели он действительно дарит ей Свободу? Ту самую, с которой она уже навсегда распрощалась, ту самую, которую ей так и не удалось поймать за хвост? Неужели она правда может уйти? Вот так просто? — Я не собираюсь возвращаться к Гию. Я не могу ему простить предательства, поэтому и доверять не могу. Наши пути разошлись навсегда. — О, вот как… — Руи задумался, почесал подбородок, но ойкнул, задев ногтем еще не зажившую рану. — Ну тогда исполни свои мечты, какие ты там хотела: получи образование, съезди на Гавайи, заведи корову в конце концов. У тебя еще ведь бабка есть — ей тоже, наверное, надо помочь. Теперь все в твоих силах. Однако знай, что в этом мире есть одно место, где тебе всегда будут рады, куда, если вдруг что, ты сможешь вернуться, и люди, которые готовы тебе помочь, будут ждать с во-от такими объятьями, — он развел руки в разные стороны, улыбнувшись. — В Дзюникидзуки для тебя в любое время найдется работа, уж поверь. Итами шокировано смотрела на его довольное лицо, в широком жесте раскинутые руки, слушала его слова, которые казались какой-то фантастикой и, неожиданно для себя и для Подручного осела на пол, жалобно разревевшись. — Эй-эй, ты чего? Что такое? — тут же подбежал главарь, затараторив недоуменно. А она, закрывая лицо ладонями, плакала, как ребенок, второй раз в жизни от счастья — безраздельного, бескрайнего ликования, гигантской радости, величайшей признательности — она, наконец-то свободна, свободна, свободна!!! Нарощенная оболочка нехотя треснула, разбилась вдребезги, позволяя лучикам надежды добраться и согреть пепелище внутри, вдыхая в него жизнь, запуская регенерацию. Ей вновь подарили с хрустом и мясом жестоко оторванные крылья. — Спасибо. — Онигавара подняла на растерянного Руи огромные лучистые глаза цвета переливающегося серебра, полные слез благодарности. — Спасибо, Руи. Спасибо! — Хм, да ладно тебе, — впервые на памяти бандитки смутился тот, слегка покраснев. — Чего такого-то сделал, эка невидаль. «…Знаю, чего бы ты хотела — чтобы я тебя отпустил. Но не могу. Наверное, для такого поступка я слишком слаб» — Нет. — Итами осторожно взяла бледное израненное лицо в руки. — Ты сделал то, чего не смог совершить даже Музан. Ты превзошел своего учителя, Руи. Она поднялась с пола, потянув парня за собой. — Позволь мне поблагодарить тебя, оставшись в Дзюникидзуки еще на одну ночь. С тобой. По собственному желанию. Онигавара вскинула голову и прильнула к губам Подручного, которые, чуть подрагивая, податливо разошлись, а руки медленно обвили талию, наконец, получая возможность беспрепятственно крепко прижать девушку к себе.

***

Iwasaki Taku — Recollection

Итами перекинула дорожную сумку, набитую пачками стодолларовых купюр, через плечо, устраивая ее поудобнее, с улыбкой прикрывая глаза от ярких солнечных лучей билетом на синкансэн*. Сегодня выдался на редкость прекрасный денек с теплым ветром, который ласково перебирал волосы. — Внимание! Поезд до конечной станции «Токио» отправляется через минуту, — послышался механический женский голос из распахнутых перед бандиткой дверей. Она обернулась, чтобы взглянуть на город, возможно, в последний раз, где прожила бесконечно долгих восемь лет. Он больше не сможет ее удержать — он перестал быть золотой, зловонной клеткой. Потрогав новый паспорт на имя Изанами Онигавары в нагрудном кармане и убедившись, что тот на месте, бандитка широко улыбнулась, вскидывая лицо навстречу ослепительному Солнцу. А ведь та бабулька в сквере во всем оказалась права. Трое — Руи, Гию и Кибуцуджи — действительно прошли красной нитью в ее нелегкой судьбе, в итоге, подарив долгожданное освобождение, пусть и пришлось заплатить за него непомерную цену. Теперь она навсегда оставит позади этот душный мегаполис, в котором произошло столько всего, оставит здесь свое имя, принёсшее ей только лишь боль, оставит воспоминания, которые раскрашены лишь в черный и белый, и вступит в цветной мир с открытой душой, больше ничего не боясь. Изанами с наслаждением вдохнула чистый запах ранней золотой осени полной грудью, чувствуя невероятную легкость в теле, а во вновь бьющемся, пусть и раненом сердце, бездонное теплое счастье. Впрыгнув в синкансэн за секунду до закрытия двери, девушка прижалась щекой к холодному стеклу и прикрыла глаза, с умиротворением осознавая, что ее настоящая жизнь в полном смысле этого слова только лишь начинается.