Почитай отца своего

Шествия дальнейших тягостных часов Оксане неизвестны — всё перечёркнуто из памяти, потеряно, будто бы нарочно, не имея сути важной для повествования дней последних, быть может, её жизни; за ней следят, исследуют, не сознавая, что не видом даже, а только лишь осведомлённостью юное сердце страшат. Шествуя по улочкам пробуждающегося города, хранить свой образ вынуждена расчудесный, не подавая виду даже, будто все кругом — её подозреваемые: мужчина пухлый тот, что сидит подле кофейни, ублажая одиночество, глядит, засматривается неприлично долго, дабы приписать к примитивному гражданскому; та женщина, что в муках искривляется, в стараниях поднять упавший кошелёк скорее, обременённая тягостною ношей: плодом любви фальшивой, высасывающий все соки из некогда прелестного тела; не поможет ей Оксана — трюки трикстера ей неизвестны, но сознаёт прекрасно, на что готов пойти, напугать бы только, устрашить, но не убить, потому как столь высшей чести будет удостоена, когда прольётся кровь иностранная, желанная. Переродится лишь тогда изношенное тело, порченную душу оставив позади, восстанет в образе ином; фактом оным будучи не заинтересованным, не таит надежд высших Господин, уверенный, что удостоится его малютка лишь места жалкого червя иль мухи надоедливой, что помрёт, прихлопнуть стоит. Офисные стены встречают приветливой обыденностью, приукрашенной покоем смертным, разбавляемый звучанием клавиатуры, увековечиваемой пальчикам смертных воспоминаний трепетное пламя, не передашь который в красе той подлинной изречениями пресловутыми, оборотами красочными, знаками препинания различными, будь то восторженными или вопросительными искренно. Маскировкой обделённая, приговоров осуждённых не боится, заготовленными фразами жонглируя умело: — Скверно выглядишь, — признаёт женский силуэт, повстречавший новобранца у двери. — Где это тебя так? — Спешивши, наткнулась на ветку. Вовсе не стоит волноваться, — мило улыбнувшись, робко отвечает. — Если будут раны посерьёзнее, обращайся к мисс Йосано — она наш полевой врач. Слыхала как-то, будто бы само лечение отнюдь не безболезненно и проводится с наличием особенных нюансов. К счастью иль к сожалению, опровергнуть или подтвердить сей слух не довелось. Однако, будь осторожна — каждый член агентства, будь то новичок или ветеран сего пристанища, важен равным образом. — Благодарю, — устало улыбнувшись, поклонившись на прощанье, расстаётся с незнакомкой, за секунды считанные умудрившейся попасть в список сомнительных, подозреваемых, что так умело располагают всякий сброд к себе. «Взять бы стоило отгул — не хватало тут ещё, чтобы шатен имел влияние на ход судьбы; очередного приступа я не вынесу... Нет, никак... На кон поставлено слишком много... Хотя, что значит жизнь моя супротив той, что намереваюсь я забрать? Конец един для нас обоих — он жертва, а я лишь пешка...» Стены бежевого оттенка, родными ставшими бесцеремонно в одночасье, былою пустотой встречали и, затворив лишь только дверцу, оковы сдавливали гнетущей тишиной, пылью вездесущей, пританцовывающей кадриль всякий раз, иной раз вознамерившись избавиться от надоедливой пыльцы. Умопомрачительная ночь, проведённая с полноценным оркестром неисполнимых мечт, плохо повлияла на состояние Осаму: тени под глазами не вызывают восторга; лопнувший сосуд и, как последствие, покраснение глаза — страшное зрелище на его привлекательном лице; стал более бледен, словно прозрачный вовсе и облика его на свете данном нет. Ему осточертело просыпаться именно так, с проявленными недостатками и открытой формой собственного несчастья, что льётся беспрерывно со скоростью света, выходит за края большой ванны некогда здоровой нервной системы и топит, топит сознание, разрушает клетки. Ему страшно думать, что станет с ним, когда причина всех бед, пока что касаясь лишь внешнего вида, потребует раскрепощённости и беспомощности, когда он, упав без сил, откроет путь в свой мир, где чахнет всё, что люд ценить желает. Дазаю уже всё ясно: запрут молоденького парня в психиатрической больнице, станут не уважать, не пользоваться колким его умом, который, на удивление говоря, ещё активно мыслит и служит во благо таким же несчастным, как он. Он опоздал на работу, хотел помчаться прямиком в архив, к Оксане, и быстренько пронёсся, словно призрак, мимо офиса, но был предательски подстрелен чужим взглядом и криком. — Ты снова опоздал! —Я знаю, — возвратился шатен обратно к открытой двери, обнял рукою косяк и прикрыл стеною свой отвратительный глаз. Сейчас, в момент такой подходящий, не помешали бы бинты, украшавшие когда-то пол-лица. — Выглядишь отвратно, — не стал скрывать Доппо. — И это знаю, — улыбнулся Дазай, боясь представить комментарий от трудяги, когда покажет другую половину лица. — Она давно пришла? — Не мне за ней следить. — Вот как? А зарплату тебе ей платить, так что она, ответственная, пришла. Адьёс! Осаму юркнул к ней в архив, в место историй, страшных и милых. Он понял, что там ему будут рады, не станут раздражать и, может, поговорят не о погоде. На трон сомнительный усевшись, размышляет минутки пару, и, вынеся вердикт бесповоротный, готовится та встать, а после и сбежать, устроив сценку так, будто любимая бабуля заболела тяжко, иль, наивности и милости предавшись, жалостливым тоном историю болеющего котика пересказать в подробностях мельчайших, дабы сомнения отречь и клинками милосердия на человеческих сердцах высечь рану. Но планы рухнут столь же быстро, сколь и сомнительная решимость — локоны оттенка осеннего каштана, уложенные хаотично на чудаковатой голове, вторично забавляются с судьбой. — Утро доброе, — громко поздоровавшись, поставил стул подле стены холодной. Парень очутился словно в сказке, где заперт был в темнице, где веет холод, посвистывает ветер сквозь щели незначительные и поёт славно колыбельную, от которой всё туже верёвка на шее затягивается. Позабыл, позабыл он здешнюю обстановку, но помнил лишь её личико милое — теперь оно иное. Спросил бы и встревожился царапинам на лице, ведь ещё вчера их не было; бежала сломя голову и наткнулась на ветку? Лет несколько назад обозвал бы это красотой, но поумнел, о таковой невинности, наивности и убежал. Некультурно, по его мнению, пока спрашивать об этом. Его блаженная улыбка до ушей, всё тот же сладкий баритон, гиперактивность чуть излишняя — всё забавляет от и до, грешную мысль невольно принуждая притаиться в потаённых закромах души; однако, всё это маскарад, да и только: глаза предательски грустны — под ними синяки мучительно-болезненные; взгляд, вглядеться стоит, пустой, стеклянный — эмоция иная незначительна; лик сумрачен — лишь лучезарная улыбка хоронит мертвеца, мучительно выдерживая углы губ в приподнятом настрое. — Рановато что-то для тебя. Местные поговаривают, что тебя здесь увидеть можно изредка, и диву всё дают, что не уволен и даже не понижен в должности, — расплывшись в улыбке не менее мучительной, но душу греющей нежностью своей, заканчивает. — Да, день сегодня поразительный, поэтому я буду разбирать кучу бумаг с тобой, помогу, дескать, подтяну, чтобы ты у нас прижилась и не работала в этом лишённом солнечного света помещении. Но, — он закинул ногу на ногу, вытянув шею вперёд, — я не строгий, не бойся. Начать нам, пожалуй, придётся с документов прошлого года. Тот год был очень, очень насыщенным. Сработаемся? — Дазай протянул ей руку и наклонился более вперёд; уж навстречу ей пойти он согласен и без договора. — Минувший год, говоришь... — пожавши дружелюбно руку, она после с нагретого сиденья поднялась. У стеллажа устроившись, беглым взглядом пробегает меж папок однотипных, различие в которых — лишь иная дата да причудливое названьице, разбавляемое отличившимся фамильным родом в повествующей истории. — Надеюсь, у тебя всё хорошо... — возвещает папкам, но обращается к тому, что театральный лик состряпал за её спиной, услышанной надеясь быть, не повторяясь излишний раз. Ухвативши в две руки папки тяжеленные, и, едва ли не споткнувшись, возвращается на место, укладывая те пред собой, бегло пробегаясь по заглавиям и датам, взгляд потупив над той, что ближе. Задрожали пальчики предательски, прервалось дыхание, выступающая солоноватая субстанция картину пред глазами в смуту обратила. Всему виною Он один, преследующий по следам горячим, по крови возбуждённой: Достоевский. Князя тьмы фамилия напечатана на клочке бумаги, подписанной шрифтом обыденным уж слишком для личности столь многогранной. — Говоришь, год насыщенный тот был? — тремор убаюкивая, голосу мягкость первородную выкупает, вид искренне заинтересованный принимая. — Достоевский... — проталкивает в горло, смакуя каждую буковку. — Что произошло в тот год? — вопрос пытливости интимной проскакал меж делом, желаемый быть удовлетворённым — минувший год запомнился Оксане затишьем непривычным: двенадцать месяцев мучительных за ней приглядывал мужчина добросердечный, старикашка, в сравнении с Отцом, столь надоедливый, сколь, казалось бы, и невинный. Поручениями солидными лишённая, довольствовалась частыми наказами старикана, выполнение которых не затягивалось более дней двух. Меж ушей пуская выражения нелепые, задорные, мол, морщинистое лицо имеет статус уважительный, вправе полноправно распоряжаться ею, как заблагорассудится ему, поручая довершать грязные делишки, перетасовывая с сугубо личными и прихотливыми, по типу «принеси, подай да не мешай». На неё невольно примерял роль служанки, границы чёткие тем самым расставляя. Разговоры об Отце имел решимости стороною обходить, всяк раз отшучиваясь иль вовсе притворяясь, что не расслышал, пожалуй, позабыв, за кем надзор строжайший поручили. — А ты не знала? — он удивился. Коллега явно в то время спала и, прочитав фамилию из родных краёв, очнулась, загнанная в угол любопытством. Он приволок стул поближе, к её рабочему столу и стал рассказывать о давно минувших временах, не в силах сидеть смирно. — В прошлом году Достоевский, русский негодяй, намеревался избавить мир от эсперов и ради этого шёл напрямую и по головам. Вкратце, сей преступник нанёс со своей шайкой много вреда нескольким организациям и невинным людям, — Дазай, открыв папку по делу, пальцем постучал по фотографии, где был запечатлён бледный брюнет. — Одной из основных задач было устранение детективов и крах надёжности нашего агентства. Я был заключённым, а соседом моим был именно он. Потрясающий человек… Ну, в плане умственных способностей он великолепен. Сейчас прячется, как подвальная крыса. Дазаю отчасти противно вспоминать всё это. В тот день он тонул в луже собственной крови и не мог прижать рану рукой, поскольку пуля пролетела сквозь неготовое к трудностям тело. После таких случаев и жертв, наверное, в человеке воспитывается осторожность ко всему: он оглядывается по сторонам и смотрит на крыши домов; переходит дорогу наравне с другими, а сам боится снова попасть в западню; сидит дома и редко принимает гостей, хочет побыть один. Дазай не такой, и выстрел не внёс в его жизнь каких-либо серьёзных изменений и опасений — напротив, детектив стал более искренним и чутким к чужим и своим чувствам. Но порой он замечает, что лжёт сам себе. «Оба молодых человека говорили о чём-то своём, чему охране постичь нельзя уж никак. — Ты не на шаг впереди, знаешь ведь. К чему всё это? — Тебе всё известно. — Да брось, твои мотивы настолько смехотворны, что мои швы вот-вот разойдутся. Оба кардинально разные и одновременно близнецы. Один — упрямый, спокоен, сидит и не смеет шевельнуться, не смеет дёрнуть пальцем иль моргнуть, а другой — энергичный, с охотой поговорить и добиться своего. Осаму не видит сходства внешне, но глубже, где мозг и сердце, они одинаковые. Только один из них сумел поменять своё мировоззрение, сумел иначе глядеть на вещи, но не разучился мыслить точь-в-точь как искусный преступник. — Ждут ли тебя дома, Дазай? Хочешь ли вернуться домой? — Таких, как мы, не ждут. — Нет, Дазай. Меня ждут. Осаму не до конца осознал всю суть ответа Достоевского. Кто его может ждать? Кот? Пёс? Даже они, наверное, мечтают однажды съесть хозяина живьём». — Однажды он вернётся, и мы должны быть готовы. Шатен верит, что сможет пережить множество выстрелов в свою плоть, сможет вытерпеть сотню ударов острейших ножей в спину, сможет выслушать подлый заговор и признание в жесточайшем убийстве, но не уверен, что сможет пережить ещё одну встречу с ним, с Достоевским. — Ты боишься вновь его повидать? — девица задала вопрос прямо и без колебаний. — Достоевского? — Дазай малость замешкался с ответом. — Нет, ни в коем случае, — в этот раз он не хотел выглядеть в её глазах отважным героем — хотелось побыть откровенным с ней и, конечно же, с собой. — Несмотря на его образованность во многих ужасных вещах, бояться сего подонка непозволительно, иначе он сотворит ещё больше бед. Страх людей его бодрит. «Уж познать Господина полноценно удостоилась лишь я, но… Невозможно не бояться таких людей, — она задумалась и совсем позабыла о работе; на её лице покраснели щёки, она горит, горит то ли от ненависти, то ли от постепенно нарастающей тревоги. — Что же делать?» — Ранее моя работа превращалась в нечто… В нечто невероятно важное для общества. Я мог помочь абсолютно каждому, придумать верную стратегию, придумать пути отступления для экстренных случаев, поделиться зацепками, которые для моих коллег не могли быть элементарными, но, — он на миг умолк, словно стыдясь продолжать, словно ещё одна тайна, вышедшая наружу, лишь усугубит его внутреннее, неприятно трепещущее волнение, — отныне я не в силах что-либо сделать, я бесполезен, и никто не может этого понять. Ценился мой ум — нынче мои способности постепенно притупляются. Потому единственная боязнь, касающаяся Достоевского и держащая меня на взводе, — это окончательная утрата моих сил. Его гложет желание сбежать туда, где он будет один. Расцветший цветок не радует его вовсе, и снова это омерзительное чувство внутри, что сжимает, не даёт возможности нормально дышать, говорить и, что самое главное, качественно отыгрывать роль дурака, которого ничего не может взбудоражить. Эта тема для него наполнена болью, и Осаму не намерен опять лгать себе. — Я на перерыв, — наотрез выкинул и покинул архив, напрочь позабыв об ответственности и о том, что десять минут назад только-только ступил на рабочее место. Он открылся с другой стороны для Оксаны. За ним бежать она не смела: самой хотелось всё обдумать, всё решить, прийти к выводам, подвести итог, который бы вызвал у неё обыденные чувства. «Видно, не одной лишь мне фамилия Господина навеивает наихудшее, делает больней…» Зеленоглазка, как никто другой, могла понять его в сею минуту. Они жертвы единственного негодяя, который позволил себе всё, чего душа его молила. Однако это ни в коем случае ничего не меняет. Оксана активно борется со своей внутренней добротой, дабы в скором времени быть наготове покончить с ролью послушной марионетки. Позволит ли совесть, даст ли право на таковое злодеяние мораль? Дазая на выходе повстречало яркое солнце, которое умудряется светить прямиком в глаза и вызывать поток самых отвратительных и некультурных фраз, которыми только может быть насыщен японский язык. Ему всё противно: великолепная погода, шум транспорта, идущие мимо люди. Он, словно жертва насилия, кричит взглядом «Помогите!», но в качестве откликов получает исключительно направленные на себя очи мимопроходцев, наполненные не заинтересованностью, а чистым безразличием. «Что со мной? — без настроения спрашивает себя, прилагая все усилия, чтобы разобраться в своём поведении. — Я болен… Болен наивностью, кратковременной открытостью, я слабак и сдаюсь, утопаю в бездне сотканных бед». Дазай с превеликим удовольствием ступил бы вперёд, за тротуар, но ему боязно знакомиться с глубокоуважаемой Смертью, с которой ранее готов был станцевать вальс. Он к ней тянулся, хотел повстречать, однако эта каверзная дама не соглашалась, обходила стороной — сейчас она дышит ему в спину, вызывая дрожь, и тянет костлявую руку, приглашая на головокружительный танец. Детектив застыл на месте. Он опустил голову, глядя пристально на собственные открытые ладони. В юном возрасте они дёргались, пока разум мечтал о насилии, их трясло от еле сдерживаемого гнева; он вежливо улыбался, когда представлял себе дикие вещи; был бомбой, которая нуждалась в искре, чтобы взорваться — демон. И эту демоническую силу он смог в себе заглушить до такой степени, что об одной думе о кровавом теле бессознательно концентрируется на чём-то другом, более приятном для наблюдения; бывало, что к горлу поступает ком либо, что намного хуже, приходится сдерживать рвотный рефлекс. Стоит ли ему гордиться столь резкими переменами в своём внутреннем мире, поведении, совсем других рассуждениях? Нужно ли гордиться, что тот демон давным-давно окунулся в крепкий сон и не желает пробудиться? Другое дело — Достоевский. Осаму помнит его облик и утверждает, что в нём демон не сидит, — он и есть по своей сущности настоящее дьявольское создание, неготовое щадить, прощать. Молодой и, к горькому несчастью, опечаленный юноша страшиться большой потери: поменяться местами со своим внутренним монстром, переключиться на него и не знать чётких граней, не знать, в конце концов, себя. Зигзагом обходя жителей Йокогамы, шатен поплёлся обратно в агентство. «Я не стерплю… Попросту не стерплю такового давления». Очутившись вновь в архиве, он заядло улыбнулся. — Итак, работы валом! Воротиться домой побыстрее очень хочется, потому за дело. На чём мы остановились? — без любопытства спросил, присаживаясь на стул. Взглянул отчуждённо на открытую, недавно пыльную папку с громким делом, закрыл, на край стола отложил и объяснил: — Никто в жизни не захочет это читать. Человек либо зарыдает, либо шокируется, а ему это нужно? Нет, — он вырвал лист бумаги, не зная вовсе, важен ли был тот и его часть, ручку взял да написал размашисто «Запрещено. Вызывает всё плохое». — Знаешь, — засмущавшись, уголки губ приподнял и задорно сообщил: — Давай после работы его, — привстав с места, потянулся через стол к девушке, дабы прошептать нечто секретное на ушко, — сожжём? Оксана, явно в потрясении, помотала головой, пошла на отказ: — Это непозволительно. Я понимаю, что дело действительно громкое и запросто переплюнет своей насыщенностью все остальные, но держи себя в руках, — она притворилась сочувственной, взглядом пожалела, ведь, как считала она, отныне ни одна душа не заслуживает искренних эмоций. За что же тогда её так наградили всем спектром натуральности показанного? — Ты права, — откинувшись на спинку стула, он коснулся пальцами своего подбородка. — Хорошо, подойду к тебе иначе: не хочешь ли вечером куда-нибудь сходить? Она заглянула в его глаза и заприметила в них неопределённость. Лишь личико его светилось от счастья, но вот взор перечил всему на свете: Дазай был холоден внутри, горя снаружи; чем-то озадачен. И коль теперь играть ей придётся с неопытным шутом, изгнанным из королевства, Оксана не подведёт себя. «Пора бы, наконец, принять решение. Душа одна — грех один, и после падения его попрощаюсь я со всем…» — Ознакомишь с новыми местами? — Да, да, в яблочко! Обещаю, тебе понравится. Он настаивал — она согласилась. В дальнейшем Дазай усердно пытался скоротать время за кучей папок — лишь в этот день он отыскал несколько незначительных делишек, которые обозвал «преступлениями наинизшей тяжести», и пару раз проклял архив за его тусклость. «Будто бы в тюрьму засел, ей-богу!». Однако и об этом стал забывать, ведь подле него коллега аккуратно, словно чистокровная аристократка, перелистывает листочек за листочком, в слова вдумывается, иногда хмурится, а потом опять красками яркими предстаёт — золотая бабочка, награждённая бессмертием, даром этаким редким, что не позволит ей крылья опустить в конце дня. Оксана, часто утомлённая разговорами ни о чём, ответить могла лишь кратко, так, чтоб вопросов дополнительных не возникло, чтоб после нечаянно опрокинутых слов не обвинил юноша её в подлости, бессовестности, бесчеловечности. Воодушевлённость, окрылённость ощущая в этом тесном хаосе от коллеги, она на миг краткий впадает в забывчивость, потому очи застыли на документах одних, читать которые боле не вышло. Дазай порадовал девушку горячим кофеи круассаном, за которыми сходил в кафе по соседству, и во время обеденного перерыва он подменил коллегу. — Ты столь добр, Осаму. Что тобою движет? — Оксана принялась пить кофе, ненароком поглядывая на юношу. — Мною-то? — он удивился слову. — Во-первых, я мечтаю отсюда как можно быстрее уйти. Во-вторых, у меня, как и у тебя, на вечер дела поважнее сих дурацкий пыльных папок. И, в-третьих, я пообещал Куникиде, что взял на работу отменную хранительницу наитемнейшего местечка среди всего агентства. Лесть? Нет, на таковую подлость Осаму не идёт против представительниц прекрасного пола. Здесь он правду сказал. Однако нечто утаил от коллеги, не хотел признаться, что главным образом движет им не ответственность, не дом родной, а, конечно же, то чувство, что зародилось в нём искрою, — любовь. Когда дела старые вновь на полочки расставили согласно правилам, оба с облегчением выдохнули, словно только что в безумной спешке завернули за угол, прячась от сотрудников правоохранительных органов. Коллеги вышли из архива. Осаму воздел руки вверх, небось Всевышнего благодаря за раннее окончание ещё одного тяжёлого рабочего дня; затем ухватился за поясницу мёртвой хваткой, качая бёдрами. — Да уж, со стулом и впрямь можно слиться воедино навеки. Отвратительно, — недовольно хмыкнул, даже как-то высокомерно. Как и было запланировано, Дазай продолжил представлять свой родной город во всей красе. Коллеги сели в машину, и только водителю — то есть Осаму — была известна недальняя дорога. — Как думаешь, чем я смогу удивить в этот раз? — Я уже побывала на высоте птичьего полёта благодаря тебе. Может, теперь ты настроен показать мне жемчужину, которая сверкает всевозможными цветами при свете солнца и которая покоится на земле? — Оксану забавляли собственные догадки, как и путешествие в целом; она глядела в окно, на постоянно сменяющиеся кадры, которые пока никак не могли её как-то зацепить своей красотой. — Ты близка к разгадке, —обратил внимание на русскую деву. — Что же я так… Ты, верно, знатно замоталась. Я могу подвести тебя до дома, как тебе? Перенести эту цель на выходной не составит труда. — Нет-нет, всё в порядке! — вдруг оживилась, улыбку натянула столь весёлую, что всякий бы сказал о счастье, которое встретило её внезапно, исподтишка подкравшись. — Дома усвоиться я не сумела, пока что всё чуждо, потому прогулка — наилучший выход из сего положения. «Лживая я, лживая… Этого ли хотел он, мой Господин? — упрёк эхом отдаётся в голове, отскакивает от стенок и порождает слабую головную боль. — Прям-таки и думать о сём не смею: однажды сойду с ума, не будет мне покоя…» Они приехали. Осаму энергично выпорхнул из машины, а Оксана не смогла скрыть утомлённость во время выхода. Глазками своими зелёными и красивыми стреляла по сторонам. Было людно, в основном группы подростков и семьи с совсем ещё маленькими детьми, которые сияют от счастья, держа в руках сладкую вату. — Парк? — остаётся лишь вымолвить ей. — Ох, Оксана, ты смотришь совсем не туда, — шатен, остановившись за её хрупкою спиною, руками изгиб плеч накрыл. — Ты глядишь поверхностно. Но что на самом деле сейчас перед тобой? Радостные люди? Карликовые деревья, которыми садовники вынуждены заниматься еженедельно? Стоящие в стороне автомобили, съезжающиеся посетить это место? — он поворотливо юркнул, оказавшись пред светлым лицом коллеги, и спрятал руки за спину. — Нет. Я открою тебе глаза. Нежно коснувшись подбородка Оксаны, он самую малость приподнял его. Она изумилась и поняла, почему перебинтованный не спешил ей показать очередную красоту и гордость городка, почему твердил о скорых сумерках. Невероятно больших размеров колесо обозрения через секунду засияло подобно мелькнувшей радуге после боя солнца и дождя. Семь цветов сменяются раз за разом, образуя своеобразную иллюзию, от которой невозможно отвести зачарованные глаза. — Вижу, слова здесь от твоего лица лишние, — ухмыльнувшись, довольствовался он реакцией. — Идём, прокатимся. Девушка словно не в себе. России не удалось удивить её чем-то, кроме внешне восхитительного и внутренне устрашающего дома Достоевского, да и вина здесь, чего греха таить, далеко не в стране — в демоне, который сделал свободной, сковав ржавыми цепями; в демоне, которого приняла за любящего отца, любовь его распознав лишь к насилию и глумлению. Вместе с коллегой Оксана оказалась на верхушке аттракциона. Огляделась вокруг и убедилась повторно в том, что Йокогама, особенно вечером, прекрасна. Маленькие домишки пытаются показать себя во всей красе, однако им не суждено возвыситься, коснуться чуть ли не небес, чего нельзя сказать о многоэтажных зданиях. Сильный ветер путает волосы, играет с ними некультурно, но даже столь серьёзный порыв не мешает рассмотреть всё в подробностях. Водная гладь куда-то торопится, света в городе становится больше, небо окрашивается в тёмно-синий, клочками рваными отдаваясь где-то элементом тёмно-красным. Девушка в необъяснимом восторге от картины, белую простыню которой снял резко никто иной, как Дазай. — Ты, наверное, посчитаешь меня за наивного дурака, но я хотел бы кое-что прояснить, — начал Осаму. У Оксаны в тот же миг сердце замерло. «Прояснить? Я где-то промахнулась? Вот беда…» — Я часто думал, что, быть может, ошибался в своих домыслах. Потом же свёл всё к правде. Ты покорила моё сердце неведомой мне магией, и я, безошибочно скажу, влюблён в тебя. Она посмотрела на него, такого светлого, улыбающегося, наблюдающего за ней, и в глазах его глубоких, сияющих, распознала огонёк, который свести посмела к настоящей любви. В собственном номере в отеле она могла себе позволить освободиться, побыть наедине с самой собой. Ей не хватило смелости ответить хотя бы что-то Дазаю, поэтому, сопровождая после всё в молчании мёртвом, мило попрощалась, поблагодарила да по маршруту ранее изложенному, запутанному метнулась, аки подлая змея. — Что же я ему скажу? Как мне быть? Она бы уронила капли слёз, да утопать в горе вновь нет желания, ведь, ненароком упоминая прошлую ночь, пронзает тело мелкая дрожь. — За столь краткий час возможно ли влюбиться? Да и возможно ли вообще к таковой пустышке что-то сладостное чувствовать… Суждено мне было стать для юноши палачом — никак не возлюбленной. Запрет да указание, донесённые до неё Достоевским, ломают не то чтобы кости, а и покалеченную душу. Ей слово «любовь» приносит лишь огорчение, как только Господина память пытается воссоздать, нанося очередной нож в спину. Когда же коснётся сердца своим остриём, когда обретёт положенный на то конец всему начатому? Оксане страшно. — Коль я теперь для Осаму любимая, желанная, подступиться к нему стоило бы ближе, пойти навстречу ради своей свободы скорой. На следующий день в архиве она снова оказалась не одна, и теперь, сил набравшись или, может, воспользовавшись несчастным их остатком, тихо да скромно молвила: — Осаму, я вчера неверно себя повела. Пойми, со мной таковое впервые и… Да, ты мне тоже очень нравишься. Не хватило духу признаться в сим ранее, как сделал это ты. Дазай уж думал, что поторопился, снова не сдержался, что сказанные им слова в прошлый раз, естественно, чисты да льстивы, однако не для того момента, то есть неподходящие отнюдь. Впрочем, лицо его засияло. — Приятно слышать. — Может, мы как-нибудь уединимся, поговорим о том о сём, подальше от людей, дабы привлекать лишь друг друга? Я могла бы побаловать тебя всякими вкусностями в тихом местечке… В отеле, например. Как тебе идея? — Без проблем. С меня номер, — он кокетливо подмигнул, карандашом стуча по документам. — Не беспокойся об этом. Я беру всё на себя. У Дазая растут со спины новые крылья, да такие белоснежные, что его положено назвать ангелом. Хотя для Оксаны он, скорее, ангел-хранитель, который готов уступить ей дорогу, выстроенную из грешных злодеяний. «Суждено ли сию ночь назвать судной? Ведь сегодня я, быть может, поставлю точку в качестве удачного завершения своей миссии, — гадала русская девица, готовая принимать долгожданного гостя; она села на кровать по-скромному, ручонки свои прячет от злых своих сторон. — Какой миссии, что ты посмела произнести? Их выполняют от чистого сердца, с готовностью взять на себя сильнейший удар или, ещё лучше, любят дело это. А я, я-то что имею? Ни черта! У меня не было выбора, который бы устроил обе стороны». Оксана сняла соседний номер, принарядилась, ёрзает по кровати, будто пребывает в нетерпеливом и волнительном ожидании экзамена, к которому готовилась, но без требуемых усилий. На стол она ранее поставила эстетично нарезанные апельсины и лимоны, красовалась крупная клубника — большее её фантазия не позволяла сотворить. Два хрустальных бокала опустошены, сверкают, и неподалёку стоит белое полусладкое вино. Она испробовала алкоголь лишь однажды, и тот день устала проклинать. Её горло жгла водка, а вино следует назвать новинкой. Когда сидела пред ним, Достоевским, она готовилась его слушать, однако взор противился, его привлекал стейк, яблоки да то же белое полусладкое вино. Может, испробовать выйдет в этот раз, ощутить на языке выйдет тот неимоверный лёгкий вкус, который хвалят любители сего напитка. Переживая внутреннюю борьбу меж лучшими её качествами и подлыми, Оксана понимает, что худшие в ней превозмогают. Далее нет пути другого, остаётся только ждать да смотреть на часы, маленькая стрелка которых остановилась на десятке, а время, подобно жвачке, тянется тошно. «Приди ко мне быстрее, не мучай ни себя, ни меня. Отрадой ничего не завершится, пора смириться, пора принять». Дазай же, словно слыша чужие мысли, поторопился. Он остановился подле отеля, прихватил из машины коробку конфет и шампанское. Праздником ли можно считать сей день, когда юноше предначертано вдохнуть последний раз и принимать на себя удары, нанесённые хрупкою, покалеченною рукою девушки? Подозревает лишь одно: сегодня свершится нечто великое для них. Застыв напротив двери номера, Осаму тихо постучал, затем отворил дверь и прошёл, говоря мягкосердечно: — До меня дошёл слух, что здесь я могу как следует развлечься с родственной душой. Видно, не ошибся и на этот раз. — Вряд ли ты обладаешь способностью ошибаться, Осаму. Прошу, располагайся рядом со мною. Шатен сел на кровать, мельком оценил подготовку к сегодняшней встрече и улыбнулся. — Я не с пустыми руками. Они вели беседу буквально о всём на свете. Большой акцент ставился на занятиях Дазая, о его будничной жизни, делах и мечтах. Он посмел расспрашивать её о том же, однако в ответ получал исключительно краткие ответы, без надобных на то раскрытий и красок. Впрочем, Оксана старалась произвести на него впечатление этакой скромницы да тихони в жизни, от которой непозволительно добиваться насыщенных результатов. Он не принял это во внимание. Бокалы опустошались и наполнялись постепенно, разговор по душам длился достаточно долго, что дело клонилось к полночи. Бутылка шампанского пуста, принялись за вино, в котором Оксана распознала божественный вкус, наслаждалась им, пока не поняла, что разум её прикрыт пеленою вроде бы и прозрачной, но до тошноты мутной. Кажется, она теряет контроль над ситуацией и покоящийся в сумочке складной нож и пистолет сегодня не сможет взять в руки. На что она рассчитывала? Осаму был абсолютно трезв. Ему мешать алкогольные напитки не впервой — праздники в агентстве и в мафии послужили отменной тренировкой в подобных ситуациях. — Хотелось бы полностью тебе открыться, — прискорбно опрокинул он и, поднявшись, скинул с себя плащ, снял жилет да рубашку. — Не пугайся, — лёгким движением распутав бинты, он выставил напоказ своё изувеченное тело. — Только погляди, каков я на самом деле. Этот шрам, — пальцем провёл по ключице, — я получил на задании… Как и этот, этот тоже, а этот — вообще дикая история! Оксана, удивлённая смелой откровенностью, коснулась его руки и пристально посмотрела на многочисленные шрамы на запястье. — Но ты не упомянул об этих. — Мне нечего о них рассказать, потому что я заслужил и причиной их нынешнего отражения на моём теле являюсь непосредственно я сам. Ему не стыдно, сие представление не смущает. Дазай даже рад, что смог этим поделиться. — Что насчёт тебя? Есть чем похвастаться? — умостившись вновь подле Оксаны, он накрыл её руку своей ладонью и сразу ощутил недостаток. — Перчатки… — подметил парень, улыбнувшись горько. — Они неспроста на тебе постоянно. Что произошло с рукой? — Я получила травму на своей прошлой работе, — солгала она, не покраснела и не взглянула куда-то в сторонку, как положено неумелому лживому человеку. — Вряд ли в этом можно винить кого-то… Сама виновата. — Я понимаю тебя, — подбодрил её шатен и приобнял за плечи, — но повод ли это прятать руки свои? Они не кровью запачканы, не чернилами и не мозолями. — Попросту уберегаю себя таковым образом от неприятностей, в которые попадаю без чьих-либо толчков. — Оксана, одна произошедшая неприятность не значит, что подобное повторится через неделю или месяц. Да, беречь ты себя обязана, с этим спорить я не стану, но разве стоит из-за этого скрываться раз за разом? Ты прячешься не столько от других, сколько от самой себя. — Хочешь сказать, я преувеличиваю с безопасностью? Ни капли! — Я хочу сказать, что ты зациклена на произошедшем. Что было — то прошло. — Ты тоже коришь себя по ночам за то, что что-то не так сделал. Она будто выстрелила из лука и попала в самый центр мишени. Осаму, еле слышно засмеявшись, согласился: — Ладно, ладно, ты права. И чтобы эту чудесную ночь не портить подобными грустными речами, я предлагаю лечь спать. Вместе и в обнимку. Не против? — Пожалуй, ты прав… От этого станет легче. Они легли, укрылись одеялом, и Дазай обнял её со спины, оберегая от всего на свете. Его тело издавало тепло, поэтому сие послужило дополнительным бонусом к быстрому прибытию сна, и это, кстати, невзирая на количество выпитого. «Знал бы он, что не только покалеченная рука приносит боль… Благо, не додумалась раздеться и показать многочисленные багровые пятна, аки холст, на который художник небрежно кисточкой умудрялся капать краской». Осаму заметил, что девушка заснула, успокоился и тоже заснул. Но вскоре сон прервали, и лишь юноша смог отреагировать на телефонное уведомление. Он взял телефон Оксаны и прочёл первые высветившиеся строки:

«Уж не забыла ли ты ещё мой голосок да облик, Оксана, милая? А что насчёт…»

Дазай, настороженный сим сообщением, посмел открыть и прочесть полностью. Ему всё стало ясно.