Почитай отца своего

Девушка поспешно прикрыла дверь, боясь смотреть в лицо возможной опасности. Вновь судьба столкнула её с человеком без сердца — да и человеком неправильно его называть, убеждается в этом каждый раз. Её рука скользнула в сумочку, пальцы зацепились за что-то нужное, умело припрятали, и Оксана повернулась к Достоевскому. — Как ты умудряешься вовремя стирать свой белоснежный плащ от пятен крови? — открыто удивилась она, умело поправляя нижнюю кромку своей рубашки. — Милая, я приехал не за тем, чтобы отвечать на твои вопросы, — не сдержал подлой улыбки Фёдор. — Ты, верно, помнишь о моём предупреждении, о моём визите. Так почему же стол не накрыт? Почему нет крепких объятий, музыки и фейерверка? — Предупреждение о визите? Что ты несёшь? — Хотела сбежать от меня далеко и быстро, хотела навеки скрыться. Да ещё и с кем, с Дазаем! — благозвучный голос издавал самое настоящее потрясение, брезгливость и, возможно, ревность, прикрытую ненавистью. — Но ты не учла один момент: одновременно далеко и быстро невозможно. Я здесь, я там, я везде, — он без спешки подошёл к ней и склонил голову набок; его вид выдавал недовольство и забаву — чего он добивается? Комната словно была накрыта покрывалом, сотканным полупрозрачным материалом, точно туман, дурманящий разум, искажающий суть, строящий для них иллюзии. И под воздействием неведомой силы обоим сдаётся, что сия комнатушка — это лишь им понятный мир. Сердца бьются о рёбра в унисон: у Оксаны — из-за страха совершить ошибку, у Достоевского — из-за очередной игры, выдуманной им же. — Однако и ты не так проста, как я думал. Завсегда остра умом, но вчера сглупила, ещё ранее сглупила, и ещё… Что с тобой? — его тёмные очи застыли на ней в ужасе. — Тебя всю трясёт. Продолжаешь испытывать ко мне отвращение, ненависть, страх? Наверняка тебе сей коктейль по вкусу. Воспитывал и любил тебя как отец, а благодарность такова… Унизительна. Они провели несколько минут в тишине, но внутри бушевала буря, ментально передающаяся и по-своему действующая на каждого. Они разные: она — его служанка, осторожная, тихая, серая; он — её король, самоуверенный, снисходительный, холодный. Способна ли она когда-нибудь превратиться не в его марионетку, а именно в него? Способна ли так же без опаски взять окровавленный топор и нанести очередной удар? Способна ли так же с огнём в глазах наблюдать за угасающей жизнью и подпитывать своё яркое эмоциональное состояние? Способна ли скрытно блистать ненавистью по отношению к нему, которая сопровождала бы её жаждой крови, мести, настоящего наказания? Способен ли Достоевский стать нежнее и искреннее? Способен ли совершить подвиг ради неё? Способен ли пойти на уступки? Способен ли любить её как дочь по-настоящему? Способна ли она пойти на преступление? Способен ли он принять своё наказание? — Прости… Зеленоглазая девушка неторопливо прильнула к его губам, не размыкая их. Она передала через поцелуй остаток своей любви, что была в первые годы их жизни и что была нагло отвергнута к концу идиллии. Лезвие ножа заиграло ослепительными белыми переливами и за долю секунды окрасилось когда-то родной кровью. Ранее величественное белое одеяние запятналось алым цветом. — Но ты никогда не был для меня как отец. Достоевский упал на колени перед ней не из-за избавившейся гордости — из-за боли, которая пронзила его за несчастное мгновение. Лицо его по-прежнему невозмутимое, по-прежнему отчуждённое и холодное. Кажется, что его ничто и никогда не исправит, кроме смертельного ранения. Единственное, что он чувствует, это то, что отныне не он ведёт игру, не он шулер, прячущий в рукаве козыри. Его опередили. Поражённый засматривается Оксане в глаза, понять не может только то, как эта девушка способна ему срок жизни сократить, исчерпать последние секунды жизни. А ведь говорил Пушкин: «Полюбишь ты девчонку. За её хрупкою спиною серп спрячется, а ты осторожней будь, спиной не поворачивайся, иначе, дружок, подрежет исподтишка». Однако куда откровеннее с её стороны было ранить прямо в грудь. Ледяной ладонью он зажимает рану, малость щурится, дыхание напрочь сбито. — Кто бы мог подумать, что первой твоей жертвой стану я. Это честь для меня. Оксана не контролирует порыв слёз. Неужели это был единственный выход избавиться от оков хозяина? «Да», — ответила бы она без раздумий. После содеянного ей хочется убежать и скрыться, только теперь у неё такая возможность имеется и никто следить за ней не будет. «Это неправильно, всё неправильно», — даёт себе отчёт русская девушка. Для неё весь мир остановился. Нож звонко падает на пол. Фёдор почти без сил. Он словно пал с небес, и последствия сего падения отзываются молниеносной, невыносимой болью. Пытается ползти к двери, оставляя после себя красную дорожку. Кто-то заходит, но зрение его подводит. Чей-то ботинок давит ему на руку, будто бы самое время потушить сигарету. — Не слишком ли много всего ты держишь под контролем? — Дазай… — еле слышно и измученно выдавил он из себя. — Скучал по мне? — Осаму присел на корточки подле раненого и ободряюще похлопал по спине. — Поднимайся, брат, поднимайся. Она с тобой, может, и закончила, но я — нет. Фёдор не слушался, как и его тело. Его поднял враг с лёгкостью из-за накопившейся злобы и презрения и приволок к открытому окну, точно жалкого бродячего пса за загривок. — Это за нераскрытые преступления, где виновником являешься непосредственно ты, — первый удар пришёлся в челюсть. — Это ты заслужил за то, что люди, пропавшие без вести в России и в Японии, твоих гадких рук дело, — нанесён второй удар в живот. — Подай нож, — обратился он к девушке, не отводя загоревшегося в азарте взгляда от мученика. — И вдогонку тебе за её слёзы и за мои долгие годы самоунижения после нашей встречи. Всё решил взмах ножа по горлу. Всё решил толчок, после которого тело Достоевского выпало из окна. Падение даёт о себе знать разом с рассечённым горлом. Взгляд мутнеет, жизнь отторгается. «Я сотворил её по своему образу и подобию, потенциал раскрылся поздно и, как подобает, это впервые прочувствовал создатель сего замысла. Она сможет за себя постоять. И всё же я безумно рад, что она мне была как…» Пред ним восстал образ любимой Анастасии, она села возле него. Приятно повеяло холодом. Её нежная рука коснулась его щеки. — Как кто, милый? — Дочь… — на выдохе уронил последнее своё слово. Игра окончена. Она стоила свеч. Ведь каждая из них сгорела дотла.