Почитай отца своего

О страшной «изюминке» девчушки разузнав, Осаму двинулся прочь. Обманом был ошарашен. Отныне подобные уловки не повторятся с ним никогда в жизни, на такую подлость он не клюнет. В дни, когда облик юной девы был виден ярко, радовался тому, что бесконечные попытки неудачных самоубийств были оборваны вмешательством людей и его глупостью, потому что теперь, вдыхая сладкий запах любви, познал настоящее счастье. Он был счастлив, потому что безупречно улыбается по воле возлюбленной, имя которой повторял при появлении звёзд, облик которой великолепен вовеки, тело которой манило, как его когда-то манило небытие. Подруга-смерть несла лишь горечь, была тяжеленным камнем, что тянул куда-то вниз, где нет конца и края, и пользовалась его неумением стать на ноги самостоятельно. Оксана всё исправила и за ничтожно короткий период посвятила ему сотни фейерверков, развеяв страдания молодого сердца. И всё это чудо, случившееся с ним, вдруг обернулось в тягчайшей степени трагедию. — Обречён называться наивным дураком, Господи! — он корит себя за быструю влюблённость, привязанность и чрезмерную доброту к ней. — Стоит похвалить Достоевского за столь прекрасного наёмника… А ведь я повёлся первым на эту хитрую уловку, угодил в капкан и чуть сам себе не вырыл могилу, чёрт возьми… В машине он написал заявление об увольнении и ночью подложил под дверь Вооружённого Детективного Агентства, затем поехал домой. «Как отреагируют на это? Сомневаюсь, что станут всем коллективом упрашивать меня воротиться, потому что силы мои полностью иссякли, не хватило лишь пинка под зад». Парень сломан, предан, встревожен. Встревожен не потому, что скоро русская лиса придумает, как обойти им поставленные мины и нанести смертельный урон, а потому тревожится его сущность, что его подставили, обвили вокруг пальца и намереваются сыграть в игру, которая его никак не интересует. Он буквально несколько часов ранее был готов на всё ради Оксаны, а теперь думает, как бы не повстречать ненароком сию красавицу в подворотне и не получить пулю в лоб. Дазай, заперев дверь на все существующие замки, упал на диван и закутался в плед. Он провёл целую ночь в таком состоянии и не попытался заснуть: глаза не мог сомкнуть и, наверное, не желал стать свидетелем очередного кошмарного сна после более затруднённой ситуации. Ночью всё равно не спасла бессонница. Утром не спас горький кофе. Днём не спасло любимое занятие, которое могло бы отвлечь от невзгод. «Меня ничто не спасёт!» Он кричит, бьёт стену кулаком и сильно ослабевает, немного пошатываясь на ровном месте. Очи покраснели и наружу вырвались отчаянные стоны разом со всхлипами. Дьявольская сила в нём дремлет до сих пор, но, кажется, она сумела отыскать способ надавить на больное и разрушить его прежнее самообладание, правильный настрой и другое, что присуще Осаму, который сутками назад был счастливее всех на свете. Раз хозяин собственного тела не хочет превращаться в монстра, его необходимо уничтожить моральными ударами, мишень которых — душа. Тем временем Оксана проснулась и никого подле не разглядела. «Его тело было горячее лавы…» — единственное, о чём подумала она, а потом, приведя себя в порядок, подалась в агентство. Если прежде интерес к сему месту вызывал некое некультурное исследование каждого уголка, то отныне всё по-другому: она летит по длинному коридору и заходит в архив — никого; зашла в главный офис — там работал один трудолюбивый мужчина, Куникида Доппо. — Ищешь лентяя-детектива? — прямиком задал вопрос Куникида. — Он не приходил? Сейчас половина второго! — Я тебе больше скажу: он уволился, — помахал небрежно порванным листком, на котором виден размашистый почерк. — Почему? — недоумевала Оксана. — Он написал причину? — Да. Указал, что причиной этой заявки служит частое присутствие осознанного безделья на рабочем месте. Благо, признаться ума хватило. — Можно ли мне узнать его адрес? Думаю, случилось что-то недоброе. — Запрещено. Ты в агентстве недавно, а этот самозванец соизволил уволиться, поэтому я не имею права делиться с тобой подобной информацией, — строго-настрого ответил Доппо. — Разве вы не ладите? Он мог поведать тебе о своей берлоге. — Видно, не успел… Но Вы и впрямь верите, что с ним будет всё в порядке? — Это не забота агентства. Сотрудник уволился, — мужчина акцентировал внимание на последнем слове, — и то, что творится с ним за пределами сих стен — забота, увы, ничья. Все подавно заметили его угасание, ничего поделать с этим нельзя. Хотя, — он отвлёкся, играясь с ручкой в руке, — знаешь, я утром звонил психологу, который каждый раз помогает нашим детективам бороться с профессиональным выгоранием. Он сообщил, что Осаму давным-давно отказался от сеансов. Я могу объяснить это тем, что нашему бездельнику осточертело в принципе заниматься нашими делами, ведь никакой борьбы против самого себя я не заметил на его рабочем месте. — У одного из ваших наиценнейших сотрудников не профессиональное выгорание, а страх, — вдруг начала спорить русская девушка, нахмурив брови. Она помчалась прочь из здания — ей всё не так. «Убежал и скрылся… В сумочке не копошился, прочесть мысли не мог — тогда что с ним? Как отыскать и как помочь?» Оксана и не заметила, как подумала о слове «помочь». Слышал бы её Достоевский, аплодисментами бы одарил, если бы заменила сие слово на «убить». Об устранении цели подло позабыла, а сообщение, присланное отцом когда-то любимым, прочесть никогда не выйдет: оно стёрто по воле брюнета в кошмарном доме. Ещё сутки назад она была готова проследить за Дазаем ночью и, за нож схватившись трясущейся рукою, нанести смертельный удар; была готова пред ним протянуть руку с наставленным дулом и пустить на свободу пулю; была готова ненароком толкнуть на дорогу, где оживлённое чересчур полотно для спокойного перехода. Но чтоб на помощь поспешить, чтоб пожалеть — нет, она обрела верный настрой, дабы себе самой жизнь не сократить внезапно. Что вдруг изменило? Та самая ночь, когда открылся он ей во всех возможных смыслах и, вовсе не стыдясь положения своего, говорил с ней о мелочах? «Да, — отвечает мысленно русоволосая, имея множество попыток докопаться до самой сути. — Такого человека убить я не способна, да и в общем-то кровь чью-либо пролить — грех тягчайший, который нести с собою всю жизнь я не смогу. Верно, послана я не Господином, а самой судьбою, чтоб пленника собственных мучений спасти — никак не истребить. Мне нужно его найти!» Девушка готова сделать всё, дабы несчастный клочок бумаги с точно написанным адресом шатена раздобыть. Она пойдёт на хитрости, может смело ступить прямиком на расставленные капканы Достоевского и ни разу не закричать от боли. Достаточно страданий, достаточно скорби — пора показать, что она всего лишь выкинутая, ещё дееспособна кукла, однако не лишённая права выбора марионетка.

Первые сутки

У Дазая продолжается сохранятся отвратительное настроение, из-за которого смело ставится запрет на какие-либо занятия, способные ненадолго развеять его смутные мысли; а эти думы громкие, тревожащие, чёткие и словно режущие его плоть — впервые для его разума требуется не развеивание тумана, а как раз быстрое его образование. Исчезли мечты, что совсем недавно, крича будто бы на ухо, умоляли продолжить жизнь, воплотить их и позабыть о плохом, засиять как солнце от счастья. «И чтобы быть подобно солнцу, сиять так же ярко-преярко, сперва я должен гореть как оно. Видит сам Всевышний, что горю я и, кажется, полностью сгораю». Осаму допивает пятую чашку крепкого кофе за день, подходит к окну и всматривается в небо — звёзд не видно вовсе, а луна, пытаясь освободиться от затмевающих со всех сторон тёмных облаков, изредка пробивается и показывает своё присутствие жалкими рывками. «Пора…» Парень приехал на машине к дому, подле которого ранее останавливался, подле которого Оксану провожал. Он постучал в дверь — ему открыла неизвестная женщина пожилых лет. — О, доброй ночи! Прошу прощения за столь поздний визит, но я вынужден задать Вам несколько вопросов. Сам я из Вооружённого Детективного Агентства, послан сюда по просьбе нескольких граждан. Ничего подозрительного в последнее время не происходило возле Вашего дома? О жизнях соседей, если Вы из любителей тайком последить, тоже можете рассказать, — Осаму сопровождал свою речь красивою улыбкою, которая внушала доверие женщине, аки гипноз. — О-о-о, — отмахнулась владелица дома, — и дня не хватит, чтобы всё Вам рассказать! Соседи — ужас! Молодёжь — сплошное деградирующее, пьющее, курящее стадо, которое способно только на гитаре неумело играть да выть у кого-то на крыльце! — Насколько знаю, сей район сам по себе шумный более шести лет. Грубо с моей стороны предлагать Вам переехать, как это может посоветовать, например, полицейский, которому некогда браться за наведение порядка и который, понимая всю тяжесть сего дела, попросту выполняет роль этакого друга, готового выслушать и бездействовать. Они говорили полчаса, женщина затронула специально такие темы, как: власть, необоснованное повышение цен на продукты питания, пенсия, крупная авария на заводе в Соединённых Штатах Америки и другие. Дазаю эта женщина показалась довольно образованной и понимающей, с ней было приятно вести беседу, однако свои цели он ставил выше всяких бессмысленных диалогов. То, что было нужно ему, услышать не пришлось; да убедился в том, что Оксана с домом обманула. Пожелав спокойной ночи, бывший детектив воротился в машину и поехал невесть куда, но моментально понял, что руль он неспроста поворачивает как ему угодно — он вдруг остановился у отеля. — Достоевский не настолько глуп, чтобы снимать квартиру человеку, от которого готов избавиться сразу же после выполненного задания. Отель на несколько дней — это для его бюджета выигрышный вариант, — Дазай опустил боковое стекло наполовину и всмотрелся в окна, словно хищный ястреб, привыкший следить за своей жертвой слишком тихо и издалека. И он увидел её. Столь резкую, встревоженную и заплаканную. Зрение его не подводило точно, и он поблагодарил высшие силы за то, что в окно не смела упорно глядеть девица, лишь ненароком голову к нему отводила, смотря, наверное, на небо. — Как же так… Смотреть на неё больно, но взор прикован, Дазай вновь очарован её красотою. Он влюбился в неё снова, но теперь со скатывающимися по щекам слезами.

Вторые сутки

Дазай истерзан вырывающимся наружу криком, который, как ему кажется, нагло похищает последние попытки цепляться за жизнь. Он, увидев себя со стороны постороннего наблюдателя, обозвал бы себя наислабейшим человеком, не имея на примете каких-либо преувеличений. Козырь Оксаны, припрятанный неудачно в рукаве, выпал двое суток назад — Осаму с тех пор не прикоснулся к еде, только литрами кофе балует себя, что сказывается на нарастающей с каждым глотком пульсирующей боли в голове. На костяшках пальцев ссадины, покраснения — он опять дрался со стеной, воображая картину, как бьёт Достоевского, виновника его нынешних мук. В дверь кто-то постучал. Дазай вместо открытия двери подался к дивану и умостился поудобнее. Ещё стук. И ещё. — Осаму, я знаю, что ты дома. Распознал Оксану, затаил дыхание. «Разве с таким тоном приходят по душу несчастного?» — Осаму! — Ты открыла мне глаза на иной мир. Всё, что серым было, окрасилось в яркие цвета, и всё, что скучным было, превратилось чуть ли не в хобби, чуть ли не в дело любимое. В конце концов я почувствовал себя другим человеком, — сбавляя тон, он поднялся и подошёл к двери, не питая больше страха. — Ты стала для меня смыслом жизни, понимаешь? Думал, если я умру, мы очутимся в разных краях и никогда не увидимся, а нынче я уверен в том, что нам после твоего злодеяния суждено будет оказаться в одной лодке, где ты, дабы угодить своему заказчику, убьёшь меня повторно! Ты ведь, оказывается, не простая, а лживая, покорная и преданная другому человеку. — Осаму, я хотела… — Я знаю, чего ты хотела. Убирайся прочь. Он ранен собственными словами и правдой, которая преследует его в последнее время. «Говорят, что любое откровение можно принять. Нет, не любое, и это я точно знаю!» Последние силы были потрачены на слова, отнести которые позволено к приговорённой смертной казни. Девушка ушла, и Осаму теперь покорило, верно, её ответственное принятие сказанного. А что бы она могла сказать в своё оправдание? Явно ни черта. Так ранее один из лучших сотрудников Вооружённого Детективного Агентства, знающий толк в разрешении абсолютно любого серьёзного дела, был обречён, покинут, обманут, душевно растерзан и морально избит. Именно так один из светлейших умов агентства превратился в ветошку, в безделушку, в поддельный шедевр искусства. И никак иначе. Кто он теперь? Ему плевать. Ведь можно ли уважать себя за то, что, решая проблемы отдельного района Йокогамы или проблемы государственного уровня, позволил себе утонуть в мечтах ватных и фантазиях сказочных, один разок предложив однажды помощь простой девчушке? Сотни — если не тысячи — погребённых, сожжённых, искалеченных душ стоят прямиком за спиной Осаму и хохочут. Он слышит. Отчётливо слышит каждый хриплый, звонкий, потухший смех, и на глазах наворачиваются слёзы. Нет, не от стыда, не от позора — от хорового смеха, который издаётся позади, и от душераздирающего смеха, который вырывается из него. Он вправе подхватить некрасивую и, как бы он сам назвал, несмешную шутку, которая кажется лишь ему одному таковой. — Она меня отпустила? — продолжая слышать смех чужой, Осаму обернулся к пустоте и вновь спросил: — Отпустила? Облегчение какое… Ох, нет, прошу прощения, я должен обязательно побежать за ней и попросить исполнить её работу, дабы вы все, наконец, не пленили меня, отстали и как следует посмеялись, когда я истеку кровью! Ему необходим сон, Дазай и сам это понимает. Но ничего не получится, нет. Ещё день насмарку.

Третьи сутки

Оксана не пошла на работу, не стала оповещать коллег о том, что более смысла не видит работать, обосновывая это тем, что Дазай Осаму уволился втихомолку, подобно канализационной крысе, и скрылся в собственной берлоге. Она одиноко проводит, наверное, свои последние дни в комнатушке отеля. У неё обострилось безразличное отношение к собственному существованию. Изо дня в день словно чувствует в своём разуме этакий переключатель, который ответственен за самосохранение. Не понимает саму себя. Ей трудно взять себя в руки и что-то придумать. О чём можно говорить, что можно, собственно, придумать, когда жертву спасти необходимо лишь одну? Оксана выбрала сохранить жизнь ему, несчастному и по уши влюблённому парню, нежели себе. «В нём нуждаются коллеги, хоть этого и не признают. В нём нуждаются люди. В нём нуждается этот город. Я не обреку его скитаться по мирам в поисках себя, куда легче принять своё поражение, — русская девица внимательно рассмотрела покалеченную руку — стало мерзко. — Впрочем… У меня есть лишь миг, лишь секунда и лишь одна попытка ускользнуть от невзгод». Оксана на свой страх и риск вышла на улицу. По тесным улочкам побоялась ходить, потому дорога у неё была довольно широкой и многолюдной. Она шла без цели, зато с нагнетающими мыслями. Проще, когда всё наоборот. «Он пытался вырастить пуленепробиваемого солдата, который сможет справиться буквально со всем. Это единственный раз, когда я застала его ошибочное намерение. Его солдат не в силе даже спокойно носить пистолет в сумочке». Девушка также бесцельно воротилась в отель. Прогулка должна была высвободить её из мрака и доказать, что при людях никто не осмелится пустить ей пулю в лоб или ранить ножом. Дело близилось к позднему вечеру. Дверь номера открыта, однако Оксана не придала этому серьёзного значения. «Слава Богу, Осаму!» Но подле окна стоял вовсе не Осаму. — А я как раз заждался. Проходи, проходи, мы почти как дома! — к ней повернулся Достоевский с широкой и ослепительной улыбкой; и вправду, таковую улыбку способен иметь только сын Дьявола или, куда хуже, сам Дьявол.