Проклятое дитя

Рынок Столицы гудит и пестрит своим разнообразием. Толпы торговцев прибыли сюда, чтобы продать то, чем они богаты. Пришли даже те, кто живет в самых отдаленных уголках Империи и те, кто живет еще дальше, за ее пределами. Разнообразие богатых тканей, изысканных украшений, невероятных одеяний и чудных безделушек завораживают внимание молодых омежек, барышень и их мамашек, готовых потратить любые суммы, которые только имеются у них в мешочках, если их еще, конечно, не подрезали уличные воришки. Точенные сосуды самой разнообразной формы под алкоголь, еду, специи и много чего другого. Смотри. Выбирай. Покупай. На любой вкус и цвет. Разнообразные травы и снадобья, специи и гостинцы, фрукты, ягоды, овощи, мясо, рыба и все свежее, все так и манит к себе. Даже оружие! Все, что в голову взбредет – все здесь. Однако Рынок привлекает не только торговцев всякой диковинкой, но и уличных артистов, спешащих тоже заработать на жизнь. На каждом углу встретишь несколько таких весельчаков, собравших вокруг себя честной народ. В Столице дозволено шутить обо всем, но только не об Императоре иначе голова лишится шеи и весело покатится по разным закоулкам! Однако все чаще и чаще стали пропадать и те артисты, которые шутили про господ с высокими титулами. Никому не нравится то, как выставляют на показ их слабости и отрицательные стороны, а уж если они дойдут до Императора… По этой причине артисты подвергаются жестокой цензуре. Приходится шутить о вымышленных людях, деревнях и даже странах, лишь бы заработать на кусок хлеба и прожить еще один день на этой бренной земле. – Подходите! Не стесняйтесь! Я вам расскажу секрет! – грубо-мелодичным голосом зазывал всех прохожих артист в маске, забавно вышагивая, и взмахивая веером, притворяясь павлином, хотя на самом деле был курицей – устоявшийся образ. Народу такое нравилось, ведь чаще всего представлял на месте вот таких куриц в облике павлинов каких-то важных господ, выклевавших себе место под солнцем нечестным путем. Привлекал и вычурный наряд. То ли женский, то ли омежий, то ли мужской. Непонятно. Наверху женская сорочка из плотного льна, которую частенько носили служанки и бедные женщины. Пышная дамская юбка была подобрана в короткое безобразие, оголяя ноги ниже колен, которые были облачены в омежьи шаровары из легкого, почти воздушного материала. А вот на руках мужские наручи и перчатки из грубой кожи, точно такой же, как и на ногах с обмотанными до средины голени тугими бинтами. Что за диво дивное? Недалеко от актера на соломенном покрывале сидел музыкант – его товарищ по ремеслу – и играл на инструментах. Хотя «играл» – громко сказано. То ударит в барабан, то за струны дернет самодельный непонятный предмет, то и вовсе заорет не своим голосом. Народу нравится. Народ смеется. – Жил да был один муж, – начал историю актер, превращаясь из забавного павлина в статного мужчину, выпрямляясь в полный рост и доставая из-под забавной юбки деревянный меч, которым принялся тыкать в народ. Люд ахал да охал, отпрыгивая назад. Страшно, но забавно. – Да только не был этот муж ни сильным, – деревянный меч, который только что легко летал в разные стороны под бойкий бой барабанов, упал на землю, а актер всеми силами пытался его поднять, но никак не выходило – непосильная ноша. Люд рассмеялся, разошелся, расхохотался. – Ни богатым... Теперь-то, встав на колени, актер ползал перед публикой и просил милостыню. Толпа, вошедшая в кураж, так и норовила то толкнуть актера, то ударить его, а некоторые, все же, подкидывали монетки, которые сразу же летели в маленький мешочек на поясе. – …Но был этот муж до безумия хитер! – удар по струнам и актер вихрем убежал за спину музыканта, прячась за ним. Публика в ожидании. Выглянув из-за товарища в своей огромной красной маске искаженного лица, он продолжил: – И пришла однажды идея этому мужу в голову, что хочет стать он богатым, – народ рассмеялся пуще прежнего, а актер, перескочив через плечи музыканта, едва ли не содрав с него маску, так как та, зацепилась за длинную юбку, не сумел приземлиться на ноги, потому ловко кувыркнулся и сел по-турецки, словно так и было задумано, став пальцем выводить что-то по пыли. Толпа ликует. – Да только как это сделать? Если у него только хитрость одна за пазухой? Актер вновь вскочил на ноги и принялся забавно красться с одной стороны столпившихся в кольцо людей на другую. – Да только следующим днем хитрость эта привела нашего мужа к самому губернатору тамошних мест! – бахнул барабан, и музыкант закричал удивленное «а», ему же уподобились и зрители. – Пришел он к нему в своих лохмотьях и как давай плакаться, – актер вновь упал на колени, приставая к какой-то тучной женщине, дергая ее за подол юбки. – Губернатор наш светлейший! – следом переполз к какой-то омежке, дергая его за шаровары. – Губернатор наш милейший! – вновь пристал к очередной барышне. – Беда! Беда пришла в наше Городишко! Следом кувыркнулся назад через голову и ловко встал на ноги, вновь принимая облик важной особы, пройдя чуток по кругу, нагоняя интригу и притворяясь губернатором. – И?! Что придумал?! – воскликнул кто-то из мужей, и актер кинулся ему в ноги, притворяясь вновь тем хитрецом из истории. – Беда, Губернатор! – воскликнул он. – Только-только прибыл я из города на границе, – небольшая пауза, чтобы разогреть народ. – Засмеют вас там, Губернатор, если пойдете! Ой, засмеют! А знаете почему? Потому что нет у вас того, кто кормит блох! И вновь кувыркнулся через голову, став дурачиться, перепрыгивая с одной ноги на другую. – Что? – ликовал народ. – Кормилец блох? Да будь они неладны! Сами кормятся! – Так-то оно так, – с хитрецой продолжал актер, жестом приказав музыканту затихнуть на время. – Да только Губернатор того Городишко очень падкий был на вещи подобные. Не любил он от других отставать, ну и принял на работу мужа нашего, чтобы кормил всех блох в Городишко. Люд рассмеялся, обзывая губернатора дураком, а мужа молодцом. – Угадайте, – теперь-то актер пестрил излишним детским озорством, – где оказался наш муж через год? Посыпались самые разнообразные ответы, начиная тем светом, темницей и какими-то неизвестными мирами. – В губернаторских покоях да с титулом губернатора наперевес! – воскликнул актер и народ рассмеялся еще сильнее. – Обокрал до последней нитки, да и титул отобрал! Музыкант начал наигрывать какие-то забавные мотивы, а актер вытанцовывать, повторяя последние фразы, говорящие о том, что история подошла к концу. Несуразная юбка превратилась в емкость, в которую люд, довольный историей бросал деньги. Кто-то, кому уж очень сильно понравилась история и выступление, но не осталось ничего после Рынка бросал в эту юбку еду: кто какой-то фрукт, кто кусочек копчености, кто ломоть хлеба, а кто целый кусок! Актеры неприхотливые ребята, любой благодарности рады, но денежки ценят сильнее. Сворачивались быстро и так же быстро, не показывая лиц, скрывались из виду, чтобы не нарваться ненароком на столичную стражу, частенько требующая мзду за то, что якобы разрешили показывать эту пошлость на улице. Этой небольшой группе артистов повезло, и они сумели скрыться от стражников в небольшом узком проулке раньше, чем стража успела добраться до них. Здесь можно было упаковать немногочисленные вещи в коробки и взвалить их на спину, чтобы дотащить до ближайшей таверны. – Я помогу, – кинулся к вещам худой парнишка лет шестнадцати, чье лицо было испачкано пылью, а соломенная шляпа натянута прямиком на лоб. Одет он был в какие-то старые лохмотья и по виду напоминал болезненного молодого мужа, страдавшего много лет какой-то болезнью. – Нет, – строго отсек актер, снимая с лица несуразную маску. – Я сказала тебе сидеть и ждать. Мой приказ до сих пор остается в силе. Актером, который совсем недавно веселил народ, оказалась грубая женщина средних лет. Ее темные густые волосы растрепались, однако поправлять их она не спешила. Сперва быстро сняла с себя костюм весь испачканный в пыль, оставаясь в мужской рабочей одежде серо-синего цвета, в которой ходили все мужи имеющие минимальный заработок. – Не обращай внимания, ладно? – послышалось за спиной мальчишки и на плечо легла огромная мужская ладонь. Музыкант, оказавшийся мужем с весьма крупным телосложением, улыбался намного приятнее, нежели женщина, и выглядел куда добрее. – Лучше делай так, как она говорит, – и поднял ладонь, на которой лежали три кусочка сушеной хурмы. – Вот, ты вроде хотел ее, видел, как ты пялился на прилавок. Глаза парнишки загорелись самыми яркими огнями, которые существуют в этом мире. Они готовы осветить путь странникам даже в самую лютую бурю. Настолько была велика в них мощь благодарности и восхищения. – Если хотел, нужно было сказать, – резко отозвалась женщина, завязывая тугими веревками коробы добра. Парнишка сел на небольшой выступ глиняного дома и жалобно взглянул на хрупкую ладонь с любимой хурмой в них. – Да как я могу? – так же жалобно, почти плача. – Из-за меня вы так сильно унижаетесь, что… – пара кристально чистых слезинок все же сорвались из глаз в раскрытую ладонь. Было очень горько. – Довольно! – грубо приказала женщина. – Ты не в том положении, чтобы нюни распускать! Но что это за утешения такие, от которых еще хуже становится? Мальчишка попытался обуздать свои чувства, но тщетно. Разрыдался не пойми от чего, принявшись непрерывно извиняться и отирать ладошками глаза и щеки, размазывая пыль по лицу еще сильнее. – Зачем ты так с ним? – вступился мужчина, по-отцовски прижимая к груди. Парнишка липнет к ней, ластится, тепла просит, успокоения. – Он ведь еще совсем несмышлен и… – Довольно, – сквозь зубы процедила женщина, взглянув на мужчину испепеляюще-холодным взглядом. Она успела упаковать вещи и даже поместить их на специальные носилки в виде нескольких переплетенных между собой бамбуковых стеблей с ремнями, чтобы удобно было носить на плечах пока эти двое вели себя чересчур беспечно. – Нам еще нужно накормить его и раздобыть повозку с лошадью, чтобы выбраться отсюда, понял? Мужчина тяжело вздохнул и положительно кивнул, однако без упоительной нежности парнишку не оставил. Взял его небольшое личико в свои огромные ладони, аккуратно провел большими пальцами по щекам, отирая слезы, и приятно улыбнулся. Все печали магическим образом исчезли, и мальчишка вновь засиял. Мужчина и женщина погрузили коробы себе на плечи, и троица вышла на главную улицу растворяясь в толпе.

***

Пока Рынок переполнен торговцами, таверны тоже ликуют. Хозяева не успевают готовить, чтобы угодить всем постояльцам. Туда тарелку супа, сюда кувшин вина, там еще принеси мяса, сям забери звенящую благодарность. Крутятся бедные день за днем, а еще комнату приготовь для гостей дорогих, даже если потом плеваться будешь и проклинать, в глаза лобызай да веди себя как подобает. У троих мужей (хилого парнишки, женщины, переодетой в мужчину, и настоящего мужчины) есть монетки, чтобы устроить пир, накормить и напоить всех, кто находится сейчас в таверне, тем более паренек обмолвился, что очень голоден. Однако женщина распорядилась, чтобы им подали 3 миски супа, 3 пиалы риса и одну вареную курицу на всех, а также кувшин вина. Паренек нетерпеливо ёрзал, ожидая долгожданную еду и сразу же накинулся на рис, когда его принесли, но через несколько секунд в нос ударил тошнотворный запах курицы. Хуже стало тогда, когда он взглянул на ее разделанную тушку, томившуюся в бульоне. Горькая желчь больно обожгла горло, потому чтобы не выплюнуть все, он резко закрыл и рот, и нос рукой, да еще и глаза для достоверности, пытаясь перебороть отвращение. Мужчина огляделся по сторонам, проводил взглядом проходящий мимо патруль, а следом посмотрел на паренька. Густой волос отрос, но в пучок пока не собирался, как у него или женщины, чтобы походить на большинство жителей Столицы низшего сословия. Скорее, он был похож на сорванца. Женщина тяжело вздохнула. Кажется, она начинала злиться. – На-ка вот, – она руками отделила внушительный кусок белого мяса от грудки мертвой курицы и положила прямиком на гору риса мальчишки. – Ешь, тебе полезно. Осторожно приоткрыв глаза, более-менее обуздав позывы, он взглянул на кусок этого мяса, и противная желчь вновь обожгла горло. Терпеть, кажется, совсем сил нет. Он намеревался вскочить, чтобы уединиться где-то и опустошить желудок, но суровая женщина крепко и даже больно схватила за руку, отрицательно покачав головой и одними глазами указала на стражников. Парнишка поежился, опуская голову как можно ниже, прячась за собственными волосами, как за вуалью, но тут же вновь в нос ударил тошнотворный запах все той же курицы, вызывая новый рвотный позыв. – Неужели какая-то не такая наша курочка? – забеспокоилась хозяйка таверны, несшая кувшин с вином и ставшая невольной зрительницей выкрутасов юноши. Он вскинул голову, испугавшись в который раз, и отрицательно закачал головой, держа одну руку на просторных одеяниях и большом узле пояса (якобы на желудке), а другой все так же закрывая рот и нос. Глаза слезились и, казалось, что он вот-вот готов был расплакаться. – Что вы, хозяюшка! – так же приветливо и дружелюбно заговорил мужчина. – Наш брат серьезно болен, – подхватила женщина, нарочно делая свой голос грубее, чтобы тот был похожим на мужской, – вот прибыли в Столицу к лекарю вашему. Про него такие слухи дивные ходят, мол, он слепым зрение возвращает, калек на ноги ставит, да мертвецов с того света возвращает! Хозяйка невольно всплеснула в ладоши и покачала головой. — Бедный мальчик! Видать, сильная хворь овладела его телом! Худой совсем, едва ли не светится! Что же за муж такой, который на омегу похож? Ты так себе жену никогда не найдешь! Мальчишка опустил голову и сглотнул вязкую слюну. Разум понимал, что это всего лишь курица и раньше он мог слопать ее целиком, но сейчас от одного только вида воротит. Мужчина сжалился, тяжело выдохнув и забрал этот несчастный кусок мяса, отодвигая и чашу с тушкой ближе к себе и женщине. – Для этого… – тоненько, совсем болезненно проговорил паренек, – меня братья к лекарю и привезли… Хозяйка таверны еще раз пожалела бедолагу, а потом принесла за счет заведения парочку небольших кусочков высушенного и засоленного мяса дикого кабана. Жесткого и не такого вкусного, но зато съестного и еще один кувшин вина славным мужам. Рассказала и немного о лекаре и о том, как попасть к нему. А потом закружилась, завертелась и оставила гостей в покое. Новое мясо совсем не воняло и его можно было есть. Аппетит вновь проснулся, да такой, что парнишка мало того, что съел и суп, и рис, принесённый для него, так еще и мужчина молча подсунул ему свою пиалу с рисом, съеденную только наполовину. Правда, рис там был перемешан уже с белым мясом курицы, разорванный на небольшие кусочки. Мальчишка скептически взглянул на подсунутую еду, принюхался, но не почуял того тошнотворного запаха, который нещадно душил его, потому с аппетитом накинулся и на эту пиалу. – Ты привлекаешь внимание, – как бы между делом цыкнула женщина, незаметно наблюдая за крутящейся хозяйкой, которой теперь, кажется, не было никакого дела до троих мужей. Парнишка кушать перестал. Застыл с набитым ртом риса и взглянул в почти опустошенную тарелку. Аппетит вновь исчезал и вновь стало невероятно горько. – Ну перестань, – заступился мужчина, обыденно попивая вино из маленькой чаши. – Даже собаку не трогают, когда она ест. Вот, выпей лучше. – и налил ей из кувшина еще вина. Мальчишка подпер рукой щеку и пальцами принялся водить по затягивающемуся шраму, скрытому густой челкой. Все еще болит, но уже не так сильно, как раньше. Жалеть себя нельзя, потому что снова начнет плакать, а плакать нельзя, потому что женщина снова начнет злиться. Есть больше не хотелось, потому он апатично клевал по зернышку, пока его спутники пили и обсуждали планы на ближайшее время.

***

После плотного ужина на Столицу напал вечер и потянул за собой темное покрывало ночи. За прошедшие три недели ночевали они в разных местах: и в конюшнях, и на постоялых дворах, и на улицах. В этот раз было принято решение остановиться в таверне и взять у хозяйки маленькую комнату. Место было рассчитано на одного, но никого не удивит, если в ней переночуют три брата. Оставив мальчишку под охраной мужчины, женщина отправилась на поиски повозки и лошади, чтобы уже завтра покинуть Столицу и отправиться туда, где будет безопасно. Он ничего не просил, смиренно сидев за маленьким столиком и рассматривая танец пламени освещавшей это помещение свечи, когда мужчина оставил его на пару минут одного, а вернулся уже с тазом и кувшином теплой воды. Слишком широкий жест, но мужчина положительно кивнул, слабо улыбнувшись и сказал, что он будет около комнаты, оставив его одного, чтобы можно было смыть всю грязь и пыль, убрать ужасный запах пота и вымыть волосы, чтобы голова не чесалась до безобразия. Для этого всего воды, конечно, маловато, но с детства мальчишка приучен был довольствоваться лишь таким. Все сделать успели еще до прихода женщины. Она-то такого не одобрила. Не то, чтобы она была явным противником личной гигиены, нет, просто завтра она вновь измажет его в пыль, чтобы не был похожим на себя, и чтобы его никто не узнал. В чистом теле чувствовать себя намного приятнее, хотя достаточно ли смыть с себя грязь, чтобы вновь стать чистым? Женщина вернулась ближе к ночи, когда парнишка уже уснул, притулившись к холодной стене. Все, что нужно было она уже раздобыла, так что осталось только не попасть завтра в передрягу и пересечь врата Столицы, а для этого нужно обладать какой-никакой информацией, а где ее раздобудешь как не в таверне? Когда мужчина менялся вахтой со спутницей она аккуратно, чтобы не потревожить хрупкий сон, подкладывала одеяло между стеной и юношей, чтобы холод не смел как-то навредить ему. Таверна была полна народом, и все шумели и буянили, предвкушая завтрашнее отправление домой. Рынок подошел к концу, следующий через месяц, но не факт, что эти же торговцы приедут на него. Возможно через Рынок, а может даже через два, да кто их знает? – Ох не спокойно мне, – причитал один из торговцев. – Охрана все еще усилена, ох не спокойно! – А чего бояться? – подключился другой, доставая знаковую печать. – Тебе же дали такую, когда ты в город входил? По ней же и выпустят! Ну, может, досмотрят еще, а так выпустят! – Да как бы не забрали половину имущества, будь прокляты эти стражники! Не то я их знаю! Все себе заграбастают! – Со мной уже так бывало! –подключился наш муж, подсаживаясь к торговцам за столик. – Правда не здесь. Я выходить из города, а они, мол, так и так, не положено такие товары за ворота вывозить и отобрали все! Мужики дар речи потеряли, принявшись проклинать стражников, как вдруг они появились на пороге. Все и языки поприкусывали. – Мы по приказу Его Величества Императора! – объявил один из них. – Ищем предателя, сбежавшего со дворца! Не видели такого? – и показали бумагу, на которой изображен парнишка, мирно спящий в комнате неподалеку. Один в один, словно рисовал какой-то искусный художник. Правда волос покороче и лицо попухлее. – Шрам у него еще на ладони, – уточнил стражник. Тут и хозяйка таверны появилась, принялась обхаживать всячески, выпить предлагать и незаметно мешочки с деньгами совать, чтобы осмотрели все, но не разносили в щепки. Мальчонку не узнала. Стража поулыбалась хитро и прошлась надменным взглядом по присутствующим. Позаглядывали на кухню, в погребок, а затем попросили показать комнаты. Муж забеспокоился и заметно напрягся. Сощурил глаза и припал губами к плоской чаше, потягивая вино, как ни в чем не бывало. Однако волноваться не стоило. Женщина чересчур суетлива. Она уже спрятала их юного спутника за стопкой футонов, нарушив его сон, и наложила сверху одеял. Он тоненький как тростника, забился в угол и не заметно, что там кто-то есть, а сама за небольшой столик уселась, читать свитки при свете свечи. Стража заглянула в небольшую комнату, не нашла кого нужно, и к следующей пошла. А хозяйка во внутрь и не заглядывала. Сказала лишь, что братья на ночь остановились, что к лекарю идут и все. – Испугался? – первое, что спросила женщина, откопав мальчонку. Тот трясся словно лист на ветру. Конечно испугался. Если его найдут, то сразу же лишат жизни, без разбирательства, а перед этим до смерти замучают. Страшно... Слезы снова хлынули из глаз, и он тихо заплакал, стыдясь этого. Женщина протянула какую-то настойку, сказав, что она поможет успокоиться и уснуть. И она действительно помогла. Все печали выветрились из головы, веки потяжелели и унесли мальчонку в Царствие Грез раньше, чем он успел закрыть глаза. Через пару часов пришел мужчина и, тяжело вздохнув, опустился рядом со спящим парнишкой. – Было бы проще, если бы мы могли спрятать его в короб, – улыбнулся он. – Этот ребенок делает тебя слишком мягкотелым, Намджун. – строго проговорила женщина, продолжая писать какое-то письмо лохматой кистью. – Не забывай кто ты и какова твоя цель. Мужчина вздохнул, продолжая мягко улыбаться и осторожно очертил пальцами заостренные от последних трех недель тяжёлой жизни скулы спящего. – Не будь так строга к нему, Мэй. Он не виноват в том, что смог сделать то, чего не смогли наши агенты. – Мне плевать. – поставив финальную точку в написанном, она еще раз пробежалась глазами по письму и аккуратно сложила его. – Наша задача – доставить его живым туда, где Королева и ее псы не смогут добраться до него. – Приоткрыв дверцу, она тихо свистнула несколько раз и через секунду на порог приземлился коршун. Привязав к лапке послание, она вновь тихо свистнула, и птица взмахнула крыльями и пропала в ночной мгле. – Генерал рассчитывает на нас, военачальник Ким Намджун. Мужчина лишь вздохнул, покачав головой. – Вэй Мэй, забудь об этом. Мы с тобой всего лишь предатели, которых и в живых уже нет…

***

Мальчишка спал долго и разбудить его не предоставлялось возможным вплоть до позднего утра. – Ты снова дала ему настойку? – такое бывало крайне редко, но Намджун не в приподнятом настроении, не улыбался, а был таким же серьезным и холодным как Вэй Мэй. Вернее, даже не так, мальчишка еще ни разу не видел его в таком состоянии, потому сонно хлопал глазами, став невольным свидетелем быстро вспыхнувшей и так же быстро погаснувшей ссоры. – Она безвредна, – все, что сказала женщина в свое оправдание. По всей видимости напряжение было и из-за предстоящего открытого побега. Ночью воины перенесли оружие, которое хранили у одного умельца и спрятали его в повозку, надежно притрушивая сеном, на случай непредвиденных обстоятельств. Следовало накормить мальца и выдвигаться. Пока мужчина заигрывал с хозяйкой таверны, рассказывая, как рано утром они все же сумели попасть к лекарю и что он выписал какие-то лечебные травы, которые обязаны были помочь его младшему брату при условии того, что он будет пить их до конца жизни, Мэй, пользуясь немногочисленным богатством из женского сундучка (косметикой), превращала лицо парнишки в совершенно неприметного замарашку и болезненного подростка, не привлекающий к себе абсолютно никакого внимания. – Посмотри на меня, – приказала женщина, подцепляя пальцами острый подбородок, – Если стражники будут задавать вопросы, запомни, что ты Ви-Ви из провинции. Ты уличный артист и приехал с братьями на Рынок, понял? Как же тут не поймешь? Каждое утро и одни и те же фразы. Мальчишка качнул головой, опуская глаза в пол. Новое имя, новая жизнь, новое значение и теперь уже и задача. Все новое и об этом новом он не просил никогда. О смерти – постоянно, о жизни – возможно, но никак не о новой жизни. – Я больше никогда не смогу быть собой? – боязно подаёт голос паренек, крепче сжимая кулаки. Мэй нарочно путает его волосы, создавая беспорядок и, кажется, нарочно тянет, выдирая целыми клочьями. – «Собой» – это кем? – незаинтересованно бросила она, не отвлекаясь от занятия. – Шлюхой Императора, подтирающей ему зад? – неприятно. Да, он долгое время служил во дворце, но Императора не обслуживал и не собирался вовсе. Он крепче закусил губу, чтобы не разрыдаться, и сделал глубокий вдох, но нос уже наполнился влагой. – Опять вздумал сопли тягать? – женщина начинала злиться. – Нет, – качнул головой мальчишка, бойко вытирая ладонями глаза и втягивая в себя влагу. – Тут воняет так, что глаза выедает. Мэй посчитала разговор закрытым, жестом указав на дверь. Опустив голову как можно ниже, паренек, в широких для него мужских лохмотьях, поплелся на выход, а женщина подняла один из коробов, в которой находился реквизит для уличных выступлений и бросила напоследок: – Выкинь свои омежьи повадки. Ты – мужчина, так что будь добр, подражай мне или Намджуну. Он кивнул и взяв небольшой, совсем легкий узелок с вещами, поплелся следом за женщиной, несущей в руках большой короб.

***

Хозяйка таверны трещеткой зудела над душой, не позволяя есть в тишине. Намджун поддерживал с ней беседу. Ви-Ви застенчиво и односложно отвечал на ее вопросы и благодарил Богов за то, что послали ему таких братьев. Мэй хоть и злилась безумно, но все так же продолжала подражать мужчине и, кажется, даже завладела сердцем хозяйки. От ее внимания спасли другие постояльцы, желающие перекусить перед уходом из Столицы или, наоборот, те, кто, наконец, вернулся домой. Столицу решили покидать в полдень, когда стража не так тщательно досматривает, а наплыв людей колоссальный. Мужчина приготовил повозку и был послан за какими-то лечебными травами, которые могут понадобиться в дороге. Встретиться договорились уже на пути к вратам. В очереди. Найти нужные травы оказалось той еще задачей. Пришлось бежать на другой конец Столицы, чтобы купить их у мудрого старца. По возвращению он обнаружил, что повозка с его спутниками прошла уже большую часть пути и столпотворения, умело избегая внимания стражников, только вот Мэй все решила сделать по-своему и нарочно отослала Намджуна на какое-то время подальше. Мальчишка лежал на повозке и, кажется, спал, только обеспокоенно: тяжело дышал и словно корчился от боли. Его лоб и виски вспотели, а лицо превратилось в одну искаженную гримасу живого покойника. Весь бледный, а губы высохли и потрескались. Мужчина испугался. Мэй с детства знала много трав и умела сделать настойки, потрясающие ум и здравый смысл, но это уже чересчур. Он взобрался на повозку, чем и привлек внимание спутницы. – Нашел травы? Намджун крепче стиснул зубы и посмотрел на женщину с горящими от гнева глазами, бросая в нее небольшой мешочек. Она ловко перехватила его в воздухе и взглянула вперед. Перед ними еще три повозки. Люди, идущие пешком проходят по другой очереди. – Возьми поводья, – приказала она и, когда мужчина менялся с ней местами, тихо оповестила, что легенда та же. Когда их повозка подъехала к стражникам, Мэй сидела на коленях, держа на них голову мальчишки, по-мужски заботливо водила по волосам, прикрывая ими шрам, чтобы не вызвать лишних вопросов, и держала за левую руку, где под грязными бинтами скрывался еще один. Начался досмотр. Всех попросили выйти из повозки. Намджун спрыгнул со своего места, а вот Мэй пока аккуратно переложила голову Ви-Ви, пока слезла… – Что с ним? – бросил стражник, кивая на оставшегося в повозке пассажира. – Почему не выходит? – Он присмерти, господин, – отозвалась Мэй, стягивая льняное покрывало и оголяя ногу «брата». – Мы уличные артисты. Брат упал и вот... Признаться, даже Намджун, зная, что все, что он сейчас видит искусная иллюзия, поставил под сомнения этот факт. Начиная от середины голени и, наверное, до колена на ноге парнишки зияла страшная разорванная рана, кое-как соединенная тугой нитью. Из нее сочилась кровь, да и внутри виднелась черная плоть. Эта чернота распространялась и на здоровые ткани. Даже запах, который источала эта плоть, говорил о правдоподобности. – Лекарь сказал, что в рану попала инфекция, – продолжала Мэй. – Так почему бы не оттяпать ногу? – предложил стражник, схватившись за рукоять своего меча, наверное, действительно намереваясь помочь. – Нельзя, господин, – вмешался Намджун. – Наш брат с рождение болен странной хворью. Лекарь сказал, что он все равно не жилец. Хоть с ногой, хоть без. Потому мы и спешим домой, чтобы умер он в родных стенах, и чтобы отец успел проститься с ним. Стражник нахмурился, а Мэй незаметно всунула ему мешочек с монетами. – Отец должен быть горд, что у него есть такие сыны, – заявил стражник. – Проверьте быстро этих бедолаг и пропустите! Несколько рядовых стражников, не вглядываясь, оглядели повозку, заглянули в ящики, не копошась в них, под телегу и все же подошли к мальчишке с распознавательной бумагой, сравнить, похож ли он на предателя, из-за которого все на ушах стоят, или нет. – Похож? – хмыкнул Намджун, незаметно паникуя. Уж что-то задерживался на сравнении этот стражник. Рука невольно стала тянуться к ножу за поясом. Стражник нахмурился, еще раз пробежался глазами по бумаге, а затем по мальцу, после снова по бумаге и наконец свернул ее пополам. – Ни капельки! – заявил он и махнул рукой. – Пропускайте! Передав три печати по которым их якобы впустили в Столицу на момент Рынка, мужчина лязгнул поводьями и приказал лошади вновь начать свой путь. Прохлада огромных каменных ворот приятно облизнула кожу, а затем вновь сменилась палящим летним солнцем. Ворота Столицы оказались позади. Не разговаривали до тех пор, пока эти ворота не стали словно игрушечными, но отчетливо различимы вдалеке. Тогда-то женщина достала из мешочка с травами, какой-то корешок, откусила от него немножко, пережевала и получившуюся кашу впихнула в рот мальчишки, запрокидывая его голову назад, чтобы проглотил все, пусть и в бессознательном состоянии. – Эти травы безвредны, – бесцветно заверила Мэй, словив неодобрительный взгляд Намджуна. – В большом количестве и безвредные травы могут быть опасными, – скупо изрек мужчина, устремив свой взгляд на дорогу. Через несколько минут юноша перестал метаться по сену и бредить, продолжая спать спокойно. – Он скоро очнется, – оповестила Мэй, и, оставив его одного, перелезла через ограду, присаживаясь рядом с Намджуном. – Что ты сделала с его ногой? – этот вопрос не давал покоя. Женщина улыбнулась. Свиная кожа и протухшее мясо коровы. Она нашла это, когда пыталась раздобыть повозку, и идея сама пришла в голову. До последнего не была уверена в том, что этот ребенок сможет пройти спокойно врата, поэтому решила перестраховаться. Почему утаила это от спутника? Намджун бы не одобрил, ведь для этого юнца вновь следовало напоить травами. Когда мальчонка уснул под действием ее настойки, она приклеила смолой кожу свиньи и порвала ее тупым ножом. В получившийся карман напихала протухшего и где-то даже гнилого мяса, куриный киль, чтобы видна была белесая кость и налила свежей крови, а потом заштопала на скорую руку. Следом красками и травами превратила все в правдоподобный изъян, что даже Намджун повелся. Это слишком хитро. Да что говорить о нем, когда очнувшийся ото сна Ви-Ви, пока еще потерянный в ощущениях, взглянул на сияющее чистое небо, на котором ни облачка, полез к безумно чешущейся ноге и нащупал что-то ужасное. Сердце пустилось в пляс, а приятное сонное марево сняло как рукой. Глаза распахнулись настолько широко, насколько это вообще возможно. Облокотившись вначале на локоть одной из рук, он откинул льняное покрывало в сторону и увидел то, что увидел – разодранную ногу. Что с ним произошло пока он спал? И как он вообще уснул? И где он находится? Неизвестность подкинула дровишек в костер паники. Мальчишка часто-часто задышал и сел. Слезы брызнули из глаз, а сказать что-то или даже элементарно закричать не давал ком в горле. Его лицо исказилось в непонятной гримасе, а руки хаотично стали летать над раной, не зная, как к ней теперь прикоснуться и как себе помочь. Странно, но кроме зуда он не ощущал ничего, но сейчас это не сильно заботило. Тихой его возня, а уж тем более шумное дыхание, не было, да и чуткий слух спутников не позволил бы остаться этому незамеченным. Мужчина среагировал первым, бросив поводья женщине и ловко перемахнув через ограду. – Тэхён, успокойся! – тихим полушепотом просил он, ни в коем случае нельзя кричать. Они еще недостаточно далеко. Это может привлечь лишнее внимание. – Тэхён, посмотри на меня, – просил он, хватая того за щеки и продолжая говорить, глядя в затопленные глаза. – Это не по-настоящему! Это сделала Мэй! Оно даже не болит. – придерживая в этот момент лицо уже одной рукой, Намджун аккуратно подцепил пальцами свиную кожу, слегка подрывая застывшую смолу, а затем резко содрал весь муляж, аккуратно гладя по ноге и убирая остатки гнили. – Посмотри теперь. С ней все хорошо. И парнишка, тихо всхлипнув, боязно опустил глаза вниз, обнаружив, что это действительно так. Дышать стало легче, только вот лучше ли от этого? Запах ударил в нос и взбаламутил желудок. Тэхён только и успел, что резко податься в противоположную сторону от Намджуна и выпустить наружу все содержимое желудка. Мэй тяжело вздохнула и недовольно уставилась вперед, натягивая поводья и останавливая лошадь.