Почитай отца своего

Поговаривают, что трёхэтажный дом, из которого никто не выходит, давным-давно внесён в список то ли архитектурных памятников, то ли в скором будущем его планируют реставрировать; однако слухи блуждают совершенно разные, а правда ни у единого гражданина не выпала из уст. Детям строго запрещено гулять около данного дома, взрослые опасаются сего чуда строительства по вечерам — лишь туристы осмеливаются подойти к ограде, на краю которой остриё, схожее с копьём, обойти вокруг, запечатлеть и восхититься неимоверными тонкостями стен, окон с витражами, ведь строили во времена готического, могучего для многих стран стиля. Внутри хранится самая настоящая тайна. Комнаты расположены в хаотичном порядке, то есть точной последовательности меж кухней, спальней, ванной и остальными попросту не существует, и это наверняка достойно похвалы. По крайней мере, владелец смеет хвалить свой собственный дом, и имя его — Фёдор Достоевский. Живёт хозяин дома в роскоши и неумении отказывать самому себе довольно-таки давно, стремится к высшей степени удовлетворённости, потому и дизайн соответствует строгости его характера. Высокий, стройный, неимоверно бледный мужчина скитается в поисках покоя из раза в раз, на первом этаже иль на третьем, но страсть его, что известно не всем и, возможно, абсолютно никому, хранится в глубине — подвале. С недавних пор живёт не один, не соизволит сообщить, что безмятежно этому рад. Кажется, девушку он спас и она сильно верит в его доброту, нежность, заботу, но ему необходимо одно и только одно — выполнение своих нужд. У него есть практически всё: достаток, новая техника, уют и простор, также имеется власть, которую он очень любит показывать изредка, но ярко. Юной леди он предоставил крышу над головой, свою временную или даже на веки вечные опеку. Впрочем, делает он это не из жалости иль помощи кому-либо, а из потребности. Её зовут Оксана, и Достоевский рад ею руководить в обмен на жильё, еду и подобные мелкие, однако нужные элементы для нормальной жизни. Он слышит, как Оксана тихо плетётся в зал, как пытается идти на самих носочках — всё обрывается именно тогда, когда Фёдор понимает и когда, может быть, сама девушка осознаёт, что хрупкие стены, нелепо падающие последние лучи солнца и поскрипывание пола нагло и предательски выдают её. Открывается дверь, и Достоевский мнимо улыбается, стоя ровно около окна и в него же глядя. Длинный стол с различными блюдами, пара бокалов из нежного хрусталя, столовые приборы и стулья позади него выглядят дороже несчастного слитка золота. — Достоевский, — выдаёт она, переждав несколько секунд после входа в запретную комнату. Она никогда не называла его по имени. Это было запрещено, — ты хотел меня видеть, — следом говорит она, зелёные глаза которой обретают роскошь, сливаясь в дуэте с оттенками фиолетового, что также обволокли мужчину, сидящего к ней своей загадочной спиной. И никому не разгадать эмоции, застывшей на его лице. Хозяин дома протягивает руку в сторону, якобы приглашая присесть, и проговаривает с азартом гнусно: — Соизволь поужинать со мною. Нам есть что обсудить. Если бы Оксана увидела его лицо в этот момент, то наверняка бы восприняла сие приглашение за какой-то наглый приём. Быть может, ему тоскливо одному, быть может, ужинать устал он сам. Никто, кроме Достоевского, не поймёт, что сейчас воспроизводится в его голове, как заядлая пластинка с наболевшей мелодией. Его голос выбивает из колеи, сдувая дымку, окутывающую её глаза. Позволяет себе осмотреться, пробегаясь взглядом, аки рысь, по роскошной и не менее уютной комнате. В нос бьёт приятный аромат, ранее ей не знакомый, или же, быть может, забытый. Достоевский не поскупился своих кровных, дабы удивить падчерицу. Что же он задумал? В какую игру решил её втянуть? Плевать. Стуки, ожидаемые ею в положенные дни, прекратились, что заставило сердце юной леди ёкнуть — неужели он более не нуждается в её услугах? Он продержал её в раздумьях целую неделю, не смея попадаться на глаза, будто бы играя в прятки всякий раз, когда она разгуливает по особняку, кажущийся ей чуть ли не произведением искусства. А она даже не пыталась вступить в эту игру, понимая, что излишняя навязчивость не обрадует его. Оксана покорно ждала, надеясь на худшее. И утром она обнаруживает конверт с красной восковой печатью, почтительно покоящийся на её столике. Её тоненькие пальчики аккуратно извлекают бумагу, стараясь не испортить его «упаковку», будучи очарованной узором алой розы на печати. Загадочное письмо не развеяло её страха и сомнений — напротив, лишь подогревало адреналин в её крови, заставляя руки невольно трястись. Но теперь её руки спокойны. Она сдерживает дрожь необходимой болью, сжимая пальцами запястье, вдавливая ногти в белоснежную кожу. Достоевский любит, когда жертва показывает свой страх — это его возбуждает. Но он не принимал подобного от своих подопечных. Потому Оксана, шумно выдохнув, проходит в середину зала, выпрямляя спину в тот самый момент, когда проходит мимо мужчины. Он всегда говорил, что имитация самоуверенности позволяет других убеждаться в подлинности её игры. И он чертовски прав. «Я готова, Достоевский. Только не пытай. Не пожалей своих сил, когда будешь бить. Ты ведь знаешь мои слабые места», — проносится в её мыслях, когда приземляется на стул. Её голова высоко поднята, а изумрудные глаза не пытаются уловить нечто за спиной Достоевского — взгляд направлен чётко на него. Не смеет приступить к еде, покуда мужчина не объявит о начале трапезы. Он, обернувшись, заглядывает в очи дамы и видит некое подобие на радость. Нельзя отрицать, что ему самому хочется видеть её в них. За радостью для него следует огорчение, за огорчением — полная занятость без возможности отвлечься, ведь позитив в людях не должен мерцать, когда пред ними находится он. Достоевский невзначай покосился на нож, который острым, увы, сильно не был, но большой и жирный говяжий стейк с кровью разрезать способен. Присаживается за стол, берёт нож в правую руку и изучает, как ценный для археолога артефакт; но вскоре аккуратно кладёт на место, поднимается и движется к девушке, прихватив по краткому пути своему бутылку белого полусладкого вина. Миг — и один бокал постепенно наполняется напитком, а хозяин наперекор всему льёт без спешки. — Вечер сегодняшний особенный. Догадываешься почему? — он отстраняется, мимолётно пересекаясь взглядом с Оксаной, и возвращается на своё место; ответа, честно сказать, не ждал. — Я открыл тебе глаза на новый мир, стал, не согрешу произнести, отцом. Отблагодари же меня, милая, за всё. Не жду «спасибо» иль поклонов в три погибели — сделай милость, отомсти, — мужчина лукаво и без стыда ухмыляется, когда берёт столовые приборы и режет стейк. Он ожидает от девушки искренности, но фальшивой; ждёт яркого и незабываемого «да, я сделаю это», что могло бы скинуть скатерть чистых дум, развеять пелену сомнений и развить в ней новую личность с иной стороны — далеко не доброй. И пока свечи на столе не погаснут, он будет ждать. Пока тихая, еле уловимая музыка известного всем Чайковского не стихнет, ждать будет. Однако вечности он кланяться не свыкся. Его манера речи всегда удивляла, в какой-то мере даже забавляла её. Он изъяснялся загадочно, предпочитая запутывать своего собеседника, водить кругами, выкладывать на стол лишь незначительные карты, более ценные припасая на крайний случай. Она бы хотела обладать нечто подобным; этакой изюминкой, которую имеет каждый, но отыскать её дано не многим. Но нет. Ей приходится мириться с той мизерной ролью, которую она отыгрывает, желая отплатить своему спасителю любой мелочью, лишь бы она была ему полезна. И она сделает всё, что он пожелает. — О чём конкретно ты меня просишь? — задаёт вопрос, не забывая, с кем имеет дело. Пред ней сидит не какой-нибудь левый мафиози, который похвалиться может лишь своим огромным стволом и не менее раздутым эго. Перед ней сидит загадка, решить которую по силам не каждому. Найдётся ли вообще человек, что осмелится бросить вызов Достоевскому? Если да, то он полнейший кретин, которому и удача-то не поможет — лишь лопата ему будет верной подругой, когда Достоевский пожелает избавиться от надоевшей ему игрушки. Взгляд смеет оторваться от чернильных глаз, прокрадывающихся в самые сокровенные участки души, и её изумруды проскакивают от одного блюда к другому — Оксана никогда ранее не видывала столь огромного выбора. В детстве, быть может, дражайшие родители баловали дочурку различными сладостями, но это время для неё забыто, вычеркнуто из головы, будто бы всё это было лишь незначительной деталью. И воспоминания невольно возвращаются, пробивая ментальный барьер, построенный кропотливым трудом Достоевского, стоит ей уловить аромат жареного стейка, ощутить на кончике языка кислинку, лишь мельком взглянув на эстетически нарезанные ломтики лимона. Прокрадываясь далее, останавливается на свечах, пламя которых завораживает, манит, лишь подогревая интереса к личности напротив, также привлекая внимание к закуске, хоть и до боли простой — спелые, кроваво-красные яблоки. Именно за ними она и тянется, после рассматривая с чуткостью блеск багряной шкурки. «Даже треклятые яблоки идеальны», — подумала Оксана, надкусывая фрукт. И в самом деле: есть ли в этом месте хоть что-то несовершенное? Достоевский ненароком вспоминает высшей степени красоты девушку, которую Бог наградил голосом певчего соловья, которую Бог оберегал и любил, на которую падали самые первые лучи солнца, ночь для которой не спешила наступать. Глаза её тёмные, синие, как бездонное море, как танзанит, пытающийся поймать алчного иль обречённого на бедность. Когда-то она сидела пред ним и вино пила, поглядывая на него при первой удобной возможности мягко. Нравилась она ему очень, и потому взлюбить пришлось. Жила с ним, правда, времени чертовски мало, погибла неподобающе, не как положено спокойно уйти настоящей королеве, где-то поодаль от него и одновременно вблизи, о чём горевал ещё сильнее после утраты. Помнит и по сей день, как разом спускались в подвал, как обдумывали о его красоте и утончённости, ведь худо, когда под зданием великолепным имеется жуткое местечко, где лампочка всего одна, где стены пустующие и ни единой вещицы не отыскать. В прискорбный день утратил он её здесь, в этом же подвале, где наткнулся на весящее на верёвке тело с опрокинутым одиноким стулом. Стул тот не трогал и использовал для иных целей. Бывало, придёт, сядет, обдумает всё как следует, поскучает и поднимется наверх, к свету, где не было ни единой муки, ни единой мысли тоскующей. Возлюбленная его страдала биполярным расстройством, от лекарств в один момент отказалась, и подумывал он, что отчасти вина и его, так как не уследил, не уберёг. «Анастасия», — тихо шептал перед крепким сном, а после отклонялся от цунами замыслов и засыпал. Для него это молитва, для него она — богиня. Кем же он был для неё? Обычным молодым парнем с раскрытою душою. Кем он стал сейчас? Графом Дракулой с собственным замком, где в уголках комнат покоится страх, угнетение и мольбы пощадить; стал беспощадным, откровенным, упёртым и временами горестным человеком, и лишь после смерти Анастасии можно узнать, что даже сам Дьявол способен плакать. — Я прошу тебя о самом малом: уничтожь людей, которые стыдят личность мою и огорчают своими безответственными, эгоистичными поступками. Пойди навстречу мне и скажи прямиком в лицо, что для тебя это дело не проблема, — оканчивая просьбу, Достоевский посмотрел на девушку исподлобья, видя совсем не Оксану, а глупый мираж, который хотелось бы видеть в действительности. «Скажи прямиком в лицо, что для тебя это дело не проблема», — отдавалось эхом в её голове, отскакивая от обветшалых стен сознания, с каждым новым ударом подводя её разум к неимоверному провалу, всплеску эмоций, показ которых её собеседник вряд ли оценит. Уничтожить людей. Данные слова можно растрактовать по-разному, отчаянно пытаясь изгнать чувство, пробирающее до самых костей. Уничтожить человека можно и без участия костлявой смерти, например: разоблачив того постыдную тайну, иль в неудобное ему время выкатить череду неприятных обстоятельств, совершенно случайным образом решивших пуститься в атаку в единый момент. Вот это она способна провернуть без всякой на то сложности, вовсе не сомневаясь в своих действиях, потому как её аккуратные кисти не перепачкаются в грязи иль крови. Но Достоевский чётко дал понять, что ребячество его вовсе не интересует. Он желает представлений, столь блистательных да шикарных, дабы щёки болели от широко натянутой улыбки. К тому же есть враги, компромат на которых довольно-таки трудно накопать от слова совсем. Видимо, в игре остались самые стойкие и хитрые, посему ведущий решил воспользоваться козырем, дабы в один короткий миг стереть улыбки с лиц самодовольных игроков, посчитавших, будто бы победу так легко урвать. — Я… — Оксана запинается, пытаясь выиграть больше времени для раздумий, но понимает, что это невозможно. Его мёртвый взгляд прожигает изнутри, высасывая энергию из жизненно важных органов, придавая им вид сушёных фруктов, не менее эстетичнее тех, что аккуратно разложены на тарелке. — Если дело о данных, что тебе нужны, то я… «Дура, ты ведь сама знаешь, что толку от этих данных ему никакого! Он уже наверняка всё разузнал о них, вплоть до комплекта нижнего белья. Ему требуется лишь одно — их смерть», — пронзает мысль подобно вострому клинку, испепеляя глупые надежды, лишь пепел оставляя в памяти о них. — Достоевский, ты же знаешь, что я не смогу… — исподлобья смотрит на него, страшась эмоций, пляшущих на её глупой физиономии, выдавая девушку с лихвой. Он знает о её слабостях и не собирается щадить. Разве не об этом Оксана просила с самого начала? Мужчина слышит отмазки ребёнка, считавшего, что убийство — не просто выстрел в голову, использование пары пуль или, куда намного интереснее для него, не просто применение ножа на чужой коже. Он строил план неспроста и, добравшись, наконец, до пункта последнего и заглавного, разочаровывается, что снижает поднятый на высоту уровень их дружелюбного общения. Впрочем, на деле он не собирался ставить крест моментально — подтолкнёт, упрекнёт, накричит при надобности. Порыв эмоций затупляется где-то внутри, и лицо будто бледнее становится. Достоевский склоняет туловище немного вперёд и приподнимает голову, шепча критично: — Не зли меня, Оксана, ибо игра с огнём покажется опасной, — многословие равняется путанице, потому мужчина и не был любителем раскидываться фразами, дабы было схоже на монолог собеседнику, слушающего и в то же время скучающего. Сущая правда: злиться начинает, брови малость нахмурены. Понимал изумительно, что девице толчок к действиям необходим и что она не знает о событиях, которые могут в любой момент повториться при ещё одном тихом, неуверенном «нет» или «я не смогу». Хозяина дома это не ранит, а оскорбит, и он без иного возможного выбора сделает по-своему: не побоится выбросить на улицу, ведь совесть его давным-давно убежала, а сердце по-прежнему гниёт, еле слышно бьётся, но всякий раз нальётся кровью, когда скоро встретится с новой порцией адреналина. Своё первое убийство совершил совершенно случайно, не знал о опасном даре. Мальчишка во дворе, с которым дружил Достоевский в детстве, видимо, в ссору с ним ввязался, и дело шло изначально как положено: кулаки готовы, поставлены на будущее несколько синяков. Далее идёт защита собственного «Я», и для мальчика это оказалось трагедией, ведь на затылке явно видна была кровь; упал без возможности встать, не дышал и глаза не закрыл; а ведь в них не отражался ужас — гнев в них был. Кратко говоря, он знаком с убийствами ещё с детства, а вот девушка-подросток — нет. — Фёдор… — ломается, трещит по швам её самоуверенность. От слова «имитация» ничего более не остаётся — на передний план выходит «мнимость», проглядеть которую не затруднительно. Руки, в кулаки обратившиеся, покоятся на трясущихся то ли от хлада могильного, то ли от ужаса ногах. Ноготки впиваются в нежную кожу, надеясь болью притупить предчувствия и действия интуитивные, объяснения которым найти не так-то сложно. Она боится Достоевского, всегда боялась. С того самого момента, как её подобрали в дом, словно бродячую псинку, и до оной секунды, когда зрительного контакта с мужчиной не избежать. Зрачки нервно носятся по глазному яблоку, отчаянно пытаясь отыскать то самое «нечто», способное в момент охладить нервозность, искоренить тот страх, что заставляет сосать под ложечкой. — Я не смогу… Ты знаешь, что я на это не пойду. Оксана всё решила. Избрала путь меньшего зла, дороги которого тернисты и опасны, но даже так её драгоценные пальчики не запятнаются в крови. Для неё убийство являлось высшим злом, совершить которое девушка не в силах. Он выкинет её, не поскупившись бросить вслед всю красоту и могучесть русского языка, выражаемые отнюдь не в цензурной форме. Иного развития не было и не будет. Рано или поздно эта эпопея, наполненная загадочностью и мистикой, должна была прийти к концу. И, как настоящий автор пьесы, он оставит на растерзание судьбе своё прекрасное, быть может, но несовершенное, чего греха таить, творение. Достоевский вздохнул без тягости на сердце от таких слов. — Придёт время, и люди станут жалеть о проявлении жизни в маленькой, богом забытой деревни, далёкого от технологического прогресса города или, куда хуже, — столице, посчитав, что её люди — самые несчастливые и самые востребованные в истреблении и покое. Я не прошу уничтожить квартал, я прошу уничтожить одного-единственного слугу сущего зла, — без лени объяснил, а ведь иначе не заставить девушку с собственными принципами сбиться с курса и двигаться по его надёжному компасу, стрелки которого могут изредка обманывать, но продолжать вести к истине бытия; он поднялся с другой думой, следует своим правилам без намёка действовать согласно отказам леди, нервы которой открыты его взору и с которыми играться соизволит долго, тягуче, болезненно. — Вывод свой сообщишь мне ровно в полночь и именно здесь. Мужчина удаляется из комнаты; слышно, что поднимается на третий этаж. Вера в чудо угасает, но тотчас возродится из пепла, когда услышит желанное. Достоевский не смеет выпустить жертву из мучительного плена, не вырвет хитрых своих лап из её внутренностей, желая насытиться феромонами без остатка. Его умиротворённый, будто смерть, но в тот же момент озлобленный лик не исчезнет пред её глазами, всплывая каждый раз, стоит только ей веки распахнуть. Предоставляет шанс на исправление. «Видимо, я его любимая игрушка», — подумает она, но будет чертовски не права, зря понадеявшись на место данное в глазах у Фёдора. Для него нет любимых — лишь дееспособные. И он с лёгкостью вышвырнет её, посмей она ему и во второй раз отказать. День проходит в напряжении. Если быть точнее, ползёт, вздумав обратиться в черепаху в самый неуместный момент. Еда на том столе более леди не интересовала, избрав решив пищу иную, — ту, что для раздумий. Оксане она казалась до чёртиков невкусной и чрезвычайно гадкой, но жаловаться не смела, потому как выбором иным не даровали. Способна ли она на убийство? Не тысячи, не сотни, да даже не десятка людей — всего один-единственный ничтожный, гадкий человечишка, нагадивший её Господину под дверь. Справится ли она с чувством вины, хватка которой не уступит гнёту Достоевского? Сумеет ли провернуть работу в идеале, не запятнав чести Господина? Сумеет ли она вообще приступить к этой работе, не усомнится ли, как только жертвы силуэт завидит, не дрогнет ли рука, когда цель свою на прицел возьмёт? Кто в игре оной жертва? Не она ли случаем? Оксана подготовится: к реакции, что за ответом последует, к действиям, избежать которых будет невозможно. Она продумает всё до единой мелочи, довольствуясь умениями, услужливо вложенных в её детскую головушку Господином. Не надеется на победу, понимая прекрасно, что она недостижима. Ей бы только время оттянуть побольше, наивно полагая, что оно подобно жвачке. В роскошный зал проходит чуть ранее положенного, наблюдая пустоту в самой середине, восполнить которую возможно танцем, завораживающий стены, что влюблённых окружают. Делает несколько шагов, примеряя маски, сменяющиеся на лице её одна за другой, в поиске той самой, что сыграет роль прочного щита пред чернильным взглядом. «Если не уверена в себе, то хоть постарайся сделать вид, что втоптать твою жалкую физиономию в грязь — не так-то просто», — прокручивала она каждый раз, когда ощущала на себе давление неуловимых, еле ощутимых её спиной феноменов. «Зря не надейся на снисхождение — его терпение растрачено тобою же», — с этой мыслью приземляется на роскошный стул, выпрямляя выступающий позвоночник и перекидывая одну ногу на другую. Более незачем сомневаться иль волноваться, ведь ныне всё решено. Драгоценное время мужчина распределял зачастую верно, разумно, и сейчас он расселся по-царски в кресле багрового цвета в собственной уютной большой комнатушке; не имел понятия о происходящем там, внизу, в проклятом и навеивающим дурные воспоминания зале. Ужин не увенчался успехом, но его план не заморожен — в медленном процессе. Аметистовые глаза безумца наполняются чем-то живым и, кажется, чрезмерно интересным для него, и это, наверное, он величает азартом, весёлою, забавною игрою на двоих. Без сомнений: золотую медаль и почётное первое место заслужит лишь один, а другой окунётся головою в болото не по своей воле — по воле сильнейшего, хитрейшего, бессовестного, однако победителя. Достоевский не замечает, как ледяною рукой касается подбородка и вскоре накрывает подушечками пальцев губы бледно-розового оттенка. «Изящно, эстетично и… Божественно», — проносится в голове хозяина дома. Он в ожидании самых неожиданных поворотов, ведь подсказывает рассудок, что девчонка осмелится отказать повторно. Спустившись на первый этаж и промелькнув мимо зала в кромешной тьме, был похож на фантом. Связку ключей держал в руках, дёрнул ручку двери аккуратно — закрыты врата на свободу, единственный выход из дома с кошмарами для кого-либо. Годами своего существования он наблюдал в доме загробную тишину и готов поклясться, что слышит за стенами шорох, дыхание. Возвращается в зал, дабы услыхать итог раздумий мадемуазель. Впрочем, сыграть с ней он тоже не против. Он абсолютно готов к их разговору с добрым иль, напротив, ужасным завершением. Он абсолютно готов к игре, где обязательно применит наступательную тактику. Лёгкая дрожь проскакивает по её телу, стоит только громадной двери отвориться, впуская в зал мёрзлый воздух и до боли знакомый аромат, забыть который та желала. Слышит каждый его шаг, совершаемые с несвойственной медленностью и шумом, будто с умыслом. Не поднимает головы, наглости имея даже век не разомкнуть, полагаясь лишь на собственный слух и нарастающий с каждым шагом Господина страх. — Слушаю, — со строгостью начал разговор, остановившись позади своего прошлого места за столом и опёршись руками на спинку. Слово, в приказной форме произнесённое, долетает до неё в виде пистолета, что укромно занимает самое лакомое местечко подле Оксаны — её висок. Она могла поклясться, что ощущает нечто, сдавливающее её хрупкие костяшки, пробивая всё внутри, превращая в сплошную кашу. — Мой ответ не порадует тебя… — поскупилась на излишние словесы, желая не затягивать разговор в пустую. Данная тактика ни к чему бы её не привела. С мягкого стула подымается, подходит к собеседнику, не забывая сохранять дистанцию. Руки устроились в задних карманах, потому и спина её выровнена идеально, сим решением отдавая болью в позвоночнике. — Я отказываюсь выполнять твоё задание, — ни слов жалости иль извинений; к чему зря воздух сотрясать? Улыбчивость проявилась на его лице, и сам он вкрай этому был удивлён. Верхнему ряду белоснежных зубов дано было светиться. Достоевский не пользовался новым обликом — обновлял старый несколькими дополнениями маловажными и, возможно, нужными в сей момент штрихами. Величие собственное пасть не намерено никогда. — Я, — на миг запнулся и отвёл взгляд от девушки, которая посмела якобы раскрепоститься, дать свободу действий и сесть ранее, по его мнению, грубо; взор его остановился на ноже, — признаюсь, поражён твоею честностью. Позволь сделать комплимент: ты именно та, у которой сердце не покрыто мраком, — уверенною ходьбой подходит к Оксане и, сияя улыбкой, донельзя подходящей ему, руку протягивает, говоря медово: — Идём, я обязан тебя отблагодарить за правду и добросердечность. Мгновенно доверие он не заслужил, и привык, что все в нём разыскивают одно лишь зло, предательство и, если тремя словами говорить, комплект семи грехов. Причины и повод отыскать каждый в праве, понимает это он беспрекословно. — Смелее, — интонацию хозяин дома не искажает, лишь мягкости непривычной прибавляет, словно с царевной говорит, на танец приглашает. Она ожидала всего: будь то укор, будь то резкая перемена эмоции на его лице иль же вовсе крайность ожидаемая, что привела бы к её трагической кончине. Но ни в одной из вариаций будущего не смело проскользнуть столь неожиданное и, чего греха таить, моментами желанное предложение. Она опешила; вцепилась ногтями в кожу собственных ладоней, потупила взгляд, на мгновение отводя куда-то вдаль, только б не ощущать давления, обволакиваемое её с головы до пят. Шумно выдыхает, нервозность выдавая рваностью сей действия. Глядит на руку, подвох заметя будто в ней, но притупляет страх интуитивный, осмеливаясь принять сие предложение, попутно подбирая алый фрукт, превосходство которого не изменилось с их первой встречи. — Чем заслужила твою благодарность? Чего именно заслужила? — осыпает вопросами простыми, в данной ситуации логичными до боли, надкусывая после яблоко. Наглости вобрав, предлагает Господину воспроизвести действие падчерицы прямо с её рук. Игра с огнём определённо ей по сердцу, но что же будет, когда та подпалит ненароком свои локоны? — Заслужила ты подарка от меня, ведь в жизни своей не встречал людей таковых… Наглость девушки на пределе, и Достоевский, наклонившись, плод греха испробовал с её рук, что значило для него особую степень унижения. Ситуацию сею ставит наравне с испытанием пред самим финишем. — Вероятно, по нраву мне ты пришлась, потому и готов тайник для тебя припрятанный оголить… Ход его непредсказуем, замысел его мутен, как туман петербургский, густой и страшный. Сейчас он подобен слуге иль шуту, но потом возвысится, став царём; на голове сверкать станет корона из чистого золота, и перстни с драгоценными камнями буду стоить не миллионы, не тысячи — жизни и, наверное, теперь не одной-единственной. Каков послушен, как прилежен — за столь приятное ей поведение сама готова наградить его. В её глазах он стал прекрасней ей, желаннее. Всплывают в мыслях непотребства, заставляющие в миг единый избавиться от этого чёртового фрукта и ступить на грешный путь, словесам о награде умилившись. Но пред ней отнюдь не левый мафиози — сам Достоевский удобное время потратить вздумал на неё, такую пустую да простую. Она лишь часть чего-то грандиозного, желанного, что воспротивиться осмелилась, оттягивая сладостный момент, запрятывая в потаённое местечко. Оксана ему вовсе не сдалась. Даже осмелившись на преступление кровавое, не признал бы всё равно. Не в его это натуре — признавать пыль на своей изысканной обуви. — Ложь, — выпаливает она, шипя, будто ядовитая змея, Господину в лицо. Пути назад нет — мосты разведены. Яблоко движением дерзким, наперёд запланированным, дорожку мокрую прочерчивает на лице эстетичном, будто бы ранее не знавшим боли. Воспользовавшись дезориентацией оппонента, молниеносно поворачивается на сто восемьдесят, выхватывая со стола ножик, после чего уматывает ноги прочь, посылая к чёрту эстетичность и идеальность накрытого стола, перепрыгнув чрез него. Давным-давно Оксана, не смея истины утаить, послала всё к чертям. Неужели у неё получилось обыграть его? Неужели стоило лишь подыграть, чтоб желанное явным стало ей? Подбегает к выходу, отдёргивает ручку на себя — и ничего. Ничего, чёрт возьми, не произошло. Ручку отталкивает от себя, а после тянет на себя, в правдоподобность происходящего отказываясь верить. — Твою же мать, нет! — срывая голос, девушка выкрикивает, снести надеясь сию дверь напором хрупкого плеча. — Нет, нет, нет… Отскакивает от дверей, словно ударили током, ножик пред собою выставляя, подобие боевой позиции принять пытаясь. Не время строить из себя героя, вылупившегося прямиком из дешёвого кинофильма, — прятки отменять никто не смел. Сбегая с гостиной вверх по лестнице, она гадала, на что стоит ей пойти, лишь бы только не попасться взору рыскающего хищника. Отношения и впрямь наладить в будущем станет отголоском траты времени на исправление чьей-то жизни. Несмотря на всю резкость действий со стороны Оксаны, Достоевский сохраняет титул хозяина сего дома, кровь у которого подавно застыла иль охолодела. Ему хочется хохотать, ведь истина донельзя в простом кроется: дверь намертво закрыта, а ключи в кармане его припрятаны — место, увы, надёжным назвать сложно, похвалить сею идею скрыть нужное категорически запрещено. Девчонка сделала свой ход и с таким принятием обстоятельств, с излишней нервозностью и испорченной, видно, приобретённой недавно смелостью ей остаётся бежать куда глаза глядят. Верится ему, что нож в её руке ничего не исправит, уж слишком слаба в плане убийств русская девица. Мужчина во время её дел с дверью пару свеч мимоходом лишает единственного огонька; тем самым смог отобрать возможность что-либо рассмотреть как следует. Он-то привыкший к густой темноте — она пусть играется с ним, поскольку игру сею начал не он, а, по правилам дома сего, игра не стоит свеч. Соколиный взор и, без преувеличения, способность видеть во мраке играют свою роль. Достоевский после снятия маски в обязательном порядке даёт жертве паниковать, отнимает всё, что могло бы помочь выбраться из адского дома. Перемещается без спешки и бесшумно, неспроста облачён в белоснежный наряд: таким образом труднее распознать, труднее поверить, сориентироваться и, в конце концов, двинуться с места. Опрокинул плащ специально, после зал иначе обошёл, по коридору тёмному прошёлся, отворил тяжёлую металлическую дверь — и загорелась лампочка, одиноко держащаяся на проводе. Стул стоит на месте, лишь на него падал необходимый в данном жутком месте свет. Очерчивался яркий круг посреди подвала, границы которого самую незначительную малость искажались в неточности. За этими-то границами круга и хранился кошмар. Достоевский заходит в тёмные углы. Чёрные как смоль псы. Они — его заглавный козырь именно сейчас, когда несчастная Оксана скитается в поисках выхода то ли запасного, то ли реального лишь при применении силы. Быть может, шаги её нынче аккуратны, не слышны, но бьющееся сердце выдаст. Достав ключи и найдя за секунду необходимый, он отворяет клетки с доберманами, которых всего в сумме три. Скулят они не из-за голода вовсе — из-за нехватки развлечений, а сейчас хозяин дома с удовольствием предоставит их им или хотя бы побалует свежими выплесками страха. Тройка псов дружелюбна с ним и, если бы они умели говорить, то произнесли бы: «Бог троицу любит». И вправду. Мужчина лелеял их при каждом удобном моменте, целовал да хвалил. Главное — вознаграждал, и пришло время награды. — Взять. Суровой и в то же время элегантной внешности животные тотчас помчались по ступеням наверх, затем и слышен был громкий шум от их бега, как лапы и когти тяжело ударялись о пол. Они не укусят, но покалечат конечности при неверном движении, и, кажется, уже готовы хором лаять. «Куда глаза глядят, да?» — держа мысль данную для ясности ума, волочит ногами, перебирая ими с особой тяжестью, будто дом против неё вмиг обратился, сжимая свои стены пуще, желая приступ клаустрофобии у жертвы вызвать. А она с ума постепенно сходит, фибрами души ощущая мистическую давку, когти, на её теле вырисовывающие ту самую розу на восковой печати. Как прекрасно. Несётся по коридорам, словно игривый котик, которому хозяин кинул мячик. И куда он приведёт — там она и остановится, истратив всякие попытки на поиски надежды. Остановившись на момент, мысль спонтанная влетает в голову, что кажется ей более чем верной в данном положении. Что если разобьёт окно? Второй этаж? И пусть. Уж лучше ноги переломать, чем пред собой его животный лик узреть. И даже Бог гадает, что же посмеет сотворить с ней Господин. Как следует замахивается, вобрать надеясь силы достаточной, дабы разбить столь внушающих размеров и роскошности окно. Сейчас или никогда. Но слышит звуки, незнакомые её уху; доносятся где-то ниже, будто бы эхо подсознания сломленного, не подлежащее починке. Дикий лай, топот шустрый; прислушавшись, определила двух фантомов, но кто даёт гарантии, что их быть не может боле? Выкручивает лишний винтик для неё, швыряя вместе с глупой мыслью в окно, ставя на идеи данной крест дубовый, — с больным воображением встречи не жаждет вовсе. Куда же ей бежать? Где мнимой безопасности сможет отыскать? Дышит сим здесь воздухом не первый год, но окрестности особняка знает лишь как свои два пальца. Но место есть, где желаемого ей возможно в миг единый получить, — её опочивальня. Шаркая по полу, несётся в родное ей местечко сломя голову, сжимая крепко жалкое оружие, воспользоваться которым посмеет лишь в крайний случай. Всё происходит слишком быстро: хлопок двери, свист щеколды и более ничего не слышно. Старается быть тихой, аккуратной, но не менее быстрой в своих действиях, искоренить себя пытаясь из места данного; её аромат, следы, да даже локоны опавшие с её макушки — ей всё противно. Сосуд она свой в шкафу прячет, перебирая вещей выбор скудный не спеша, пробивая сквозь них путь, укромный уголок, способный сбить всякого охотника со следа. Нож наготове, другая же рука прикрывает искусанные губы; Дыхание сбивчивое вылетает из её ноздрей. Высокий мужчина поднимается наверх, по лаю определяет местоположение верных псов. Даже во тьме их ярые очи светятся адским пламенем. Остановились у шкафа, лапами передними ударяли о дверцу, царапали. «Не время сейчас, милая, в одёжи копошиться», — оскал виден, дума вновь зародилась в безумце, далёкая от доброты, далёкая от помощи. Использовать ключ, может, стоит, однако казалось ему это дело естественным и выдающим постепенно. Спустя время с топором вернулся и, замахнувшись, как подобает леснику, ударил прямиком в щель, где щеколда. Ясно стало с самого начала, что предмет закрытия не выдержит, так как довольно старым был. Упала деталь. Он отходит в сторону, пряча топор за спиной, наблюдает как пантера и отчего-то веселее лицо его становится. Рад в руке, наверное, держать топор; рад проживать эту ночь в ожидании. Неужели что-то упустила? Что посмело её выдать, ехидно пальчиком показывая на тело, дрожащее в укромном уголке? Щеколда предательски срывается от единого удара, что заставил жертву взвизгнуть, словно поросёнок. Втянула воздух до предела, прикусила кожу нежную, понимая, что настал конец её похождениям трагическим, с прописанным заведомо концом, не сулящим ей вестей хороших. Её нашли, чему не стоит удивляться, ведь ей известны всего два пальца от крепости; Достоевский же в ладах со всеми двадцати. Корни дома меж его вен переплетены. Псины не выжидают голоса иль знака, избрав атаку лобовую, что проводима будет поочерёдно; первый в очереди — самый старший. Скалит зубы, пускает слюни из мерзкой пасти, после сего прыгая вглубь шкафа, не тешась судьбой прелестных вещей, с вниманием подобранных её Господином, — их он тоже с превеликим удовольствием разорвёт. Но ему не суждено даже докоснуться до Оксаны. Стоит только его когтям задеть её кожный покров, как разлетается на сотни мелких кусочков, не будучи более похожим на что-то устрашающее, способное являться в кошмарах нежеланных. Платьица да блузочки всё так же прекрасны, и даже оттенок алый, проступивший на них рваными пятнами, не способен данного искоренить. Она убила. Не человека вовсе, но животное, смерти которого желала, но не догадывалась о её скором исполнении. Дрожит пуще прежнего, но не смеет выпустить из рук её единственное оружие. От шкафа осталось лишь его подобие да наличие вещей, что накрыли леди, скрывая с ног до головы. Лишь только очертание некоего силуэта выдаёт здесь лишнее, нагло вообразившее, что имеет право здесь скрываться от судьбы, когда всяк знает, что от неё убежать невозможно. Взгляд свой, наполненный высокомерием, отводил на миг, когда старший пёс принялся за дело. Всё шло бы должным порядком, от пункта к пункту, пока остальные доберманы не отступили. Жалкое, боязливое скуление, морды свои потупили в пол, якобы просят хозяина помиловать. Горько ему становится от таковых событий, да и игра, кажется, уже не по его собственным правилам происходит, ведь то, что глаза уже увидели, стоит опасения псов. Даже их охватил страх, даже они теперь с опаской бы подошли или, напротив, убежали как можно дальше от беды. Достоевский встал пред шкафом ближе к любимцам, опрокинул подле ног своих оружие и опустился на колени, обнимая верных помощников. Взъерошит, почешет за ушком и с милым голоском прошепчет: «Всё в порядке, всё в полном порядке», — и хотелось бы верить, что его слова не отмазка. — Сколько денег тебе нужно для выполнения своей работы? Мужчина иначе проворачивает ситуацию, не улыбается как раньше и не смеет прикрывать глаза. Тоскливо становится от собственного решения. — Не нужны мне деньги, — произносит с явной хрипотцой, откашливаясь после, будто крови много столь, что захлебнуться можно. — Никакие деньги не отмоют того греха, который ты принуждаешь меня совершить, — с пустотой будто бы беседуя, заправляет перепачканные локоны дрожащими руками, по основанию черепа невольно проводя дорожку ноготками. С его стороны не смея ожидать помощи, руки желанной, с тяжестью в мышцах подымается на колени, рукою прижимаясь к животу, тупою болью отдававшего; виновник сих неприятностей лежал неподалёку, подле остатков когда-то псины боевой — штанга эта служила с честью её нарядам, будучи для них опорой, в которой хозяйка сего убранства нуждалась в сей момент. Приподнимает голову, исподлобья наблюдая за его взглядом пламенным, глазами чернильными, лишёнными каких-либо людских чувств, — будто сошёл прямиком с портрета ушедших веков; и топор, будто бы подле находящийся вовсе невзначай, не портит сей картины. — Сдохни, ублюдок, — шипит себе под нос, подымаясь с колен молниеносно, но, сил не рассчитав, падает прямиком на Достоевского. Таков и был её план. Жмурит изумрудные глаза, в ожидании леденящей душу сцены, за которой наблюдать ей вовсе не хотелось; как бы Оксане не хотелось того признавать, но Достоевскому всё же удалось занять почётное местечко в юном сердце, выжечь в голове свои фамилию да имя, чтобы та не смела забывать, благодаря кому по сей день воздухом дышит. Но ничего не происходит. Хозяин не признаёт девчушку вовсе: не тем ребёнком стала, вынудила разгневаться и ступить одною ногою в пропасть. Впрочем, категорически плохие новости не привык воспринимать; глаза жмурит, когда девица упала прямиком на него. Правой рукой, как вор опытный, достаёт ключи и, ожидая подставы, вслепую прячет под толстый ошейник пса. Похлопал ладонями по их спине — и они разбежались, словно это не сторожевые псы вовсе, а лишь подобие. Страшится глаз раскрыть девица, вцепляясь в мужские плечи пуще прежнего. Одну из рук приближает к кадыку его, но более сделать ничего не смеет. Ножик предательски дрожит, упёршись в шею Господина. Лезвие столового прибора неприятно давит, а в горле, как назло, першит, хочется напиться воды вдосталь. По непонятной причине слюну глотнуть не в силе. Вместо порыва встать Достоевский открыл глаза и коснулся запястья Оксаны — неугомонная дрожь передаётся ему. — Хочешь ли ты этого, Оксана? — без должной на то причины хочется улыбнуться и покрасоваться белыми, как морская пена, зубами; но взаправду на лице его строгость, которую сравнить можно с картиной, где изображён царь и где художник пожалел наградить его светлым, радостным лицом. Тянет её руку на себя, и нож сильнее врезается в горло. Уже ощутима боль, однако кровь не спешит течь; и из его уст вырывается вновь тихое, безрассудное: — Хочешь ли смерти моей, дорогая? Счастье жаждешь обрести, уничтожив меня в этом доме, родном и любимом? — примолк, незначительную паузу делает, руководит всем сам. — Отважнее… Кончины, по праву сказать, он не боится, но о кое-чём напомнить нужно: за радостью для него следует огорчение, за огорчением — полная занятость, и как раз-таки в сей момент своего, возможно, последнего свободного и глубокого вдоха пребывает на последней стадии. Ощутив холода касание, движение нежные его, расслабляется слегка Оксана, но после вновь прикусывает язык, не ощущая более контроля над ситуацией. Могла ли управлять она хоть чем-то, хоть в момент единый? Иль Достоевским наперёд всё запланировано? Даже смерть дражайшего питомца было прихотью его? Быть может, лишь умело импровизирует, а образ нужное доканчивает? Как она поступит? Что предпримет? Рукава пусты, козырями лишённые с самого начала. Оксана лишь под обстоятельства подстраивалась, не более того. Но что же ныне пожелает сотворить? Глаза сожмурив пуще, отталкивает ненавистного поэта, отползая после в уголок, на кой-то чёрт не выпуская оружия из рук, будто устрашение после унизительного проигрыша подействует. Неуклюже приземляется, немного проскользив по свежей, алой жидкости. — Не подходи ко мне… — она просит шёпотом, истратив всю свою отвагу и энергию. Не желает более борьбы, не требует свободы — ей некуда бежать. — Прошу… — предательски взгляд падает; ресницы слиплись, волосы взъерошены и перепачканы — вообразить бы не смогла, что когда-нибудь в столь неопрятном виде для себя предстанет. Достоевский сидит на полу, в голове — ни мысли. Он занят тщательным наблюдением за прекрасной девой, а ведь глазки её в темноте отчасти сверкают, и кажется ему, что это порывы гнева пытаются взять верх. Как только потянулся к её талии утончённой, вмиг она отпрянула, в углу спряталась. До чего его самовлюблённое эго любило мольбы, предсмертные иль естественные. Изумительная мелодия для ушей, великолепная возможность внести ещё один девичий голосочек в свою память и наслаждаться в дождливый осенний или морозный зимний день. Мужчина поднимается плавно, дабы не спугнуть, затем и брови хмурит, глядит на беднягу сверху вниз, рот приоткрывает в попытках заговорить, что-то донести. — Я не подойду, — наконец сообщает то ли правду, то ли обманчивое обещание. Минута дальнейшего молчания проходит подобно часу, и Достоевский, без желания стоять на месте, как каменная ценность в музее древнегреческих скульптур, подходит к маленькому столу, коробок спичек берёт да одну из припрятанных зажигает резким движением. Пара свеч, потухших ранее в другой части дома именно по его замыслу, скоро вновь будут гореть. Видит кровь на полу, но старается в ту сторону вовсе не глядеть. Он не подходит, подтверждая правдивость сказанного, вылетевшего из его уст. По правде говоря, она более и не старалась в каждой гласной, паузе иль ударении найти укора и фальшивости; чего уж таить — девушка устала. Неподготовленное тело отдавало тупой болью, обмякло в то мгновенье, как мрачный взор перестал считать её существом интересным, заслуживающим внимания. Неимоверно тяжёлыми вмиг веки стали, давлению которых воспротивиться трудно. Усталость обрушивается на плечи хрупкие, словно груда камней. Ослабевают руки, от напряжения и следа не отыщешь; столовый прибор с неприятным звоном падает на пол, ознаменовывая сим проигрыш. Тишина дарует покой, однако чудится Достоевскому, что в углу слышатся всхлипы. Несостыковка и дисбаланс перекрывают потоки гармонии с духом дома, и он не выдерживает, когда подносит спичку к последнему предмету, дарующему освещение. — Взять, — команда краткая, ясная, довольно-таки тихо произнесённая, но стены умеют слушать, а живые существа, прячущиеся за ними, с лаем тотчас подались через дверные проёмы. Один из псов, мимолётно примчавшись, сильно укусил за ногу Оксану, и, если ситуация с самым старшим из них повторится, Достоевский клянётся, что данный трюк со вспышками неожиданной и неконтролируемой силы его не сможет остановить. Порывы сбежать у девушки вряд ли утихли, но вот кошмар пред её глазами, чуть ли не заплаканными, на время исчез. В прошлом. Первый раунд окончен. Выдох слабый вылетает из приоткрытых уст. Немного погодя они раскрываются во всю, сдержать крика, душу раздирающего, не в силах. Укус, подаренный клыками вшивой псины, жёгся, словно раскалённым лезвием прижечь решили рану, прижимая пуще сей металл намеренно, потому как Господин возжелал того. Протягивает руку к покладистому питомцу, хватая того с особой грубостью за ухо, возымев в момент искоренить разносчика блох. Сильнее та сжимает, эффекта ожидаемого не получая, и заполучает плевок в лицо, укус очередной, пришедший на измученное запястье. Очередной крик, очередная попытка, что не увенчается успехом, очередной укус, адреналин в крови подогревающий, но эффекта никакого не выдающий. Глупость за глупостью, совершаемые Оксаной, приводят к тупику, к изнеможению, к потере истерзанного сознания. И только лишь редкие вздохи и выдохи тяжёлые неустанно будут напоминать, что игрушка всё ещё пригодна для игр. За представлением Достоевский не наблюдал: уж это шоу, по его-то мнению, и было долгожданным, однако бойню меж псами и девицей упустил из виду нарочно. Крики, рычания сильно влияли на нынешнее настроение. — Зря не испробовала лакомый кусок стейка, — насмешливым тоном объявляет, подшучивает над ней и наверняка презирает. — Подобного ужина у тебя бы никогда не было, — по-хулигански улыбнулся, подойдя к Оксане на вид беспомощной, безнадёжной именно сейчас, когда все силы отобрали чёрные псы. — Вольно, мальчики. Животные, которых страшно назвать домашними, отступили от девчушки, наострили уши и смирно встали. Доволен хозяин — довольны и любимцы. Достоевский опускается на корточки и без явственного восторга вглядывается в полузакрытые изумрудные очи. Бездвижна она сейчас, и он, обхватывая её руками, поднимает тело. Следующее её приземление произошло в подвале, на стул посадил; руки свободны, щиколотки примотаны к двум ножкам стула. Не жалеет никаких материалов для новой игры, поскольку чем дальше — тем веселее становится. Комедия случится для него, для девушки — трагедия с неглубоким смыслом. Достоевский крайне серьёзен в подобных случаях: раз уж за работу ответственную берётся, оканчивает её с достоинством. Приволок дополнительно стул поудобнее, мини-столик, на котором позже стояли две рюмки да полуторалитровая бутылка всем известного сильного, уничтожающего печень и скорость работы мозга напитка — водки; неподалёку также покоятся плоскогубцы. Двери плотно закрыты, ключи вновь спрятаны, но теперь в одной из клеток. Впереди своих «убежищ» стоят собаки, и создаётся впечатление, что подле стены никаких признаков жизни нет и не может быть. Нашатырный спирт использует при необходимости и лишь после завершения всех задуманных дел. Мужчина подносит его к носу Оксаны и довольствуется таким течением обстоятельств, щурится, руки малость трясутся из-за неумения терпеть, всего дожидаться. Уж это его заглавная слабость. Зеленоглазая растворилась в небытие; забытая, бессмысленная, испорченная. Выводит из неведения запах аммиака, резкий, неприятный её носу, выворачивающий кишки той наизнанку. Голову ломит; звуки отражаются от стен, накладываются друг на друга, интерферируют в жуткую какофонию, усугубляя ситуацию. Старается открыть глаза, но веки воспротивились, вернуть желая дух хозяйки в вечные скитания по миражам больного сознания. Чудом подымает голову, сопровождая действие сие хрустом пары-тройки костяшек, после сего отклоняет сперва вправо и влево вслед за этим, громче позволяя лопаться пузырькам в суставах, чтоб только гробовую тишину развеять. Движением резким раскрыться принуждает веки, измученных сном долгим, вид изумрудов явить; белки до жути алые, но запрещённых веществ сроду та не испробовала. Зрачки в белках мчатся сумасбродно, картинке чёткость страдавшей воротить. Но отсутствие должного освещения не позволяет к цели желанной подобраться. Какая досада. Улавливает лишь очертания силуэтов иль обмана теней, что на пару с лампой одинокой задумали игру достаточно простую и интеллектуальную для проверки ориентации и, банально, способности видеть. С данным уровнем кончает быстро — только гадать и остаётся, что дальше поджидает. Достоевский спрятался в тени, скинул с себя наряд белый, уже не такой чистый, и в самом углу подобрал с пола иного цвета одеяние — смертельно-чёрные рубашку да джинсы. Переоделся мигом и услыхал неподалёку чудный голос. — Где я? — попытавшись пошевелить ногами и не получив желаемой отдачи, задаёт до боли глупый вопрос Оксана, особо не надеясь, что пустота ответом озарится. — Ты в комнате игр разума, и поверь, мало кто уходил отсюда в целости и сохранности. Более того, не каждый смог в общем-то и подняться с места, на котором ты сейчас восседаешь, — выходя на свет, задорно усмехается, застёгивает оставшиеся пуговицы рубашки; ему до чёртиков нравится преувеличивать, когда нога ступает на территорию подземной комнаты. — Предупредить хотелось бы тебя, — сел напротив и склонил голову набок, скривил губы в редкостной красоты улыбке. — Лишнее движение — и парни позади меня разорвут тебя на мелкие кусочки. Ты превратишься в изысканное для них блюдо, а по человеческой крови они подавно скучают. Погляди на свою руку. Не доказательство ли это моих слов? — бутылку алкоголя взял, отвинтил крышку и напрямую спросил: — Любишь ли ты родину-мать? — Ты ведь мог попросту не вмешиваться, — пропустив вопрос мимо ушей, выдаёт Оксана, смотря куда-то в ноги, рассматривая от джинс остатки. — Стоять да наблюдать, как твои милейшие питомцы сжирают меня заживо. Какой толк в игрушке, когда та сломана? — хрипло усмехается, язычком очерчивая сухие, потрескавшиеся губы. Подымает слегка голову, исподлобья взглядом испепеляя оппонента. — Но тогда бы тебя не величали Великим Достоевским, — мышцы, напрягаясь изощрённо и по-особенному, на лице подобие улыбки вырисовывают, оголить не поскупясь белоснежные зубки. — Тебе куда приятнее оставить жертву в полудрёме, когда та бессмысленно надеется упасть в объятия желанной ей смерти, не подозревая вовсе, что есть тот, кто планы смеет вмиг нарушить, — пауза, продлившаяся от силы пять-десять секунд, повисла в воздухе, рассекаемая после новой мыслью, держать взаперти которую она не видит более смысла. — Ты обязательно найдёшь того, кто с радостью выполнит твою работёнку, стоит только мешочку с золотыми пред глазами помаячить. Но не посмеешь ты забыть о вещи, что покорно дожидается тебя здесь. Все эмоции выкачаешь, а пустую оболочку предоставишь своим псинкам в качестве подарка, потому как сомневаюсь я, что плотским утехам предашься с трупом, да и к тому же со столь изуродованным… — продолжить хотела было, но поток бессмысленных, бушующих в черепной коробке мыслей прерывается резким толчком. Резко отворачивает голову в сторону, откашливаясь хрипло, сухо, выплёвывая после сгустки алой жижи. — Вот так дела… — бурчит себе под нос, позволяя поднять руку и вытереть тыльной стороной кисти невежество с пухлых губ, но выходит лишь размазать, отчего вид её приобретает нотки безумия, нестабильности; прекрасно то, что не способна видеть себя. — Допустим, — туловище возвращает в изначальное положение, а руки кладёт на колени, воздержавшись от излишней наглости. — я люблю родину. Откровеннее людей в России он, похоже, не встречал, так как собеседницу свою не перебил, не заткнул первой попавшейся тряпкой и разрешил, как самому думалось, выбор сделать меж второй попыткой бегства и послушностью. Разъярённая, бушующая, наглая, провоцирующая и ценная. Никто, пребывая ранее в подвале, не смел настолько сильно приглянуться, голову одурманить своими донельзя рискующими выходками. Игрушка и впрямь сломана: волосы растрёпаны, повреждена рука, нога, сдвинулся с прежнего места характер. И он в силе хотя бы попытаться, чёрт возьми, починить, вернуть в прежнее состояния свою безделушку. — Добро дело, раз любишь! Значит, и знаешь о ней немало, — в обе рюмки по-быстрому наливает, спешит, что жидкость разливается, неуклюже растекается по столу. — Ты услышишь десять вопросов. Ответишь правильно на пять — даю свободу действий, вылетишь из дома, и никто из парней не тронет тебя, — то ли уступки делает, то ли развлекается подобным способом, но видно, что таковую схему ещё не прокручивал. — Но за каждый неверный ответ буду отнимать по пальцу. Разрешения не дожидаясь, Оксана протягивает руку, обхватывает пальчиками рюмку, предвкушая обволакивающую свежесть, а после огоньки пламя, танцующие в грудной клетке. Иссушает содержимое за жалкие секунды, после чего возвращает рюмку на положенное место, сопровождая действие сие неприятным, громким ударом о стол. Ненароком накрывает пальчиками край стола, рассматривая их, запоминая каждый изгиб, линию, неровный ноготь. Если один палец равносилен шагу к желаемой свободе, то почему бы не рискнуть? Люди и без рук живут, справляясь с невзгодами иными, быть может, изощрёнными способами. Но ведь живут. И она будет жить, переучится быть левшой иль правшой, смотря на какой из рук драгоценных пальчиков останется больше. Пятнами в голове пролетают воспоминания не столь давние. Достоевский любил её руки, охваченный, быть может, фетишем, а может просто желал, дабы идеальность дома не посмели её пальчики нарушить своей неопрятностью. Помнит, как он оставлял на столике различные крема как бы невзначай, посещал, бывало, вечером и с лицом серьёзным, сосредоточенным, ножничками вооружившись, нужную форму ноготкам придавал, корректировал пилочкой. Она и сама в состоянии была провернуть подобное, но не смела перечить, отвлекать лишним словом иль звуком недовольным. Он хозяин, а она гостья — мужчина смеет делать с ней всё, что только пожелает. Воспоминание исчезает, как и улыбка нежная с её лица. — Так давай же начнём. Незачем кота за хвост тянуть. — И то верно. Начнём с самого элементарного: сколько часовых поясов в нашей родине? Вопрос первый доносится, столь простой да детский, что она хотела было прыснуть, рассмеяться, что есть мочи, будучи в ладах с пьянящей жидкостью, но решила воздержаться, лишь слегка усмехаясь. Виду предстают вновь наполненные рюмки, осушить одну желает, но вовремя смекает, что сей чудесный напиток способен притупить сознание, нарушая струнами своими его работу, да так, что детские вопросы перестанут казаться таковыми. Достоевский противится испробовать водку, когда требуется голова на плечах, но тянет к ней, тянет, как подобает русскому мужчине, верно служившему своей могучей стране; его ладонь, обхватившая острую коленную чашечку, вальяжно играет пальцами, будто под ними клавиши фортепиано. Всё-таки сбивается с верного курса и опустошает рюмку, тыльной стороной ладони прикрывает рот. Напиток сей похвалить стоит лишь потому, что дарует временную иллюзию тепла в горле, в желудке. Рюмки наполнены дважды. Достоевского устраивает таков расклад, и затишье, возникшее между ними, превращается не в упокоение души — в тяжкую муку. Атмосфера подвала делала своё дело: освобождала и сковывала, умиротворяла и озлобляла. Безумец носом чует, что виною всем перепадам, без сомнений, были заблудшие, ветхие призраки, живущие нынче здесь исключительно из-за него; пробивающий до самых костей холод был тому весомым доказательством. Что уж скрывать, даже после смерти он готов предоставить бедолаге пространство, личный уголок в своём доме кошмаров. — Одиннадцать, — устраивается на стуле поудобнее, сим действием подзывая импульсы боли, прожигающие щиколотки. Морщится слегка, подушечкой пальца протирая уголки глаз. Если далее вопросы будут столь же лёгкими, то они быстро окончат. Но не смеет спускать со счетов своего оппонента, мозг которого подобен механизму с сотней шестерёнок, неустанно работающих на какое-то благо, ведать о котором Достоевскому не надоедает, каждый раз умалчивая о лакомых подробностях. — О-отлично. Один из десяти, — он как-то дружелюбно улыбается, корпус направляет вперёд и, похоже, смертельною рукою своей планирует коснуться хрупкого плеча девицы; но лишь нависла рука над плечом, застыла в воздухе, и хозяин дома промычал не совсем разборчиво: — Ещё не время тебя хвалить! Назови-ка мне, — спиною облокотился на заднюю и закруглённую часть стула, ногу одну расположил на другой с удобством так, что стопа красовалась на ляжке, — имя Первого секретаря Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза, который скончался в тысяча девятьсот восемьдесят втором году. Ненавидела Оксана точечные вопросы, особенно, когда дело касалось какой бы то ни было исторической личности. Историю изучала, будучи ознакомленной с немалых размеров библиотекой Достоевского, ассортимент которой предоставлен им же в её личное пользование, но не зазубривала. Ей интересной казалась жизнь простого люда, будь то дворянин иль простой крестьянин. Невольно представляла себя то княжной, то пастушкой — в зависимости от настроения и хронологического порядка, шествовала плечом к плечу с солдатами в кровавых войнах. Житие царей её не волновало; пусть правят на здоровье. Бывали личности, конечно, что будоражили юную кровь, запоминала повадки их, характер иль методы правления, пропуская годы их чудесные. Вопрос, дату упоминающий, не наводил её ни на единый путь, будь то верный иль неверный, потому как, видимо, не был данный деятель ей интересен; даже в год его кончины могло произойти нечто, способное её сердце захватить. — Леонид Ильич Брежнев, — отвечает кратко, но вовсе не уверенно, в окончании притупляя вопросительную интонацию, дабы оппонент не задавал вопросов лишних. — Леонид Ильич Брежнев… — Достоевский потупил взгляд на свои ноги, кивнул, представляя себя деканом высшего учебного заведения, которому наскучило слышать одно и то же. Готовая к следующему вопросу, позволяет улыбке слегка расплыться на её лице, стоит ей заслышать, как оппонент повторяет ответ, смакуя каждое слово, распробовав на вкус, и понимает, что вновь права; не победа, но и не поражение. — Но это неверный ответ, — исподлобья посмотрел Оксане в два прекрасных изумруда, губы расплылись в улыбке зависимого убийцы, плечи дрогнули скованно. Слышит после девушка нечто, заглушённое рычаньем псин, что позади, в тени засели, зубы скаля; нечто, стирающее улыбку, словно случайную линию с белоснежного листа. Мужчина без каких-либо опасений берётся за инструмент, способный починить и спасти единственную игрушку; ручонку маленькую захватывает. Она чувствует, как хладные пальцы сжимают её запястье, пытается из хватки смертельной выскочить, да так, что чуть ли не валится со стула. Но он силён, к тому же энергии и азарта вобрал больше, чем она, потому и запястье обхватывает как добычу и молниеносным взмахом вверх лишает дистальной фаланги мизинца. Алая жидкость не стремится вытечь единым потоком, а кость наименьшего пальца верхних конечностей выходит из цепи с остальными, оголяется, вниз устремившись. — Верный ответ: Леонид, — отбрасывает на место инструмент и довольствуется проделанным. Веки закрываются, глаза жмурятся, и не замечает от того мгновенной боли, прокатившейся убийственным табуном по её телу. Она отчётливо слышала крик звонкий, протяжный. Горло жгло, разрывало болью, но по какой причине? Чтоб понять столь истины простой, потребовалось глазки распахнуть, от боли выпустить запасы субстанции солёной и узреть тот ужас, сотворить который посмел Господин. Упирается каждым имеющимся пальчиком в стол, ломая ногти, стирая подушечки пальцев в кровь, в попытках унять поразившее её несчастье. — Какого чёрта?! Это правильный ответ! Ты просил назвать имя — я назвала! Какое тебе дело до фамилии и отчества? — срывается. Вновь смотрит исподлобья, дыша тяжко, рвано; благо, не забывает о старожилах, потому и не кидается на Достоевского. — Дурёха! — оскорбил девчонку, пострадавшую от его действия. — Забыла небось, что слова мои — не летний блядский ветерок для ушей твоих, а закон! — опустошил ещё одну рюмку, маленькую такую, незначительного размера, что не грех прямиком из горла бутылки пить; стал вокруг да около сидящей бродить, наматывает круги ярою ходьбой, ступая каждый раз громче, тыча пальцем указательным на виновную. — Кто тебя, пустышка, подобрал?! Позабыла спасителя своего?! Позабыла героя?! — пред нею остановился, свой стул ногою оттолкнул и наклонился, носом чуть не сталкиваясь с её лицом. — Это я. Я! — голос срывается, виден гнев. — Назови государственную религию. Живо! — Православие, ублюдок! — шипит тому в лицо, на последней гласной ломая голосок. Наглости набравшись, выплёвывает алую жидкость ему в лицо, особо не волнуемая фактом порчи дорогой одёжи; он разозлится пуще прежнего, знает об этом, но ей абсолютно плевать — её наряда он не пожалел. — Если уж Бог существует, то он непременно вышвырнет тебя со своего порога. Хотя тебе дорога одна предначертана — прямиком в Ад! — выпаливает на одном дыхании, уверенная, непобедимая; и только ей известно, что это всё мираж, потому как руки предательски дрожат, а зуд в плечах смеет подливать масла в полыхающий огонь. Плевок в лицо произошёл в прямом смысле. Кроме того, засчитать не постыдно дополнительно и плевок в душу, предложение испробовать горькую пилюлю и, что он может считать за правду, самую явственную кровную обиду. Мужчина не имеет права быть пред любой женщиной посмешищем, трусливым мальчуганом, а обязан выступать орлом, витающим не столь высоко, но стремительно направляющимся навстречу к уходящему солнцу, дабы поцелуй его перед прощаньем уловить. Кровь человеческую давно на вкус от животной различил, в особенно хорошие моменты и пил нарочно из бокала. Однако теперь до ужаса противно и рукавом интуитивно вытирает лицо, отступает на шаг назад и спрашивает: — В какого бога ты веруешь, Оксана, милая? — прячет руки за спиною, радуясь тому без причины. Резкой переменой в его лице более чем недовольна, потому как, если порывы гнева отличить не трудно, то веселье, следующее после сего, не поддаётся логическому объяснению. Её положение вообще возможно трактовать логически? Как они вообще докатились до этого? Было ли это заранее спланировано? — Я не верю в Бога как такого, — усмехается, поднимая голову. — Я верю, что есть человек, способный обыграть тебя. Не ты ли говорил, что таковых и в помине не существует? Так чем же я отличаюсь от тех, что уповают на милость того, кто даже не существует? — наклоняется к столу накрытому, красочному, украшенному её же кровью, и берёт в нетронутую руку рюмку, чуть не уронив от дрожи. Иссушает в одно мгновение, возвращает хрусталь на положенное место; если смерть не спешит к ней, то попытается хотя бы притупить неприятную ей боль. — Задавай следующий вопрос. Не терпится поскорее закончить. Достоевский ничуть не удивлён высказанному, но улыбка внезапно пропала. Он без дурных мыслей ступил на прежний путь — вперёд подался, к мученице поближе, палец которой необходимо после всего выдуманного шоу окончательно отрезать, кровь остановить раскалённым предметом. Опять-таки по второму кругу вертится: к лицу из-за освещения бледному наклоняется и с неким подобием на понимание, сожаление губы поджимает. — Неверно. Я — твой Бог, — утверждение выплеснулось из уст, и нанёс хозяин дома хлёстким кулаком девушке удар по челюсти. Вот та самая искра, готовая подобраться к его самолюбию и поделиться огоньком с окончательно злой стороной его на вид спокойной, утихомиренной личности. Удар, пришедший на челюсть, выбивает всё притворство из неё, просвет надежды; темнота глаза её окутала. Прежде, вспоминает, он касался её подбородка нежно, слегка лишь пальцами накрывая кожу; ссадины и раны будто заживали вмиг. Затаив дыхание, рассматривал, без особого труда он находил изъяны, упоминал их без смущения, но не забывал твердить, что подправить всё возможно. В сей момент, по-видимому, решил он приступить к корректировке, не щадя ни кожи, ни костей. Процесс необратим, действует одинаково: весело было ему в первые минуты игры, когда готов был помиловать, подарить один шанс избежать казни; досада накрыла его после признания; пройдёт время — он отвлечётся. Сумасшедшего приглашает к себе радость, отбирает сею возможность разочарование, а окончание всех неудач притупляет занятость и провожает обратно, держа опьянённого на плаву, дабы тот в грязь не ступил и не пал со стыдом. Достоевский избивает без жалости. Ногу подняв, ступнёй ударил в самые лёгкие, что стул разом с Оксаной упал без мягкого приземления. Пусть ей будет больно, пусть мечтает обернуть время вспять и помолиться именно тому, кто сможет её вырвать из плена ярых взрывов обиды, непонимания, злобы. Пусть она принимает его за чёрта, за предателя и Ирода, но какими бы громкими молитвы ни были, какому бы супергерою или ангелу-хранителю они не посвящались, никто не спасёт, кроме него самого. Удар следующий, пришедший на грудную клетку, из лёгких воздух выбивает без остатка, заставляя задыхаться девушку, тяжко кашлять, ловить ртом беспощадно желаемого частички, лишь бы только выжить; и зачем? Любил он так же, припоминает, тельце жалкое её прижать к себе в минуты девы тяжкие, неумело как-то, по-особенному. Будучи пленницей эмоций, любила их выплёскивать в изощрённых формах; мокрые постели, порванные страницы, детские истерики были представлениями частыми в их доме. Сие терпеть хозяин дома не желал да не умел, потому, будучи примером лучшего отца, смел усмирять без спросу разрешения пыл юной девицы. В сию минуту же, как видно, не желал он более возиться со всем этим. И он стул поднимает разом с ней; жестокость восстанавливает силы, делая непобедимым титаном из стали. Отбрасывает в угол, деревянный предмет ломается на детали, но без необходимой на то спешки брюнет подходит к телу, поднимает и бьёт головой о толстую стену, сохранившую десятки, сотни стонов, прощаний, проклятий. Слышит Оксана, будто дерево ломается, но в догадке убедиться не желает, оглушённая очередным ударом, за которым следующий, пришедший на теменную кость; отбивает к чёртикам всё зрение. Нежные движения пальцев, перебирающих, накручивающих светлый локон, всплывают в мыслях. Поглаживал её он по макушке столь аккуратно, не спеша, что в сон невольно та впадала каждый раз каким-нибудь дождливым и морозным вечерком. — Да, чёрт возьми, будь я проклят! — признаётся всем на свете, готов это повторять раз за разом, как христиане читают «Отче наш» перед кроватью и на самих коленях; для него эти слова не значат будущим путешествием в Ад — значат бесплатной путёвкой в лучший мир, эдаким комплиментом и искренним благословением. Столь прекрасен, столь он нежен был когда-то. Быть может, это всё пустое? Обман неопытной души? Всего лишь жалкая награда за очередное дельце? Плевать. Ведь это всё воспоминания, хранимые душою, сердцем. Нет, с обманом не в ладах Оксана, посему спичку зажигает, отправляя после в полёт неведомо куда; ведь точно знает, что не промахнётся. И томный, хриплый выдох ознаменует яростное пламя, испепеляющее языками всё, к чему коснётся только; более не узнаёт зеленоглазая в Господине родного ей, погибшего отца. Всё, что ему нужно, — её тело, грязное и подготовленное ко всем трудностям. Всё, что нужно знакомым с его хищною хваткой жертвам, — его покой. Для полного удовлетворения не хватает перелома костей в самых, например, трудных местах чудесного тельца. Нынче и псы дороже ему стали безнадёжной Оксаны. Однако дело до финиша довести стоит. Он ставит её на колени подле стены и лицом именно к ней, к пустоте. Отойдя на шаг вперёд и рядом встав, скрестил руки на груди. Дни его совместной жизни с очаровательною игрушкою подходят к концу, готов поставить точку на их последней встрече и совершил сей поступок, ударив ногою по затылку. Потеря хрупкого сознания гарантирована, и мученица, познав всю тяжесть огорчения и предательства хозяина, личиком когда-то прекрасным соприкоснулась со стеною. Грубый поцелуй произошёл, кажется ему. Благо, нос разбит. — Приятно было иметь с тобой дело. Скатертью дорога. Он не отдаст фотографий своих, не соизволит позвонить, ведь не дурным мужчиной был — на память о себе оставит мобильный телефон, SMS-сообщение с кратким содержанием и, конечно же, разбитый нос с покалеченным навеки пальцем. Единственное, чего она узреть и ощутить не успеет, — мягкого поцелуя в лоб, столь любезного и беспечного; не ощутит холодок его губ, не ощутит ловких прикосновений — и это, пожалуй, самая слабая струна в их отношениях. Достоевский привёл её в порядок. Снотворное вколол дополнительно. Чип, предсказывающий будущее местонахождение выпущенной на волю птицы, спрятал ей под кожу, где позвоночник начинался. Лишь шов остался после его золотых рук, и тот вскоре рассосётся. Зачастую ласково пташкою её звал, что-то под нос себе напевал и, бывало, танцевал, коль настанет истинный момент изумительного и неповторимого припева. Иметь связи — дело хорошее и прибыльное, если говорить начистоту. С коллегами связавшись, облегчил себе задачу, скинул с плеча груз и, сам не веря, отпустил её. Очнётся девушка в другом месте и с другим человеком, на телефоне её высветится сообщение:

«Твоя задача — найти и уничтожить человека, который на фото изображён. В противном случае же знай, что я поблизости и слежу за каждым твоим шагом. Данное сообщение и номер сотрутся навсегда, когда прочтёшь. Сделай мне одолжение, будь послушной девочкой, коль в игре со мною проиграла.»

Её ожидает долгое плаванье, близкое знакомство с морем, когда до порта доберётся сквозь сон; а снотворное, которое выдал Достоевский знакомому, поможет ей забыть о муках.