Почитай отца своего

«Что есть порок? Сродни, быть может, красоте? Безумие сравним с гениальностью? И лучше уж быть безумным, чем безумно скучным? Слова прекрасны, спорить я не смею. А ты как думаешь? Способна ли к пороку, готовая явить грешной души красу? Пьянённая безумием, гением великим возжелаешь сделаться? Мир, ты смеешь думать, прост настолько? Развилок множество — тобою, глупой, видимы лишь несколько. Быть может, и я столь прост? В таком случае, не заставляй ты ждать меня — всё доступное тебе прочти да выскажи; авось в яблочко попадёшь. Но не попала белокурая девица в яблочко заветное: вздумала решить, будто бы его касания соизмеримы с водной гладью, обволакивающей всё тело с головы до пят, вызывающей мурашек непоколебимых град хладом, на удивление, приятным. Если мир так прост, то по какой причине уровень воды выше резко стал? Отчего же хлад отталкивающим стал тотчас? И почему мурашки отныне отзываются по воле чувств иных, телу юному незнакомых и тревожных? Во́ды тёмными становятся, голубизны оттенок прочь смывая, окропляя чистоту грехом кровавым, несмываемым с души; всё также обволакивает, владениями распоряжаясь изнутри, от безвкусного и лишнего избавляясь. — Мир всё также прост, дорогая? — слова последние, прощальные, ставящие непоколебимую точку в предложении осложнённом всяческими оборотами и украшенным хладной интонацией, способной украшением своим наполнить изнутри фарфоровое тело; вверх подымаются зрачки предательски; ослабли руки мужские на лебединой шее, явя причудливому миру картину маслом нарисованную, палитрой оттенков тёмных исключительно. — Спи сладко, лебедь ненаглядный...» Лёгкое дуновение ветра, пронёсшееся по четырём стенам, коснулось ненароком девушки, ту заставляя мигом пробудиться ото сна; вечным она его признала, но, грешным делом, прогадала. Неужели стулья столь удобны, что ненароком спутать те с кроватью можно? Крепко руки сжаты на плечах; Тело вовсе не сухое, отчего сон истинным вознамерился стать. «И тут ты смеешь докучать? Вот проклятье, твою ж мать...» — сложись иначе её жизнь, без сомнений стала б поэтессой, безграничной мыслью по древу растекаясь, изумляла бы народ. Внимание привлекая, яркий огонёк взгляду примечается её. Мышкой вмиг Оксана провела, надеясь разузнать причину незапланированного светового шоу. — Прямолинейность — явно не его стихия, — ознакомившись с письмом, констатировала факт. — Пять часов вечера...Вовремя же я проснулась, — разговоры с личностью родной частым развлечением являются, потому неудивительны и внимания её не привлекают. Скрепив замочек на груди, глазами слипшимися моргая изредка, гостя ожидает, факту радуясь тому, что не придётся зря вставать, дабы дверь открыть. А час пятый пробил-то не сразу, не по щелчку, не по велению чьему-то. За Дазаем тотчас следят, пытаясь вывести на чистую воду, но он непоколебим, всё таков же притворяющийся дурак, в агентстве этом заняв одно из важнейших мест. И сам себе удивляется, что сон после отправленного сообщения как рукой сняло, что бодр он, что неведомое ему — может быть, те самые надежды — как бы помогает справиться со всем, стимул некий придаёт. Наконец не выдержав, вздохнул: — Что не так? Дел своих мало? Не жадничаю, поделиться могу, — он обратился к Куникиде, но глаза в его сторону не отводил, боясь, наверное, разглядеть в лице эмоцию плохую, предвещающую бурю. — Ни слова более. Работай. Ничего в ответ сказать не мог, перечил сам себе: «Как же так? День несчастен и велик — определиться тут совсем никак?» Он большие планы, впрочем, на вечер откладывает, и когда пробил пятый час, когда как большая, так и маленькая стрелки подчинились, уступили ему путь, он юркнул к девушке в архив. В нос тут же ударил иной запах, специфический, но по-своему притягательный, древний, ценный. — Как обстоят дела? Справилась? Мне поручено проверять твою работу в течении недели, не забывай об этом, — с аккуратностью и кокетливостью относится к Оксане, что с места своего, кажется, вовсе не вставала, не хотела отдохнуть. Разразился гром средь неба ясного, опалив искрами своими каждый миллиметр тела девичьего, волной прошедши искромётной по миниатюрным красотам природы, чьё развитие, сил расцвет ограничено горшком; сон будто бы рукой сняло. Дазай вынуждает себя ждать, не жалея себя вовсе, — учился этому сам, не видя смысла более погружаться глубже, где есть иное самолюбие, где позволить себе любимому возможно всё. — Ах, это... — оглядывает мельком электронные письмена, в отрывках рванных, словах отдельных смысл выудить надеясь, потешить дабы нового хозяина, услышать речи сладостные, кротко щекочущие слух раба покладистого; в голове переполох: картина ясная нужна, но как же творить, коль пустота и тьма холста заместо правят? — Лишь наброски — не более, — доканчивает, сладостным, мягким тоном речь поправляя, пальчики фарфоровые сжимая пуще на плечах; страх вынюхивает, подкрадываясь, окружая, погружая, въедаясь в кожу, поселяясь в душе грешной, испорченной, разъедает всё живое, фигурку форм причудливых бросая разлагаться. Осаму пару папок увидел, открыл да прочёл предложения через строчку-вторую, словно труд долгий не уважая, ничем считая. Закрыл, одобрительно кивнул, положил к остальным. — Что же, всё могло быть намного хуже. Отличная работа, — его губы растянулись в ехидной улыбке, немного помягче подумывал стать, что-то предложить. — Могу ли я… предложить новенькой ма-а-алость поразвлечься, сходить куда-нибудь, с местечками чудесными ознакомить? Вечером воистину сей город цветёт не хуже, чем днём и ночью, — кулак упирается в стол, замер в позе таковой, будто просто так даму не смеет отпустить, не смеет попрощаться парой слов, в спешке опрокинутых. — Поразвлечься?.. — немой крик речь обрывает, интонацией неподходящей доканчивая; страх подкрадывается всё ближе; жгучей болью прожигает плечи, сжимаемые ноготками; позабыть не в силах того единственного, что вознамерился спасти от горя, подарить задаром то, что отняли несправедливо: дом и семью; того единственного, которого подарки украшают тело юной, некогда невинной девицы. — Если наперекор работе не пойдёт, то я буду только за! — размыкая веки тяжкие, отвечает, восклицая, смахивая тень хмурости и горя, сдувая прошлого отрывки куда подальше; улыбка кареглазого — словно панацея от всех проблем; досадно лишь, что белокурая вынуждена иное принимать, отродясь противное лекарству. — Ох, ответственность твоя меня должна уж никак не разочаровывать, — Осаму с горечью опрокинул и с открытым ртом застыл; дабы в неловкий момент, им в сей момент контролируемый, глупым с самого рождения не представляться, он язычком по губам сухим прошёлся, речь этим смягчая и развязывая тугой узел неудобного случая. — Ну, я пойду? — с невинною усмешкою пролепетал, тотчас выпрямившись. — Обещаю не засорять наше путешествие и отдых своей навязчивостью и нетерпеливостью к разглашению сладких комплиментов, великолепных поздравлений, — почему-то юноша посчитал необходимым предупредить девушку, и кровь после живее бегала по своим развилкам, но никак к лицу не приливая; лицо его побледнело. — Есть у меня карета для тебя внизу, подожду-ка там. Детектив с нервною улыбкою наконец вышел. Более слов подобрать он не сумел. Но при выходе стал испытывать утраченное давно чувство, которое ранее нарочно прятал в глубинах своего сознания, которое достаточно времени в спячке пробыло. Ему впервые за своё существование в этом мире стало стыдно. И сам он судил так: «Господи Боже!.. Я только что сформулировал и сказал самую настоящую чушь иностранке, я сказал, что "у меня есть карета", я, выходит, кучером себя обозвал!.. — ни с кем не попрощавшись, Дазай покинул агентство с покрасневшими ушами. — Каков позор, немыслимо!..» Стерпеть не может собственный образ и судьбу. Он низко пал, он превратился в раба своего опьянённого сердца, которое требует порой невозможного, но лишь с такими условиями готово биться и не замирать с притуплённой болью для хозяина. Раб сердца своего — дешёвая шутка, над которой ему смеяться строго запрещено из-за своих принципов. Дазая не подбодрил чёрный «Субару», а настрой, как известно ему по опыту, вернётся непременно, когда девушка присядет рядом с местом водителя и пристегнёт ремень безопасности. Ему представлена отвратительная ситуация, сочинённая за время хождения: села милая иностранка, засмотрелась на его неуклюжее намерение завести автомобиль и приказала тронуться с места, иначе вовсе откроет дверцу, не закроет за собой и убежит без прощания. И всё же за ниточку тоненькую зацепившись, он пошёл на поводу у самоутешения, где следующее звучало: «Не низко пал, а из вежливости к ней низко поклонился». Покамест неизвестен миг смехотворный для увлечённых зрителей его жизни, когда парень до истины доберётся и признает, что тот же поклон был воспроизведён, дабы понравившуюся особу на танец пригласить, не от лица принца, был вовсе далёк от него — был от лица простенького, серенького придворного слуги, в обязанностях которого есть одно задание: покорно и низко кланяться, отворяя хозяевам роскошного дома дверцу пошире. Детектив всерьёз удумал подобраться к ней поближе, удумал завести дружеские отношения, которые вполне смогут перевоплотиться в чистосердечное признание в симпатии к ней, к тяге неимоверной — словом, удумал он завоевать её молодое и вольное сердце всеми известными ему способами. И как снова видит её, наружу вырывается его искалеченная натура; такую натуру называют в народе обычно и чаще всего с усмешкою: дурак. И впрямь веселее ему стало. Таковые резкие перемены Дазай стал переживать, когда Оксана поблизости оказывается и когда она, не зная обо всём, делает его птицей свободного полёта. «Карета?.. Хах. Сколь прекрасно и нелепо... — мысля проскакивает рысью, покуда очи изумрудные провожают коллегу, повыше рангом, значимым поболее, — Как и ты», — доканчивается мысль, источая мраком, обречённостью. И вправду, прекрасна и нелепа. Расцвести по подобию цветка уготовано ей было, обнажив крылья лебединые, на встречу к неизведанному, желанному чувству припоздать страшась. К несчастью, нелепость другом ей приходится, тенью, без которой шага не посмеет сделать, заразой, в связи крепкие, коварные вступившей с организмом, сродясь крест поставившим на роль защитника; и тот предатель. В сей день, быть может, нелепость прекрасному место да уступит, поделится той долей славы, которой лишена была: спину изогнёт, позвоночник искривлённый, прохрустев не раз, поправит в миг единый, подымет взгляд, расставив гордо плечи, и пойдёт вперёд, перебирая ногами по-особенному, уверенной походкой прогоняя аккуратный шаг. Как подобает леди истинной, из претендентов множества изберёт единственный, исключительный дизайном клатч, средь женской лабуды припрятав таинственного кавалера, что, горделивость подавивши, уступит леди честь побыть ведущей в танце обречённом. Поднявши очи омрачённые, девушка дела бросает незаконченными, переключаясь вмиг на иное, интересующее более: обыденный пакет. Ближе подойдя, рыться начинает, попутно избавляя локоны, ранним солнышком налитые, от оков резинки; для камеры, что устроилась в потаённом уголке, играет роль простушки, нуждающейся в малом, дабы утолить ненасытные, житейские желания: на голове порядок навести; на деле же замысел преследует иной: кавалера бы нащупать, что при обращении безграмотном вознамерится и отомстить; мстя смертельная, иль так, очередной задор? «Возможность выпала отличная, будто сам шатен, о планах разузнавши, вознамерился исполнить желания чужого, неизвестного лица. Могу сказать одно лишь: за содействие премного благодарна». Серые офисы проскакивает незамеченно будто бы умышленно, да толка в этом никакого: в объектив всевидящей попасть раз плюнуть, запечатлеть эмоций всплеск вовсе не в напряг; лишь виртуозного поддела всплесков эндорфина и окситоцина не посмеет вскрыть. — Воистину карета, — сквозь ветер беспокойный слова, смуту изгоняющие, подкрадываются, привлекая. Пшеничные локоны, играясь юрко с ветром, гуляют по лицу, щекочут ненароком шею, боль тупую, искажённую заглушая; нет, Достоевский, не посмеешь маске треснуть. — Интригует, в какие же места чудесные отправит, — подталкиваемая волнующимся ветром, легонько подступает, плеча мужского касаясь кротко. Дверцу автомобиля отворив, Осаму позволяет даме сесть в удобное сиденье, а после и сам сие повторяет действие, водителем ставясь на вечер этот. — Помчимся мы, и ты обязательно узнаешь. Впрочем, мест немного и есть такие, о которых туристы узнают лишь по прибытию в Йокогаму, — обыденным движением поворачивает ключик, на педаль газа ногой готов надавить, а руки приучены управлять и рулём, и коробкой передач; до чего наскучило ему порой, но транспорт тронулся вперёд, культурно объезжая рядом стоящую машину. Они ехали навстречу уходящему солнцу, не проронив ни словца из своих уст. Осаму не был расположен к разговору; наличие составленного мысленно списка вопросов не послужил так называемым движком для начала беседы. «Всему своё время, своё время, — с укоризною некоторой сказал. — Отроду не торопил ничегошеньки, кроме кончины своей. Утихомирься же, ох…». Детектив нечаянно рукой, накрывшей прежде руль, ударил по нему со сдержанной силой, что спутать позволено с несчастным случаем. Опомнившись, пальцами постучал по излюбленному рулю при первой же остановке перед светофором: в сим производился тот же эффект, что и во время чрезмерного наблюдения за колыбелью Ньютона. Автомобиль затормозил. Припарковал юноша его на стоянке. Он вышел из машины первым. — Совсем скоро придёт время, когда ты, очарованная изумительным видом, непременно замрёшь на месте с огоньком в глазах. Никто не смог устоять перед такими красотами, — оповещая о неминуемом, Осаму гордится своим выступлением для иностранки; уверенность скакнула ввысь, повышая вероятность полноценного открытия душевного порыва. — Идём, — шатен, руку вперёд начиная тянуть, намереваясь руки девушки коснуться и помочь со следующим путём уже самостоятельным, вдруг одумался, всё смешивая с глупостью, с непристойной пока идеей; иная бы, наверное, стала распознавать в нём парня, похожего на скромного дворового мальчишку, который боялся подойти к кому-то и подружиться. Он притворился, что кисти рук размял. Последовав ко входу в здание, не позволил Оксане насладиться возвышенностью и величием этого клочка города. А здание воистину велико как снаружи, так и внутри, и видно было это невооружённым глазом. Любезно коллегу завёл в лифт, поднялся с нею на шестьдесят девятый этаж и, выйдя, уступил ей дорогу, чтоб она, ступив сама и без его навязчивой спешки, смогла, наконец, узнать неродной город поближе, чтоб стала на краткий миг полноценной его частью, половинкой второй и всем нужной. Она ступала аккуратными, размеренными шагами по территории незнакомой, но всё же завораживающей дух, страшась; будто бы права не имеет поглядеть одним глазком, зайкой проскочив, запоминая всё в отрывках рваных, но прелестных. Свидание новоиспечённых коллег вмиг встречей неожиданной сменяется: поручень оберегающий, преградой выступая, не пропускает, не позволяет рук запачканных коснуться кристально чистого окошка, что приглашает на землю неизведанную, чудную, царство которой принадлежит теням; их настроение предписывает оттенок, обнимающий границы собственных владений, обволакивающий изнутри районы, выглядывая ненароком, дабы изъявить о себе сладкой песней жаворонка. — Взгляни вдаль, — дал то ли совет, то ли приказ, но в голосе слышна мягкость, характерная ему в моменты утихомиренного настроения; сам посмотрел куда-то далеко, теряясь в наималейших деталях напрочь с непривычки к подобным видам. — Твой взгляд, верно, тонет средь домишек, средь воды. Ещё не скоро огни загорятся, но тут-то бы ты и отыскала ориентир. Знакомься, башня-ориентир! — тон приторно-радушным обозвался за её спиной, и Дазай ближе ступил к стеклянной стене. Открывшийся вид знаком Дазаю с семнадцатилетнего возраста. Его память не свыклась запоминать подобное в деталях, но в общих чертах тогдашняя картина города отличается от сегодняшнего дня лишь наималейшим: уровень воды, что вдали видна лоскутком оторванным, убавился, но стихии влажной это не препятствует далее обволакивать строение знаменитого моста; построенные за это время здания не всякому гражданину попадаются на глаза моментально, если он вдруг разыскать удумал отличия меж прошлым снимком и новейшим; птиц поменьше стало по неведомой причине, однако приходящих сюда людей, напротив, прибавилось по ясным на то обстоятельствам. Осаму, слева девушки стоя, вспомнил мечту свою, делиться которой строго запрещено из-за возможного возникновения резкой подавленности, да и ощущать себя человеком, что миг новый с подлостью испортил, равняется полному краху личности и схоже с историей на свадьбе, когда родственник вместо тоста стал вспоминать о своём умершем дорогом человеке, портя всем настрой и желание праздновать при нём же. — Какая... красота... — слетает с влажных губ, следуя путеводительным слюням, истосковавшимся по вольной жизни, подбираемые проворным язычком; нет, выдавать замысел истинных намерений строго воспрещается. Красота, воистину. Родины красот пересчитать по пальцам: скудный на богатства сад, деревья, будто на подбор, как все один; изредка найдёшь особенность в ином, и та обыденно привычна: отрадная игрушка весит на древе чахлом, раскачиваясь по велению безудержного ветра, закрепившись на ветке тонкой намертво; нацепишь мишуру причудливой расцветки, и праздник будто рядом — его встречай, пропустить не смея, тело разлагающееся! А здесь же что отыщешь? Макушку подымешь, зеркала увядающей души являя, повернёшься вкруг себя не раз, но обыденности и след простыл; где же дядя офицер, что на условной ветке покорно дожидался, встречал подобием улыбки, в которой пятна радости разыщешь ненароком? Лужи отражают душу иностранную: яркую, фанфарами блистающую. Остановишься, не гадая, какой дорожке следовать, впервые, заглядываясь куда-нибудь поодаль, где слышны возгласы и неподдельной радости, и страстных возмущений. Но что же там, меж искрящихся высоток, где тени вверх берут безоговорочно: в переулках, тайностью смердящими. Неужто затеян праздник, дабы грехи народные сокрыть? — Прекрасно... — вторит эмоциям, набираясь воздуху, меж тем пропуская неуклюжую, обрывистую ноту комка, что в горле задержался; дорожка одинокая вырисовывается на впалой щеке, разгорячённую кожу охлаждая; заключает поручень в тиски, страшась наступающего приступа, будучи к ней частым гостем со времён недавних. — Прошу прощения сердечно... — сладко улыбается, позволяя уголкам губ неистово дрожать; мигом становится милее, эмоциональнее, дабы приукрасить истину свою, придуманную на коленке. — Моя родина не хвастает подобными красотами. Набрав полные лёгкие воздуха, парень заговорил наигранно-равнодушным голосом: — Везде кроется прелесть. У нас, правда, принято её возвышать к небесам и растягивать до неимоверных размеров по земле и воде, напоказ всему миру выставлять, но в кои-то веке таким путём красоту и заметят, — едва склонив голову к плечу, глазком взглянул совсем обычно на Оксану, не видя в ней обещанного им же огонька. — Твой родной край красив, винить его никак нельзя. Красная площадь не великолепна ли? А Петергоф и Эрмитаж? В конце концов, России принадлежащий Байкал и есть истинным хвастливым местом, на котором настаивала сама матушка-природа. Он пожелал её коснуться, неприметно настолько, что смахнула бы она это на дурацкие игры неведомой никому силы, на собственное воображение. На что ж так делать, смысл в этом есть ли? «Успела мне, дураку, голову вскружить единым взмахом руки своей… Когда же взаимного эффекта я добьюсь, как покорить… Возможно ли всё наяву соорудить? Проклят я…» — Быть может, ты мест тех не посетила у себя, что послужили бы открытию второго дыхания. Вот загвоздка, верно ли? — терпение скопившееся лопается, когда к нему иголку поднесло эго громкое; Осаму приобнял её за плечо не столь грубо, как властно, но верного намёка не послал. — Уж поверь, столько мест повидать придётся, что не сможешь сосчитать! Начни с нашего города, а я тебе непременно помогу. А пока, — умолкая на секунду, посмотрел на солнце, что скрылось за зданием невысоким, — пройдёмся по местам здешним. Есть времечко? Могу и домой подкинуть. Одно касание перенести талантливо способно во времена иные, ярких красок обделённых; для пущей яркости аффекта о себе напомнить возжелал синяк, расцвётший на плече том самом; в костёр подбрасывая дров, явилась боль тугая в шее, в самой середине, где украшением является жучок: подарок безвозмездный от отца, чьё беспокойство о девице родной несравненно беспредельно. Подступает осторожно, нащупывая почву, ниточки потягивая, желаемых эмоций знак выискивая, не помышляя вовсе о дурном, ведь коллегой лишь приходится шатен, что в скором времени усопших участь посмеет разделить. Иль, быть может, на себя примерит роль убитой? Исход сей эпопеи заключит рука, удар которой сокрушительней окажется, первоклассной точностью обряженный. — Быть может, к дому сразу? Сей красоты мне хватит и по горло — принять иной не в силах я. Надеюсь, не обижу Вас недолговременной прогулкой, — поручень сжимает пуще, боль одну затмевая иной, дабы эмоций проблеск исключить. Вырисовывает на лице улыбку мягкую, склоняя вбок чуть голову. — Премного благодарна за экскурсию, — оставляет напоследок пред тем как распрощаться с прибрежной синевой, с слепящих взор высоток, с закатом наступающим. Тишиной, омрачающей поездку, давится Оксана, недовольно, хрипло кашляя; затяжное прибывание в промозглом подвале даёт о себе знать. — Вы неправы были, — треснул по швам гробовой покой. — Знакома я и с Красной площадью, и с Петергофом — да только Эрмитаж повидать не удалось, — не смея лика обернуть на собеседника, высматривает переменяющиеся кадры спящей Йокогамы. Знакомство имело место быть, встречи множественные случались меж красотами России, да только все одни и те же: щедрые богатства отцовской библиотеки объявлялись единственным связующим меж юной любопытностью и несбыточными мечтами. Иная страница тайны сих построек раскрывала в исключительных деталях, золотые руки, сотворивших великолепие, приплетать не забывая. — Петергоф — дворцово-парковый ансамбль, что у Финского залива, завораживающий сердце красотами своими и историей, — сменяется иной страница. — Основные аллеи либо ведут к Финскому заливу, либо же оканчиваются грандиозным фонтаном. Игра цветов, их сочетание — всё изумляет; кто бы мог подумать, что золото ловко составляет компанию вымощенному видом шахматной доски белизной да синевой парадному входу того самого дворца, — окончания пальчиков фарфоровых накрывают очередную страничку, исследуют парадный вход, фонтан, аллеи, касаясь каждого слегка, страшась испортить грязью духа человеческого. — Вам, точно как и мне, он бы приглянулся, — голову чуть наклонив, засматривается вдаль. — Ох, прости меня — подавно же перешли на «ты», а я всё забываюсь, — мягко улыбается, осмелившись свой взгляд перевести на того, что будни серые непринуждённым взмахом кисти расписал в цветах отрадных. Голосочек тонок уж чересчур для его ушей, и вместо шума, что вне машины расположен, склонен слушать лишь коллегу. Показалось, что в здании он с ней некрасиво обошёлся, нагрубил, однако в личном высказывании сего невозможно было предвидеть, раскусить. Дороги не пустовали, а путешествию запрещено трагично оканчиваться, где путешественники вместо кровати родной станут прохлаждаться в больнице с серьёзными травмами, поэтому Осаму с дороги глаз не сводит. — Не все люди способны после первого рабочего дня устоять на ногах. И глядя на нашу работёнку в агентстве, ты, верно, с ума сойдёшь быстрее, чем зрение своё посадишь, — шутливою речью предположил о будущем девушки, но тотчас внёс свои оправдания, осторожно мотая головой: — Нет, нет, не то хотел сказать! — неуместно засмеялся, приступ неясный утихомирил быстро. — Видишь ли, я… Я давным-давно обезумел, и поправки внести напрочь невозможно в этот затянувшийся процесс. К чему, собственно, клоню… Ах, ну и дела!.. Поделишься адресочком? Боязливо тебя одну в такую пору отпускать, — меж темами разницу не видя, он стал терпеливо дожидаться перемен. Она адрес выдала, и Осаму оставалось ехать в молчании далее, не заговаривать зубы: буквально двести метров до дома. Скорость словно специально сбавил и, поворачивая руль налево и в ту же сторонку голову отвернув, сказал напоследок: — Я рад, что смог привлечь такую красавицу к нашей работе, — с живостью молвил. — Наверное, ты посчитаешь меня безобразным эгоистом, но-о-о, — смущённо замолк, когда останавливал автомобиль у первого подъезда, — так мне веселее будет. Что же, здесь проживаешь? Район, говорят, не без шума, да и соседи приставучие… Желаю тебе уберечь свои сновидения от жутких возгласов за окошечком. Его облик мил средь ночи, невозможно оторвать взор — знал об этом Дазай, принимал во внимание и по девичьим перешёптываниям судил о красоте собственной. Довольствовался тем, чем природа щедро наградила: харизмой ослепительной, умом гения, голосом певца, эмоциями профессионального актёра и трюками придворного шута. Дар ли это? Сам не знает, но, видно, бывшую официантку мелочи этакие цеплять не способны. Оксана, улыбкой кроткой одарив, вмиг поворачивает голову в иную сторону, к окну автомобиля, моментом накрывая ручку двери, без слов в погоню пуститься возжелав, бросая кавалера под небосводом мрачным, но на месте остаётся, движений лишних совершить страшась. Блуждая глазками вокруг да около, взглядом ступая на порог, не осмелится в двери постучать, лживый вид подать, будто ключиком магию вершит, моля единому Всевышнему, что распрощаются без лишних слов, Ей это всё чужое, не то чтобы даже не родное, а вовсе незнакомое: дворик обихоженный — не её рук дело; обыденные плиты, заместо привычных расписных, кажутся уделом люда бедного, потому как взращена была в палатах царских, лишённая контакта с низшими; дверь белоснежная и у порога чудный коврик, возвещающий, что пришлым рады — антонимичная картина привычной ей действительности, где гостей не жалуют приёмом, — запирают все дверцы до единой и супротив развязных посетителей забор возводят под метр с лишком; гостеприимством лишена, не поддаётся обучению, в встречных-поперечных глазёнках видя неприкрытые грехи, душу отравляющие. — Похоже, время нам прощаться, — выдавив улыбку нежную, исподлобья высматривает кавалера, со смущённостью наигранной балуясь. — Благодарю премного за столь занимательную экскурсию — если бы не это, то не узрела и половины бы красот, живя в неведении, питаясь офисной обыденностью в четырёх стенах... Спасибо, — взгляд подымает, улыбку шире мечтая сотворить, но способна лишь на призрак мягкости. — Будь аккуратен в дороге, — движением лёгким, приправленным настырством неуместным, дверь машины отворяет, связь обрывая. Выждав горькой полминуты, убеждая кавалера, что до дома доберётся безо всяких происшествий, напоминая, сколь ничтожно количество шагов, разделяющих её с домом, подымается к двери, коврика ступить не смея. Убедившись, что нежелательно следящими глазками Бог помиловал, срывается с места, чудом не споткнувшись. Когда милое создание скрылось от него, словно боясь в чём-то провиниться, в чём-то заподозрить, Осаму без каких-либо терзаний уехал домой. Теперь он знает, где она остановилась и куда приходит с недостатком сил после тяжкого рабочего дня. Его путь был скудным. Отчего-то, дав себе полную свободу действий, ладонью одной лишь обхватил руль и отвлекался на ничтожные мелочи, задумавшись, вероятно, о чём-то глубоком и серьёзном. Внезапно заскучал. Их дорожный разговор выдался кратким и с натяжкой сплетённым воедино, но с ней и в молчании приятно, лишь бы аура яркая, но тихая, скромная, не погасла, не утратила цветá. Окольными путями путь тернистый продлевает русская, рыская в интимно узких уголках; преследований опасавшись со спины, не жалеет шеи, диким взглядом опаляя; всяк шороха страшится, пути меняя, будто карты неугодные, в попытках грамотный единый изобресть. Времени счёт позабывши, до отеля, окутанного покоем смертным, возвращается кое-как, озираться по сторонам не прекращая. Ноги в вату обратились вмиг, завидев только пристанище неупокоенных, убежище отчаявшихся; тело всё ослабилось: с плеч тревога пала, сердце отбивает ритм убаюкивающий, влажные глаза улыбаются мучительно, но с надеждой. — Я дома, — возвещает в пустоту, дверь запирая за собой. Вслед за ключами, в стороны различные летят и лодочки цвета официального, чёрного, и ненавистный ей пиджак, сковывающий в путы, и перчатки, скрывающие безобразность аристократического тела. Разгорячённым лбом прильнув к стене хладной, скребёт обои подле, ощущая безобразность недостающим пазлом правильной работы; обжигают щёки алые слёзы горькие, вырвавшиеся, возжелавши, не спросивши. — Это не то, не то! Нет, это совсем не то! — вслед за мантрой поспешили причудливые вспышки: жаркий лоб, стены желая хладость завоевать мерами радикальными, отбивает ритм несколькими точными ударами, не ведая о боли. — Это не то, не то! — неугомонно воспевая, горло надрывает, кистью накрывая лоб, видимо, ощутивши скорый побег адреналина. — Мне конец, нет, нет... — фарфоровые пальчики, силы вобрав, проводят заметную алую дорожку, воспоминаний увядших лик бы только вспомнить, ощутить ту боль, что несравнима, неповторима, оттого и более желанна. Разгорячённая и огорчённая, съезжает на пол, веки не смея опустить, взгляд изумрудный устремляя куда-то вдаль, узоров причудливую картину не рассматривая, решив вместо того свою картину написать. А вот дом встретил Дазая без единого огня: нет в нём человека, родственной души, встречавшей с работы со звонким поцелуем и накрытым столом, да и стол со скатертью белоснежною и десятком блюд готовых не смел бы покорить его чувственную, но совсем скоро погребённую заживо душу. Он включает свет в одной комнате, в другой, в третьей — страшно вновь быть одним целым с той пустотой, с которой это место давным-давно не расстаётся. А ведь может, через месяц, год-второй иль десятилетие здесь будет гул девичьих и юношеских голосов, будут песни, танцы и выпивка; возможно, станет сей дом ему воистину родным и любимым, когда, с судьбою другою связавшись навеки, ощутит нужным себя в чьей-то жизни ранимой. И станет парень приходить сюда вновь совсем с иными целями: не чтобы выспаться, а чтобы быть востребованным, желанным, единственным. Не лишился он сил до последней капли, но лёг на кровать, как можно выше одеяло натянув на своё расстроенное лицо. Осаму подумал, что сию ночь проведёт без кошмаров, ведь сердце грела новая, сильная любовь. Иногда он воспринимал себя за полного дурака и говорил, что надежда, таившаяся во всех сердцах, однажды утратит былой смысл, превратится в пустышку и ничего не облегчит, однако ему нужно во что-то веровать. Всем нужно во что-то веровать, пусть и в маловероятные, сказочные вещи. «Скоро всё будет по-другому, всё изменится»