Проклятое дитя

Пламя погребального костра уже давно не навеивает тоску и слезы, не вызывает жалость к усопшему. Сколько их уже было… А сколько будет… Пламя погребального костра вызывает добрую зависть вот уже лет пятьдесят так точно. Он прожил достаточно. Намного больше, чем ему было отведено и это, наверное, его наказание – уйти последним. Он глубоко стар. Немощен. Уважаем. Его почитают как варвары, так и имперцы и самое обидное в этом всем то, что, скорее всего, никто уже из ныне живущих не помнит, а некоторые даже и не знают, что было такое разделение когда-то не так уж и давно. Император Юнги хорошо постарался над этим, а его сын – Император Чи – надежно закрепил. Империя уже не та, которой была раньше, совсем не та. В ней сплелись два разных народа, создав что-то воистину новое и прекрасное, и как бы ему сейчас хотелось, чтобы те, кто боролся за это светлое будущее взглянули на него хотя бы одним глазком. Хотя… Кто знает, может, они и наблюдают за всем из Мира Духов, достойные теперь называться Предками? – Как жаль, дядя, что мы видимся с вами только при таких обстоятельствах, – почтенно склоняет голову нынешний молодой Император Джиюн – правнук Юнги, что тоже несколько восхищает. – Точно не хотите остаться во дворце? Вы ведь не чужой человек. – Признайтесь, Ваше Высочество, – хрипит старенький седовласый омега, опираясь на резную трость и сильно горбясь – земля тянет его к себе. – Что вам всегда нравятся мои истории о ваших предках. – и улыбается по-доброму, натягивая сети морщин испещеривших некогда прекрасное лицо. – Вы, как всегда, проницательны, дядя, – улыбается молодой мужчина с озорными кудрями волос, передавшихся ему определенно от тех, кто некогда назывался варварами. – Путь на Юг не близкий, вы уверены, что не хотите остаться? – Мне осталось совсем немного, Ваше Высочество, – умиротворенно отзывается старичок. – Хочу закончить свой путь дома. – Не говорите так. – хмурится мужчина, а омега усмехается, находя его сейчас невероятно похожим на одного варварского вождя, чье имя было созвучно с порывом ветра. – Все мы там будем, – кивает поучительно старец и, принимая помощь своей прислужницы, забирается в подогнанный экипаж. Совсем недавно он наблюдал, как горит тело юнгиевого внука, как развеивается его прах над Столицей, как тоскует его сын и супруга. И сколько раз он уже видел это… Сам был этим тоскующим сыном, убитым горем супругом. Он похоронил всех: родителей, мужа, детей, внуков, брата, сестру, их детей и внуков, друзей и близких... Уже не осталось никого… Совсем. И чем дальше уносилось поколение, тем больше был между ними разрыв и появлялось ощущение, что это не прямое продолжение его рода, а совершенно чужие люди. Мими была последней – она умерла порядком тридцати лет назад, а он… все никак. Наверное, долголетние – его кара за все ошибки, которые они совершали, пока еще большинство были живы. Боги, как же он устал…

***

Смерть Джина резко изменила все. – Дядя! – обеспокоенно воскликнула взрослая женщина, скорее подбегая к экипажу и с другой стороны от прислужницы помогая спуститься пожилому омеге с последних ступеней экипажа. – Мы уже переживать начали! Что-то произошло в пути? Почему вы задержались? Омега усмехается и беспечно отмахивается. – Мы заехали взглянуть на Обелиск, – учтиво поясняет прислужница. Женщина понимающе замычала. Обелиск… Юнги велел поставить большой, высокий камень и выбить на нем имена тех, кто непосредственно пострадал от рук Королевы, кто боролся против нее и добился успеха, чтобы оставить их имена для потомков. Забавно, ведь, наверное, это единственное место, где разом высечены все жители опустевшего Логова. Он скучает, по каждому из них… Смерть Джина действительно изменила все. Она изменила всех. Некоторых до неузнаваемости. И тогда никто из них не знал, чем по итогу все обернется: – Папа, прошу, не уходи! – на коленях умоляет Юнги, вцепившись в траурные одеяния родителя и плача навзрыд. – Не оставляй меня здесь одного! Ты нужен мне! Тэхён надменно взглянул сверху вниз на сына, не испытывая к нему больше тех теплых чувств, которые испытывал раньше. Смерть Джина что-то оборвала в нем, наверное, ту невидимую нить, которая объединяла его с ребенком. Сожгла все чувства к нему в погребальном костре. – Ты разве не этого добивался? – равнодушным холодом не щадит родитель. – Теперь ты – Император, Юнги. Так правь. Не посрами его честь. И это были последние слова, сказанные Тэхёном сыну перед его уходом. Все тогда думали, что он образумится, вернется к нему, ведь как? Как Тэхён может отвернуться от Юнги? От своего котенка? Своего маленького мальчика? Вот так. Как-то. Он оставил его одного с этим горем, обвиненным в том, что именно из-за него погиб Джин. Он убил своего отца, его решение. А собственные мысли закопали еще глубже, напомнив, что это не первая смерть, случившаяся по его вине – несколько лет назад его решение убило третьего ребенка родителей. Юнги вопил ночами, сходил с ума, звал родителей, видел образы мертвых. Лекари разводили руками, не зная, чем ему еще помочь, а Джунки, кажется, медленно сходил с ума вместе с ним. Ночами – истерики, утром – бледность и вялость, важные решения и заседания, бесконечные встречи, чтобы ночью все началось сначала. Он полностью поменял Министров и Советников, сослав всех на пенсию, а те, которые начали возмущаться, были казнены. Он не мешкал, когда появлялись сомнения насчет кого-то – не доверял никому. Ожесточился. Обезумел. А Тэхён просто исчез, заставив всех поволноваться. Гук почти был уверен в том, что брат покончил с собой и теперь они ни за что не найдут его тело. Смерть Джина джебидовому сердцу лучше не сделала, а если бы тот узнал, что умер и сын… Но Тэхён появился одним из теплых весенних вечеров в Логове спустя десять месяцев после смерти мужа, не похожий на себя: тихий, спокойный, рассудительный, холодный. От него не веяло ни жизнью, ни болью, ни радостью, ни печалью. Он просто был – бездушная оболочка. Улыбался, разговаривал, рассказывал, но это все было не то, не по-настоящему. На бесконечные вопросы, где же омега пропадал столько времени, тот ответил просто: путешествовал. И это было действительно так. Покинув дворец без ничего, лишь с парой ножей, кольцом на пальце, подвеской на шее и урной с прахом возлюбленного в котомке, он решил, что покажет Джину, расскажет, через что он прошел, ведь когда-то мужчина насмешливо пообещал, что они сделают подобный марш-бросок от Столицы в Логово. Вместе. Со стороны Тэхёна было слишком беспечно не взять ни денег, ни каких-либо вещей, кроме тех, которые были на нем, и, если бы Ханзо не следовал за ним незримой тенью, омегу, наверное, разодрали бы дикие звери в первую ночь этого долгого пути. Память подводила, какие-то моменты стерлись и отказывались вспоминаться, когда Тэхён просто шел вперед и говорил в пустоту, обращаясь не к Ханзо, который твердо сказал, что будет следовать за ним до тех пор, пока сердце не перестанет биться, а к Джину, но спутник учтиво напоминал о некоторых моментах. Как оказалось, он и сам приложил руку к тому, чтобы ищейки Королевы как можно дольше плутали ложными следами. В этот раз он сделал тоже самое. Тэхёну ни за что бы не удалось оставаться на виду, но в то же время скрытым ото всех так долго. Никого не хотелось видеть. Не хотелось, чтобы ему и Джину помешали, как это делали тысячи раз до этого. Теперь настало их время, и никто не смеет им мешать. Именно поэтому так долго от него не было вестей. Чимин подошел к нему поздней ночью, неуверенно кивнув Ханзо (это была их первая встреча, после той судьбоносной, когда омега впервые выбрался за пределы Логова). Тэхён молча ронял слезы, развеивая прах мужа с обрыва Логова. – Когда я умру, – первый заговорил он, – сделаешь для меня тоже самое? Чимин вздрогнул, испугавшись. – Что ты задумал? Тэхён отер рукавом влажные щеки и взглянул на мрачный горизонт. – Ничего. Совсем ничего… И это правда. Он не собирался оставаться ни в Логове, ни во дворце – и там, и там ему оказалось нечем дышать. Но это лишь половина правды. Его дети… Один навеки был прикован к проклятым стенам, другая – маленькому оплоту тихой жизни. Тэхён не хотел видеть никого из них. Они оба предали его: Мими знала, как Юнги обойдется со своим отцом, и не сделала ничего, не предотвратила это. Она виновна в смерти Джина также, как и сын. Потому, узнав, что дочь, Ярин и Гук сейчас в западных деревнях, совсем не удивился. Даже когда Джебид, задыхаясь, с опаской признался, что внучка объявила сбор, как Верховная Хэварэ. Тэхёну было абсолютно наплевать. Пусть делают, что хотят. Боги видят – он не хотел для них такой жизни. Когда-то он искренне любил их. Хосок постарел за те несколько лет, которые они не виделись и дело здесь не во внешности. Его здоровье оставляет желать лучшего. Он практически не ходит – ему не хватает сил, чтобы элементарно пересечь двор, а сделав всего пару шагов, начинает задыхаться. Задыхается он и когда говорит много и долго, даже если просто сидит или лежит. Его руки настолько ослабли, что не всегда могут удержать ложку, не говоря уже о любимых топорах или мече. За ним ухаживает Чимин, и Тэхён искренне восхищен другом, ведь помимо этого у него есть еще и свои дети, которые заметно подросли. Рэм все также подражает своему отцу, говорит, как он, смотрит, хмурится. Старается поучать всех и каждого, особенно братьев. Теперь он вместе с Сокчолем (младшим сыном Намджуна) заводила местных детишек, которых осталось совсем немного, как и семей. После свержения Королевы многие из них покинули Логово и перебрались в города или варварские поселения, остались лишь единицы. Даже Линь со своими детьми и мужем перебралась в варварское поселение в Южной Столице, а Гук все еще боится показать супруга и детей миру. Хо каким был тихим и милым ребенком, таким и остался. Молчит много, смотрит пристально, внимательно слушает, задает вопросы, а после делает чересчур умные умозаключения, поражая Тэхёна до глубины души и практически всегда смотрит на Рэма, будто спрашивая у него правильно он говорит и делает и, получая одобрительные жесты от брата, понятные только им, улыбается счастливо и ведет себя уже более уверенно. А вот на Джэя и Кэя управы нет никакой! Первый слишком балованный, непоседливый, он везде, а второй – полная противоположность – спокойный, немного ленивый, в меру послушный, но, когда эти два сорванца хотя бы на минуту остаются без чуткого папиного присмотра – быть беде. Вот буквально перед Тэхёновым приходом добрались до склянок с настойками и «сварили эликсир», который поможет дедушке выздороветь. Помыслы добрые, но Чимин безгранично рад, что близнецы не успели напоить своим варевом Джебида, а вот в прошлый раз они сделали из ступеней горку и хотели заставить его кататься вместе с ними. Варвар слишком мягок с внуками и даже согласился, а вот у Чимина чуть сердце не остановилось. Хвала Богам и Духам все обошлось. Тэхён смеялся громко и заразительно, зализывая назад отросшие волосы, вспоминал что-то из прошлого и в этот момент был по-настоящему счастлив, а оставшись наедине с Ханзо, переступив порог своего дома расплакался словно малое дитя. Ничего не поменялось, все оставалось таким же. Небольшой стол в столовой, который для четверых был немного маловат, но места им всегда было предостаточно, спальни, убранные так, будто их обладатели только-только покинули это место. Ткани, одежда, обувь, книги, свитки, игрушки, предметы, которыми они часто пользовались застыли во времени. Тэхёну казалось, что он ощущает запахи тех, кто жил здесь. Чего-то родного, теплого, любимого, далекого. – Ханзо, ты умеешь писать? – всхлипнул Тэхён, проводя пальцами по рабочему столу и очерчивая подушечками чернильные пятна, оставшиеся навечно. – Да, Господин, – негромко отозвался воин. Тэхён не смог пробыть и суток в Логове. Ушел с рассветом так и не с кем не попрощавшись, разминувшись с Намджуном на каких-то пару часов. Мужчина, услышав от сына, что Тэхён жив, уж было хотел ринуться за ним, но Чимин не позволил. У папы все равно не вышло бы его догнать – Тэхён не хочет, чтобы его догоняли, оказывали помощь, возвращали к жизни. А через несколько дней Чимин с Намджуном выдвинулись в Столицу сразу же после того, как омега зачитал письмо, присланное братом. Спасать нужно не Тэхёна, а Юнги – вот кому действительно нужна помощь. Гук был вне себя, впервые за долгое время поругавшись с Намджуном за его самовольство, а после еще и с Чимином. Супруг не опустил глаза, не расплакался, как делал это по юности, когда возлюбленным обращался с ним подобным образом – обижал словом. Чимин уже давно не тот, он дал вождю отпор, ткнул его своим очаровательным крохотным пальчиком в плечо, и сказал, что устал отсиживаться в Логове. А после вздохнул обреченно и обнял, крепче прижимаясь к груди и прося не волноваться так о нем, что им всем давно пора было выбраться из Логова. Варвар противился не долго, но обратно на запад не отправится, остался с супругом, его отцом, и личным отрядом воинов. На хмуром и осунувшемся лице Юнги впервые появилась улыбка, когда в рабочий кабинет, не взирая на протесты слуг, бестактно ворвался Чимин. – Ваше Высочество! – упал на колени евнух, готовый просить за свою жизнь. – Все в порядке, – отмахнулся Император, неуклюже поднимаясь на слабых ногах, чтобы в следующее мгновение, оказаться в крепких объятиях. – Дядя Чи, ты откуда здесь? – Приехал к тебе отдохнуть. – скрывая взволнованность и испуг в голосе изрек омега. – Так что надеюсь на радушный прием! За прошедший год после смерти отца многие наведывались, выражали соболезнования и поддержку. Даже Массан прислал послов с длинным письмом, которое больше было адресовано Тэхёну и новому правителю полагалась лишь одна строчка с поздравлениями и приписка о том, что Джафар передает привет. Не гостили только дядя Чи, дед и Мими с Ярин. Юнги не мог понять, почему сестра не приехала проводить отца в последний путь, почему не отвечает на его бесконечные письма, почему просто исчезла. Он узнает об успехах и действиях младшей по редким письмам Ярин, которая сопровождает ее всегда и везде и от этого… обидно. Что с ними случилось? Они ведь были близки, но после юнгиевого ухода из Логова сестра отдалилась. Неужто это все потому, что омега действительно виноват и в смерти отца, и в не родившемся ребенке родителей? Чимину хватило недели, чтобы Император, жавшись к его груди глубокой ночью и тихо рыдая, выпалил все его опасения и переживания, все то, что терзает его душу и не дает покоя. И Джунки должно быть немного обидно, ведь он пытался сделать это целый год, не оставлял возлюбленного ни на секунду, из-за чего по дворцу уже начали гулять слухи, что между ними далеко не дружеские отношения, был его поддержкой и опорой, но сейчас ему радостно. Потому облегченный выдох следует сразу после мысли о том, что он правильно поступил, написав Чимину. Давно нужно было это сделать. – Ты молодец, сын, – ощутимо сжал плечо Намджун, заглядывая в глаза повзрослевшему ребенку. – Я горжусь тобой. В момент прощания Юнги грустно улыбался, но понимал, что у дяди в Логове остались дети, за которыми присматривает Окла, не просил остаться. Старший заверил, что непременно приедет еще и не один. За месяц Чимин сделал невозможное – вернул Юнги к жизни, забрал все, что его так долго мучало. И жизнь вновь заиграла в прежнем ключе. Почти прежнем. Намджун отошел от дел, перестав скитаться по Империи с дипломатическими миссиями и осел в Логове вместе с супругой, детьми и внуками. Вместо него место занял Гук, долго противясь, ведь это означало, что он будет часто в разъездах и вряд ли сможет долго быть с супругом и детьми. В этот же год варвары Южной части Империи познакомились с Норджэ и четырьмя сорванцами. Джэй и Кэй и тогда отличились, заставив Чимина безбожно покраснеть и испытать искренний стыд, – мальчишки всего-то хотели посмотреть на животных, открыли загоны, а после бегали и пугали их с другими детишками. Даже сейчас он помнит, как горланили куры, убегая от толпы. У Юнги во дворце тоже дела шли своим чередом. Несколько раз его порывались убить, но более Джунки не медлил, не ошибался так, как с его отцом. Был все время на чеку. На пятом покушении, которое состоялось прямо во время заседания, Император вздохнул тяжело, взглянув на мертвое, обезглавленное тело наемника и скучающе нахмурился. – Зачем мне Министры, когда они пытаются меня убить? – обратился он к Джунки устало и армия этих самых Министров упали в его ноги, взмолившись о помиловании и загорланив о том, что никто из них не виноват. – Кто из них, дядя? Гук хмуро окинул зал быстрым взглядом. – Скоро узнаю, – честно признался он. – Будь внимательным, Джунки, – и покинул зал. Вскоре оказалось, что Министры и не виноваты вовсе, помимо них есть еще много людей, которые верны Королеве даже после ее смерти, которые желают зла молодому правителю. Но Юнги некогда было думать о такой мелочи, как собственная жизнь, беспечно вверив ее в руки Джунки, пока сам решал дела куда более важные: введение новых реформ обещало лет через двадцать-тридцать навсегда объединить варваров и имперцев в один народ, поднять экономику Империи к прежнему уровню после упадка, а после и вовсе возвысить ее на новый, появится больше возможностей и маневров для их многочисленной армии. Но пока все чаще и чаще встречаются недовольные, поднимаются небольшие бунты, которые гасит Гук, элита беснуется, ведь вместе с этим снизились и налоги на землю и хозяйство, которое им платил обычный люд. У Юнги голова взрывается от всего, что сейчас происходит, от повышенного внимания на некоторые области, но, похоже, пока он уделял время одному, упустил другое – самое главное. – Давай поженимся? – перебирая длинные омежьи пряди, наматывая их на свои пальцы, тихо предлагает Джунки. Юнги, сонный и утомленный после жаркой ночи, чувственно жмется к оголенному боку возлюбленного и мягко выводит маленькие узоры по его крепкой, обнаженной груди. – Чего это ты вдруг? – прозвучало с теплой улыбкой и тихим, кокетливым смешком. Только вот Джунки не смешно, он переполнен серьезностью и своими темными мыслями, которые не первый год раздирают голову. Он перехватывает Императора за запястье, переворачивает, укладывая на спину несколько грубо, и крепче прижимая к постели. – Да или нет? – глаза в глаза, без намека на шутку или озорство. Юнги тушуется, теряя сонливость и послевкусие спокойного счастья. Сердце гулко стучит под ребрами, а в теле появляется дрожь. – Джун-и, – испуганно лепечет он, заглядывая в глаза. – Ответ, Юнги, – напирает возлюбленный, крепче стискивая тонкое запястье в своих цепких пальцах. Его крепкое тело напряжено, взгляд почерневший, а в глазах явно плещется злоба. Джунки устал терпеть все это. Устал прятать свои мысли и чувства. – Джафару через год двадцать. И ты действительно согласишься стать его? У Юнги брови надламываются, глаза становятся больше, а взгляд – уязвимее. – Да что на тебя нашло? – искренне не понимает омега. – Я ведь только твой, – а голос тихий, запуганный. – Джафар… – запинается. – Мы ведь с тобой обсуждали это… Джунки невесело усмехается. – Серьезно, Юнги? – в неверии переспрашивает он. – Ты настолько не уважаешь меня и мои чувства, раз хочешь, чтобы я до конца жизни был твоим любовником? Прятался ото всех, даже от родителей? Скрывал свои чувства к тебе? – зло выпаливает он глаза в глаза. Юнги молчит, не зная, что сказать. Нет, он, конечно же этого не хочет, но разве у них есть иной выбор? – Ты хоть раз подумал о том, каково мне? – с толикой обиды. – Это раньше было весело встречаться тайком, водить всех за нос… – Джунки замолкает на пару секунд, отводит взгляд в сторону, а после все с той же раздраженной злобой продолжает. – Что ты будешь делать, когда придет пора обзавестись наследником? Об этом ты не подумал? – Он будет от тебя, – не секунды не раздумывая, пугливо тянет омега. Юнги как-то думал об этом и не так давно, хотел предложить Джунки зачать первенца сразу после его свадьбы, ведь все чаще и чаще на выездных встречах он засматривается на детей и мечтает, что еще чуть-чуть и он будет нянчить уже своих. – Хочешь от меня детей? Ты? – встречает такое откровение надменно, со смешком. Юнги не понимает, что сказал не так, что вызвало у молодого мужчины такую реакцию и почему тот с еще большей силой сжал его запястье, будто грозясь его вот-вот сломать. Больно, но омега стыдливо вжимает голову в плечи и закусывает губы, не говоря ничего, когда Джунки приближается к его лицу почти вплотную. Так, что слова опаляют губы. – Не обманывайся, Юнги. Если бы хотел, они бы уже были. – Я не понимаю. – честно признается омега, поворачивает голову, отводит взгляд, но его грубо хватают за подбородок и резко возвращают обратно. – Ты делаешь мне больно, – совсем тихо, напрягаясь и вжимаясь в подушки мямлит Юнги, но умалчивает о том, что Джунки его сейчас еще и пугает. Все эти грубости хороши в постели, когда они забавляются, чувствуя друг друга. Тогда они приносят удовольствие, но сейчас нагоняют страх. Это было впервые, когда Джунки обращался с ним подобным образом, впервые, когда позволял своему гневу взять верх над его действиями и позволить себе как-то навредить омеге. – Все ты понимаешь. – он не убирает рук, не уменьшает хватки, лишь рычит сквозь зубы, будто обезумевший зверь. – Я думал, что поступаю подло с тобой, раз хочу, чтобы ты забеременел до свадьбы и расторг помолвку, но ты, Юнги… – он качает головой, а после резко одергивает руки и отстраняется, а омеге хочется, чтобы тот вернулся обратно, снова делал ему больно, ведь появившееся расстояние и холод ни к чему хорошему не приведут. – Два года Юнги. – в голосе сталь, о которую Юнги режется осознавать суть слов и происходящего. – Целых два года и ничего. Лекарь смотрел тебя недавно и сказал, что ты здоров… Он не договаривает, но Император вздрагивает, прекрасно понимая, к чему клонит возлюбленный, и это совсем не так! Юнги не принимал никаких трав после ночей с ним, не делал ничего, чтобы предотвратить беременность и он, наверное, все же болен, лекарь не заметил чего-то, чего-то не знает. Он подается вперёд, хватаясь за руку возлюбленного и отчаянно трясет головой. – Нет, Джун-и, это не то… – Перестань, Юнги, – одергивает руку парень, – твои попытки жалки. Жалки они сейчас, когда Юнги отчаянно ползет через большую постель, путаясь в одеялах и тканях, боясь не успеть остановить Джунки, который поднялся с постели и накинул на себя сброшенную в порыве страсти рубаху. – Стой! – вновь хватается за руку. – Подожди! – за ткань рубахи. – Джун-и. Давай… Парень перехватывает его руки, берет их нежно и аккуратно, бережно отцепляя от себя, и заглядывает глаза с привычной нежностью, чтобы сказать непривычные и болезненные слова. – Хватит, Юнги. – этим голосом он обычно говорит о любви. – Это уже слишком. Нам… – запинается, кажется, сам не верит в происходящее и собственные слова, – нужен перерыв. Юнги, так и не встав с постели, а стоя как есть, обнаженным, на ней коленями, оседает назад. Ощущения, странные. Будто до этого он висел на невидимых нитях, которые держали его, а сейчас они порвались и его бренное тело упало на пол и изуродовалось трещинами. В голове пусто, там нет ни одной мысли, но выражение лица отображает внутреннее неверие и боль из глубин души. Он просто смотрит на одевающегося Джунки, а мир вокруг будто замер, перестал существовать. – Ч-что? К-какой перерыв? – запоздало отзывается Император и нервно тянет уголок губ в сторону в кривой, истерической улыбке. – Не шути так, Джун-и. Это же не какое-то там заседание. – Я ухожу. – обрывает его родной, но такой холодный голос, а после закрепляет не менее холодный взгляд. Юнги ёжится от него, неловко и сломлено обнимает себя в защищающемся жесте за трясущиеся плечи и размыкает дрогнувшие губы. – Ты… что? – давит из себя, заставляет говорить. – Ты… Ты бросаешь меня? – не верит. – Ты… у тебя кто-то появился? Ты… ты больше не… Он честно пытается найти этому всему какое-то свое оправдание, понять, что же произошло, что могло случиться, когда у Джунки появились сомнения. Это ведь не произошло в одночасье: сегодня любит, а завтра бросает. И буквально несколько часов назад они клялись друг другу в любви, сливались в одно целое, утопали в удовольствии, а теперь вот это? Нет-нет, так не бывает! – Знаешь, Юнги, – в его голосе проскальзывает обида, – уж кто-кто, а ты точно не должен подозревать меня в этом. Когда твой папа… Папа… Юнги все еще не может смириться с тем, что он отказался от него и Мими, что бросил их, обосновался где-то с Ханзо, не посылает вестей, не дает о себе знать. Может, его уже и вовсе нет в живых, что заставляет горько плакать ночами. Юнги не хватает его, не хватает разговоров с ним, его советов, сказок. Дядя Чи… Он в последнее время исправно выполняет его роль, и его визиты трепетны и долгожданны, но дядя Чи не папа, а Юнги нуждается именно в нем. – Вот именно! – восклицает омега, позволив злым слезам мочить щеки. – Ты же знаешь! Ты все знаешь! И бросаешь меня точно также, как и он? Здесь? Сейчас? Совсем одного? – слова льются бесконечным потоком. Ему и злостно, и больно, и обидно, и страшно. Хочется сделать все, чтобы Джунки остался, но, как на зло, умные идеи не посещают голову в такой момент, а эмоции верную службу не играют. – Ты разве забыл? Ты должен защищать меня! Ты обязан! Это приказ! Джунки злостно закусывает щеку изнутри и вскидывает бровь, поправляя ножны меча на поясе, а после собирает руки на груди и говорит совершенно спокойно. – Приказ? Обязан? То есть это ты мне говоришь перед уходом? И лишь сейчас Юнги понимает, что натворил. Ему бы в пору кричать о своих чувствах, о том, что не хочет отпускать, мог бы сказать, что угодно, но указал на долг, на предназначение, которое ему навязали взрослые. – Джун-и, я не… – осекается омега, пугаясь не на шутку, что своими такими словами испортил то хрупкое, что между ними осталось. – Я все понял, Юнги. – все в той же манере. – Нам не нужен перерыв. Юнги вскакивает с постели так быстро, как только может, не особо церемонясь даже для того, чтобы элементарно накинуть халат на хрупкие дрожащие плечи. Бежит следом нагой, цепляется за руки, просит не уходить, остаться, говорит, что любит, умоляет, едва ли не кричит, не беспокоясь о том, что неспящие слуги и редкая стража могут стать свидетелями такого его поведения. Ему наплевать на титул, статус и уважение, но он падает посреди коридора, когда родные губы говорят бесчеловечно: – Простите, Ваше Высочество, но больше я вам не подчиняюсь. И последнее, что делает, перед своим уходом, так это срывает огромную красную портьеру и укутывает в нее обнаженное тело. Юнги плачет долго, навзрыд, завывает, не двигаясь с места. Почти также, как выл папа над телом отца. И никто не подходит к нему, чтобы пожалеть, утихомирить, унять боль, потому что некому. В этом огромном дворце с кучей слуг, стражи и верноподданных, Юнги остался совсем один.

***

Когда-то давно в этих местах гудела маленькая деревушка, жители которой часто подавались в разбойники, которыми кишели здешние леса. Путникам редко, когда удавалось пройти мимо них незамеченными и нетронутыми, а теперь на этом месте нет никого, кроме диких зверей. Деревушка опустела еще во время войны на Востоке Империи и сейчас после нее осталась поросшая травой поляна и погребенный под почву фундамент домов. Старенький омега осторожно положил маленький букетик желтых полевых цветов на край дороги. Это обещание, данное когда-то давно, которое он безукоризненно исполняет всякий раз, когда мимоходом оказывается в здешних местах. Но даже он далек от идеала. На его памяти был всего один человек, который никогда не следовал против своих слов… – Казнить, – равнодушно осекает Император Юнги, отбрасывая в сторону насточертевший свиток. – Но, Ваше Высочество, – робко подает голос один из Министров и тушуется под тяжелым взглядом, – так ведь нельзя. Юнги криво натягивает уголок губ, отображая на лице насмешливый оскал. – Да ну, – выплевывает он, – тогда, может, вы, Министр Ю, расскажите нам, как можно? Министр падает на колени, принимаясь просить за свою жизнь, а Юнги откидывается назад, на своем троне и потирает пальцами лоб, задевая полоску шрама. Сын одной из влиятельных семей Империи напился и изнасиловал дочь второй такой семьи. Ни одна из заинтересованных сторон не хочет мирно решать дела, из-за чего между ними разгорелось пламя войны. Предложенный компромисс еще в самом начале – свадьба – решил бы все проблемы и был выгоден в первую очередь для государства, но он не был услышан, пока не случилось то, что случилось – кровавая резня на рынке, где пострадали невинные жители. И сейчас Император невероятно зол и считает, что вырезать враждующие семьи – лучшее, что может быть. Нет истоков – нет проблем. Но Министры говорят, что так нельзя. – Привести глав семейств ко мне на встречу завтра в полдень, – отдает он последний приказ, прежде, чем распустить собрание и вернуться в свои покои. Он чертовски устал. В последнее время сил нет ни на что, а факт того, что со дня на день прибудет дядя Гук, ушедший полгода назад, чтобы по всем традициям погостить в Ханстве и забрать оттуда жениха и богатства, на которые, судя по письму, Массан не скупился, выбивает из морального равновесия. Но не так, как это сделал Джунки своим уходом год назад. Он так и не вернулся. Бросил. Оставил его одного в этих стенах. Юнги отдавал приказы разыскать его, вернуть, но посланные отряды возвращались ни с чем, а некоторые не в полном составе. Джунки обижен. Юнги тоже. В конце концов через три долгих, мучительных месяца, омега, сцепив зубы, махнул на него рукой, разозлился. Как раз в это время заехали дяди Чи и Гук со своими детьми (они посетили поселение, где жил Гук в далеком детстве, в пригороде Столицы; вождю необходимо было обсудить несколько вопросов). Дядя Чи побледнел, увидев племянника, да и Гук с детьми тоже уставились на него, словно впервые видели. Император не сразу понял, что не так, а, когда осознал, беспечно отмахнулся, мол, ничего такого, ведь так? Подумаешь в свои двадцать три, без малого, полностью посидел. С кем не бывает, верно? – Где Джунки? – строго поинтересовался тогда Гук. – Он… на задании, – солгал Юнги, не сумев сказать хоть части правды. Дядя лютовал, конечно, но быстро поутих (не сложно догадаться, кто приложил руки к его спокойствию). Вместо Джунки он приставил одного из своих воинов, но Юнги он был ни к чему. После ухода возлюбленного омега даже спит со своей «зубочисткой», никогда не расстается; забрал несколько жизней ею, больше не содрогаясь в страхе. Дяди оставили его через месяц с порцией сил, а сейчас они уже подходят к концу. – Это личные покои, – грубо бросил Юнги, устремляя оружие в грудь вошедшего. – Кто ты и с какой целью прибыл? И почему стража пропустила тебя? Поздний вечер завершился плотным ужином. Служанки совсем недавно убрали стол и помогли Юнги переодеться в белоснежные одеяния для сна, расчесали его длинные, прикрывающие лопатки седые волосы и, откланявшись, скорее вышли прочь. Но не прошло и десяти минут, как в его покоях оказался рослый мужчина, выше Юнги на три головы, с крепкими мускулами, которые видны были даже сквозь плотные ткани его наряда. Он красив, – на долю секунды мелькнуло в омежьей голове. По-мужски острые черты лица, смуглая кожа, темно-русые кудрявые волосы, темно-карие глаза и россыпь редких веснушек. – Ты посол из Ханства? – потому что нет в Империи таких людей. – У меня подарок для Его Высочества, – озаряется улыбкой красивое лицо, а следом из-за спины оказывается небольшая сумка, которую мужчина протягивает омеге. Юнги не торопится ее принимать – уже был такой случай, когда ему подсовывали такую сумку с ядовитыми змеями, потому, слабо качнув мечом, он немо просит открыть ее и показать содержимое, которое на секунду выбивает из колеи, а после вынуждает усмехнуться в неверии и задержать такую улыбку, подняв взгляд на мужчину, пряча меч в ножны. – Джафар прислал мне уголь? – он и не надеялся, что мужчина поймет смысл, думал, что тот начнет рассказывать про булочки черного цвета, объяснять, что это такое лакомство и всякое, но нет, он усмехнулся, отзеркаливая улыбку Императора. – Ты стал еще красивее, – мягким, добрым, немного грубым из-за тембра голосом, а у Юнги медленно сошла улыбка с лица. Молодой мужчина усмехнулся, слабо дернув плечами и склонив голову на бок. – Теперь ты можешь сказать тоже обо мне? Определенно да, только Юнги об этом никогда не скажет. Джафар мало того, что вырос таким же великаном, как был отец когда-то (да он же выше Джунки на целую голову!), так еще и похорошел! Больше нет того детского жирка, даже намека на него! И несуразные черты превратились во что-то правильное, красивое. Джафар, как и обещал, вырос и похорошел, но Юнги не ощутил какого-либо трепета в груди, облегчения. Он обрадовался, увидев старого друга (Император надеялся, что может его так называть), но не более того. Придворные дамы и омеги засматривались на жениха Юнги с воздыханием, завидуя правителю, а Император не чувствовал того, что многие окрестили, как «ему так повезло». Первые дни Джафар, который прибыл в Столицу раньше дяди Гука и каравана почти на неделю (и как только он умудрился? Еще и булочки где-то достал (сам испек) не тащил же он их из самого Ханства!), оказался основоположником настроения и заряда энергии и бодрости. Он говорил все также много, сам восхвалялся, хвастался тем, чему научился: пять лет он исправно учил имперский, и теперь свободно разговаривает на нем, тренировался в разных видах боевых искусств и оружием, верховой ездой, помимо этого изучал этикет и культуру Империи, чтобы не опозорить своего будущего супруга. И он так легко говорил об этом всем… О свадьбе, о правлении, об откровенных пошлостях, которые наговорил в дорогу Массан в качестве напутствия, вызывая у Юнги задушенное шипение и смущенный румянец, а потом спросил про Джунки и все испортил. – Наши пути разошлись, не вспоминай о нем, – попросил омега, а у самого от этих слов сердце сжалось и слезы, которых не было уже довольно долго, ударили в глаза. Пришлось закончить на этом их беседу и окунуться в непроглядную тьму. Ко дню свадьбы прибыли все, даже деда, который не скрывал своего изумления при виде Джафара, завладев его вниманием на долгие часы. Не было только Мими и Ярин, ну и Джунки, конечно. Намджун, придя к Императору в покои перед началом сборов к церемонии, первым делом попросил прощение за сына, начиная со слов «Не знаю, что стало причиной вашей ссоры…», а у омеги земля из-под ног ушла. Так, выходит, Джунки разговаривал с отцом, что-то ему объяснял и говорил, а он… – …они задерживаются в пути, – выхватил из контекста Юнги, рассеянно завертев головой, когда его волос коснулась одна из служанок, – так что прибудут только на второй день к обеду. Это дядя про троицу не прибывших сказал, порывался объяснить причину, но это уже было слишком, Юнги взволнованно перебил его, начав говорить, что ничего страшного не случилось и главное, что они прибудут. Главное... он встретится с Джунки… Свадьба была пышной, под стать Императору. Юнги был невероятно красив, Джафар не уступал ему ничем и вместе они смотрелись как что-то восхитительно-противоположное, но в то же время одно целое. Светлое и темное, высокое и низкое, кофе и молоко, инь и янь. Папа, наверное… Юнги вздрогнул уже сидя на пиршестве рядом с хохочущим Джафаром, разговаривающем с дедом, осознавая, что не только друзей и сестры нет с ним в такой день. Папа тоже не… Дядя Чи и тетя Окла присели рядом начав нахваливать его и наставлять на будущую семейную жизнь, задевая чересчур пикантные темы, от которых омега пошел красными пятнами, пока Намджун не спас Императора, перетянув слегка охмелевшую супругу к ее какому-то дальнему родственнику и не ввязал в разговор, и тогда остался один дядя, который мягко провел по белоснежным собранным в сложную и красивую прическу волосам и мягко улыбнулся. – Я так счастлив за тебя, Юнги-я, – признался он. – Тебя любят. – и бросил украдкой взгляд на счастливого Джафара, который даже в разговоре с кем-то, все равно оборачивался и дарил своему новоиспеченному супругу приятные улыбки. Юнги проследил за дядиным взглядом, а после тихо выдохнул: – Но не люблю я, – и грустно улыбнулся, оказавшись в последствие заключен в крепкие, теплые и удобные объятия. – У Духов отвратительное чувство юмора, Юнги-я. – шепнул Чимин, обдавая шею жарким дыханием и пуская мурашки по телу. – Ты поймешь, о чем я, когда столкнешься. – он отстраняется, крепко держа за плечи, чтобы заглянуть своими добрыми глазами в его. – Прошу тебя только, будь сильным и знай, что я всегда с тобой, всегда рядом, ведь ты мне такой же сын, как и мои мальчики. У Духов отвратительное чувство юмора и, если, как говорила Мими, поступок Тэхёна вернул все на круги своя, то Чимин, как и пророчила Тиль, получил своего сына-омегу, как у Тэхёна. Ну не смешно ли? «Как у Тэхёна», оказался именно тэхёновым сыном, который, облачившись в отцовское безучастное выражение лица, скинул мягкий шелковых халат с острых плеч, представая перед Джафаром, после пиршества, когда гулкая толпа проводила их к ложу, полностью обнаженным. – Давай сделаем это быстро, – просит Юнги, приближаясь с желанием снять с него праздничный наряд, но его руки оказываются перехвачены чужими и на их фоне кажутся просто крошечными, детскими. Джафар мягко целует согнутые холодные пальцы, обжигая их теплом своих губ и ладоней, а после заглядывает в глаза, оставаясь сидеть неподвижно на постели. – Конечно, – соглашается он, – как только ты этого захочешь. Юнги хмурит густые, темные брови. Он пил немного, но достаточно, чтобы набраться смелости и решить все для себя, следовать традициям. Первая брачная ночь должна быть таковой между супругами, в эту ночь они должны впервые увидеть друг друга полностью раскрытыми, и, если повезет, зачать первенца. О такой перспективе Юнги не думал, не хотел, но предположил, что позволить Джафару сделать это с собой будет правильным. В конце концов он его муж. Только вот он выпил, наверное, слишком много, иначе, омега не знает, по какой причине мужчина отказывается от омеги, которая сама себя предлагает. – Как-нибудь, ты мне расскажешь, что, все же, произошло между вами с Джунки, но, видимо, не сейчас. – пауза между его фразами продлилась мгновение, но Юнги показалось, что он так сильно задумался, что совсем не услышал предыдущих, которые привели Джафара к таким умозаключениям. – Ты любишь его, и я не претендую на это место, – он говорит тихо своим грудным голосом, проникновенно, также бережно держит его озябшие руки и не смотрит на обнаженное тело, только лишь в глаза. Это тот пронзительный взгляд, которым он смотрел на него еще в детстве, только сейчас Юнги тушуется под ним еще сильнее, дыхание сбивается и сердце неспокойно стучит, сигнализирует об опасности, – не прошу полюбить меня также, мне будет достаточно того, что ты позволишь быть рядом. Наш брак… – он запинается, омега вздрагивает, позволяя коже покрыться мурашками; в покоях прохладно. – Я, на самом деле, пытался уговорить папу отказать в нем, но, ты и сам понимаешь, что для наших государств он ценен. – Джафар молчит, пока Юнги заторможено не кивает в ответ, оказавшись загипнотизированным этими темно-карими глазами. Что это? Ханская магия? – Но, я твердо решил, что не буду стеснять тебя, – кивает в ответ муж, начиная говорить медленно, явно желая донести смысл этих фраз до омеги, – просить делать то, что противно, не нравится. Нам даже не обязательно спать в одной постели, только скажи и я сменю покои. – Юнги закусывает губы, пока еще не зная, какой дать ответ. Это же будет неправильно, если супруги будут спать в разных комнатах, да? Джафар тяжело вздыхает, вновь касается его пальцев своими сухими губами, на секунду прикрывая глаза, а после вновь возвращает свой пронзительный взгляд. – Я не прошу любить меня потому что так будет правильно. Хочешь – ненавидь, проклинай, обзывай, бей, что угодно – я все стерплю. Ты, только, пожалуйста, позволь находиться рядом и, если не заботиться, то защищать тебя. Юнги не отвечает ничего, даже рта не размыкает после такого. Думает долго, перебирая в голове каждое слово, осознавая сказанное, и не спит до раннего утра, периодически бросая взгляды на спящего рядом Джафара, который повернулся боком к нему, обозначенную мысленно линию, делящую большую постель на две части, не пересекал, уважая личное пространство и никак не стараясь больше к нему притронуться. А в голове Юнги как на зло звучит набатом дядино: «Я так счастлив за тебя, Юнги-я. Тебя любят», а омеге скулить хочется, потому что его муж слишком честен и заслуживает, чтобы и его любили в ответ, только с ним Джафар этого не ощутит. А утро встречает его привычным одиночеством и это почему-то ощущается странным. Служанка, вошедшая сразу по его зову, услужливо объяснила, что Его Светлость Джафар распорядился не будить Его Величество, уповая на то, что он поздно уснул, а после женщина смущенно закусила губы и опустила голову, явно представляя не то, чем на самом деле были заняты молодожены этой ночью. Сборы выдались суетливыми и нервными, Юнги то и дело подгонял служанок, прося их шевелиться быстрее, пока те помогали ему собираться и крутили волосы в прическу. Причина тому – второй день свадьбы из семи, на которой Император должен блистать уже как минимум пару часов, а добрый жест Джафара мог быть истолкован, как неуважение молодого правителя к высокопоставленным гостям. Вздор. О Юнги, кажется, никто и не вспоминал, ровно до того момента, пока он не вошел в широкий, банкетный зал, привлекая всеобщее внимание. Гости смиренно поклонились. Даже разговоры на мгновение прекратились, музыка затихла. Император пробежал холодным, рассеянным взглядом по залу, заведомо зная, кого ищет, а секунду погодя высокая и широкая фигура его мужа появилась прямо перед омегой. Джафар протянул руку, не на секунду не переставая искренне улыбаться и восхищаться. – Я поражаюсь твоей красоте, – тихо признался он, а Юнги почему-то решил, что подобное заявление услышал каждый из присутствующих и смутился, неловко закусывая губу и опуская взгляд, пробурчав по-детски «прекрати», а после все же подал руку и аккуратно спустился с небольших ступеней, запоздало взмахнув рукой, приказывая музыкантам продолжать. Джафар, наверное, взял на себя слишком многое, когда в одиночку принимал гостей, отмахиваясь от них тем, что Император отдыхает, так как поздно уснул, уповая на понимание. И не сказал ведь ничего лишнего. Позже к нему присоединились Намджун и Гук, и к тому моменту, как появился Юнги муж Императора уже полностью предрасположил к себе, если не всех, то большую половину гостей. Все же, он еще долго будет восприниматься, как чужак, дикарь из далекой страны. Как и Император в глазах гостей из Ханства, которых Массан заслал вместо себя, отказываясь объяснять причину, по которой он не хочет покидать свою страну даже ради свадьбы единственного сына, которого может больше и не увидит вовсе. Ярин попадается на глаза слишком резко, даже, вернее, не она, а одна конкретная ее часть, большая такая, и Юнги замирает истуканом, успев сделать несколько шагов от ступеней. – Что с твоими волосами? – выпаливает она вместо приветствия и, не обращая ни на кого внимания, тут же бросается на шею, обнимает, стараясь задушить в своих крепких объятиях. Юнги сконфужено аккуратно кладет руки ей на поясницу. – А с тобой что произошло? – встречно стреляет Император и это выглядит даже комично со стороны, по крайней мере Джафару, который тихо усмехается, оставаясь стоять рядом, но в стороне. Юнги отстраняется первый и растерянно трясет головой, забавно вскидывая брови. Подруга на его реакцию лишь широко улыбается. – Ну… я… – сконфужено тянет омега. – Я не знаю, что сказать. Как это?.. – он обводит по воздуху руками, на что Ярин усмехается, вскидывая брови, мол переспрашивая, стоит ли объяснять «как это» или нет. – Вернее, – теряется Юнги. – Я не верю! Это сон? С ума сойти! Я даже и не думал, что когда-то увижу тебя… – он вновь водит руками по воздуху, – такой! Ярин откровенно смеется, придерживая руками больших размеров живот, и это… вау? Определенно вау! У Юнги в голове миллиард мыслей, которые сменяются одна за другой, но все они неизбежно стекаются к одной: – Я так счастлив за тебя! – выпаливает омега и вновь аккуратно обнимает, чтобы тут же отстраниться с несдержанной широкой улыбкой деснами. – Поздравляю! А кто? Кто твой избранник? Ярин неловко, даже несколько смущенно закусывает губы, сдерживая улыбку, а после размыкает их, но в диалог вступает уже не она: – Я, – и Юнги себя не контролирует, когда улыбка медленно сползает с лица, оставляя слегка приоткрытый рот. – Давно не виделись, Юнги. Вот уж, действительно, давно. Ему неожиданно зябко. Холод окутывает его со всех сторон, веет от голоса и взгляда, и Император будто вновь голый в коридоре смотрит на удаляющуюся спину того, чья рука сейчас нежно легла на девичью талию, а его губы мягко коснулись ее виска. И они выглядят сейчас так правильно, так хорошо, как так и нужно, а Юнги нестерпимо. Слезы к глазам подкатывают, но он не позволит им скатиться, не сейчас. Он заводит руки за спину, надежно впиваясь пальцами в длинные, широкие рукава и насильно давит из себя мягкую улыбку, а вот улыбка Джафара, продолжающего смиренно стоять рядом уже не озаряет его лицо. – Смотрю, у тебя большие новости, Джунки, – Юнги всеми силами старается не показывать рвущихся наружу чувств и слов, говорить негромко, возможно, немного смущенно и не перестает улыбаться. – Я поздравляю… вас. Ярин слабо хмурит брови, кажется, что-то понимая, подозревает, Джунки в лице не меняется, оставаясь в хмуро-холодном образе, а Юнги искренне хочется сбежать. – А я вот тоже, – неловко пожимает плечами омега, вскидывает руки, глухо ударяя себя по бедрам, вновь прячет их за спину и ведет головой в сторону притаившегося Джафара, который только то и делает, что смотрит на него, но молчит, – замуж вышел, да, – и усмехнулся неловко, перемещая руку на шею и растерянно потирая заднюю ее часть. – Детей пока не планировали, – подхватывает Джафар, позволяя себе в шаг оказаться за спиной Юнги и, положив ладони на его тонкие плечи, многообещающе хмыкнуть, – но наш сын по красоте, определенно, не уступит вашему. Джунки криво усмехнулся, Ярин рассмеялась, вступая с Джафаром в шуточную дискуссию, Юнги опустил взгляд, закусив губы. Делать вид, будто его никоим образом не расстраивает, что возлюбленный женился на подруге, так еще и зачал сына, – трудно. Юнги неловко сцепил пальцы перед собой, опустил голову и отчаянно жевал щеки и губы, чтобы не разреветься мало того, что перед гостями, так еще и перед ним, но пол уже виделся сквозь водную пелену и, казалось бы, еще чуть-чуть… еще немного… Император развернулся к Джафару слишком резко, вскидывая голову вверх и роняя несколько слезинок. – Ну хватит уже, – капризно протянул он. – Перестань меня смущать, – со стороны действительно казалось, что его не раздирает от вездесущей боли, а просто неловко от всех тех слов и фраз, которые звучали в их небольшой компании. Джафар улыбнулся мягко, не поменявшись в лице ни на секунду, когда его глаза и покрасневшие, наполненные слезами встретились, сразу распознав в них мольбу о помощи. Он нежно обхватил горячее лицо своей огромной ладонью, провел большим пальцем по мягкой коже, отирая сорвавшуюся слезинку и тихо, даже как-то интимно признался, совершенно не стесняясь теплого взгляда Ярин и испепеляющего, злостного, ревностного Джунки. – Не могу, ты такой красивый, когда смущаешься. Юнги не может больше так, не хочет больше здесь находиться. После подобной фразы хочется разреветься, завыть в голос, но он не может, не хочет, потому закусывает губы, крепко зажмуривает глаза и совсем незаметно вздрагивает, так ничего и не озвучив. Джафар втягивает воздух, слегка приоткрывая рот, будто что-то вспомнил. – К слову об этом, – правдоподобно лжет он. – Помнишь, что вчера обещал мне? – и, не давая опомниться, бережно перехватывает за руку и тянет обратно, к ступеням, выходу из зала и длинному коридору в нем. – Ярин, – озорником оборачивается он, вскидывая удивленной девушке пятерню, не сбавляя ход, – выбьешь нам пять минут? Девушка усмехается, улыбаясь во весь рот и насмешливо бросает вслед: – А хватит? Джафар корчит смешную физиономию, а в следующую секунду утаскивает Юнги в длинный коридор, ускоряя шаг. Омега не поспевает за ним, смешно семенит ногами, но это лишь до тех пор, пока слуги не прикрывают двери и не оставляют их совершенно одних. Тогда из груди молодого Императора вырывается отчаянный и болезненный всхлип, а рука выскальзывает из некрепкой хватки, чтобы спрятать лицо в ладони. Боги, как же стыдно. Как же больно. – Прости, – тихо говорит Джафар, больше не смея касаться его, – я должен был придумать что-то получше. Юнги мотает головой и выдыхает практически беззвучное «спасибо». Он позволил себе эти пять минут, которые наверняка оказались расценены Джунки как что-то, чем они не являлись, на то, чтобы побыть слабым, разбитым, беззащитным, преданным. Как он мог так поступить? Зачем? Какие цели преследовал? Чтобы отомстить? Что-то показать? Унизить? Растоптать? Возможно, это лишь сейчас воспринимается трагедией, когда Император рыдает в голос, а его новоиспеченный муж смиренно ждет рядом – не утешает, не осуждает, в каком-то смысле понимает его боль, хочет забрать столько, сколько сможет, но пока еще не вмешивается – не имеет права. Трагикомедия. Джунки связал свою жизнь не с ним, да еще и ждет первенца, сына. Ярин вышла замуж за человека, которого любила всю сознательную жизнь и ждет от него ребенка. А Юнги... Юнги тоже добился своего – он стал Императором, только вот какой ценой? Многим позже, когда Столица плавно вошла в вечер, он вновь отважился поговорить с Ярин, придя к ней после многочисленных речей с высокопоставленными господами, подгадав момент, когда Джунки, сидящий около супруги и ни на шаг от неё не отходя, куда-то отлучился, оставив ее на Чимина. – Не вини меня, я и сам не знал! – эмоционально восклицает старший омега с алыми от хмеля щеками. – Прибыли, мы, значит, с Гуком в Логово, а там вот это! – он обвел руками по воздуху смеющуюся девушку, которая нежно оглаживала большой живот. – О да, – довольно протянула она. – Видел бы ты наших отцов после этого. Чимин заразительно рассмеялся, перебивая и принимаясь самостоятельно рассказывать. – Вы дети уже взрослые, – прозвучало что-то вроде предыстории, обещающей что-то немыслимое. – Папа не хотел, чтобы я связывался с Гуком, были у нас на это свои причины, но, когда под моим сердцем поселился Рэм – все поменялось. – Слышал я что-то об этом, – хитро сузил глаза Юнги. – Дядя Нам дяде Гуку силился отрезать кое-что, потому что Рэма сделали вы не в браке. Троица заливисто рассмеялась. – Так что папа, когда узнал, заявил Джебиду, что теперь они квиты! – закончил Чимин. И все так весело и смешно, если бы только не вездесущее "но", о котором поведала сама Ярин, как только Чимин оказался увлечен своим мужем. – Что у вас произошло? – не ходя вокруг да около. Омега замялся, опуская взгляд. – Брось, Юнги, я имею права знать. – неловкая пауза. – Между вами что-то?.. – Что? – всполошился Император, не замечая того, что Джафар, сидевший подле него, поднялся и целенаправленно впутал Джунки в какой-то разговор, чтобы дать время на... Что-то. – Нет, как ты могла о таком подумать? Я просто... – сказать правду не поворачивался язык, лгать тоже не хотелось, но меньшее из двух зол пророчило хороший конец хотя бы для кого-то из них. Юнги тяжело вздохнул. – Власть, знаешь ли, отравляет, Ярин. – он взглянул на подругу и грустно улыбнулся. – Я опьянел от нее, забыл, что ничем не отличаюсь от тебя и Джунки, начал делать то, что друзья не делают, напоминал о долге, приказывал, задел его гордость и, как видишь, вот, – он вновь грустно усмехнулся. Ярин отзеркалила его улыбку, мягко проведя по животу. – Он меня не любит. Это все, – она вздохнула тяжело, – не по любви. Я, знаешь, уже и сама не уверена, что люблю его. Да, мы часто переписывались, я скучала по нему, но не как по возлюбленному. И, когда я это поняла, – она замолкла, не став договаривать. – Так что можешь считать, что мы с тобой все еще в одной лодке! – Юнги взглянул на нее, не утаивая собственной грусти, а подруга легкомысленно усмехнулась, насмешливо хлопнув его по бедру. – Ну не смотри ты на меня так. Все не так страшно и печально. У нас есть чувства, только не к друг другу, а к нашему сыну. Джунки, после того, как ушёл из дворца, направился на север, где на тот момент были Ярин и Мими. Он был разбит, подавлен, выжат. Дома отец встретил бы не с распростёртыми объятиями, осудил бы, а Ярин всегда оставалась Ярин. Приняла, поддержала. И это всё вышло по глупой случайности, и очень хотелось, чтобы в тот момент оба были пьяны, но нет. Джунки хотел отомстить, Ярин – окончательно убедиться в отсутствии каких-либо чувств. Парень забылся и вот к чему это привело. Оба уже достаточно взрослые, тем более Ярин. Она и предложила избавиться от ребенка, – Мими бы помогла – а Джунки после тяжёлой ночи раздумий предложил оставить его, связать себя узами брака со всеми вытекающими последствиями. Ярин не хотела – с выбором помогла определиться Мими, сказав, что этот ребенок положительно повлияет как на Империю, так и на саму девушку. Так что в Логово Ярин прибыла с животом и мужем, где на мужественно державшегося Джунки обрушился тяжелый взгляд Джебида, а чуть погодя – самого Гука, и последний был действительно страшен. Но у него, по крайней мере, хватило мужества взять ответственность за свою оплошность, а Юнги... Он вновь погрустнел, решив, что и это из-за него, из-за его решения – он поломал жизни друзей. – Не бери в голову, – отмахнулась девушка, мягко отстраняясь от омеги перед дверями в собственные покои. – Даже несмотря на все – я счастлива. Ты поймешь, о чем я говорю, когда сам будешь в этом же положении. Ребенок родится через месяц. Юнги предлагал остаться на этот срок, обещал, что за подругой и младенцем присмотрят самые лучшие лекари, но девушка отказалась, заверив, что полностью доверяет Мими и её видениям, так что она покинет дворец, как только свадьба подойдет к концу. Не сказать, что Юнги стало легче после разговора с ней, но что-то зыбкое, невидимое, просачивалось в его грудь вместе с её словами. Возможно, это была надежда? Омеге хотелось верить, что теперь, когда он и его возлюбленный обручены, возможно, теперь они могут быть полноценными любовниками. Юнги такой расклад устроил бы. От осмысления подобного улыбка сама пробилась на лицо, когда, возвращаясь из гостевого крыла в банкетный зал, сопроводив Ярин, которая устала и хотела отдохнуть, в её с мужем покои. Но стоило ему поднять голову и встретиться с надвигающейся на него фигурой, улыбаться расхотелось. Даже наедине Джунки оставался все такой же холодный, отстранённый, сдержанный. Ярин говорит, что он больше не шутит, ведёт себя серьезно, подражает Гуку, но даже дядя Гук не пестрит таким разнообразием негативных эмоций, как он. Джунки не остановился, не взглянул на Юнги, прошёл мимо. – Джун-и, – суетливо окликнул его Император и воздух в мгновение закончился. Как же давно он не произносил это имя, направляя его на нужного человека. – Слушаю, Ваше Высочество, – по-военному отозвался он, только разве что не выпрямился, как тому подобает устав, продолжив стоять расслаблено. – Вы что-то хотели? Подобный вопрос лишает дара здраво мыслить. Неужели непонятно? Совершенно ничего? Юнги неловко, не по себе. Он не уходил и не прогонял, но почему-то чувство такое, словно это он заставил Джунки сделать то, что он сделал, что в последствии привело их к вот этому разговору. Наверное, это действительно так. – Я... Скучал... – крайне смущенно, растерянно и тихо признается омега, боясь поднять взор и вновь оказаться в плену холода и ненависти. Но это совсем неважно, ведь его рубят заживо. – И что теперь? – все тем же ровным голосом. – Мне радостно скакать вокруг вас, Ваше Высочество, и порочить честь моей супруги? Юнги вздрагивает, вскидывает голову, делает шаг к нему и отчаянно трясет головой, позорно даваясь в слезы. – Нет-нет, – тараторит он, – я не это имел ввиду, я правда... Тяжелый вздох, совсем как в тот день, и похожие слова: – Не обманывайся, Юнги. Хватит, – только в этот раз звучат они грубее. – Наши пути разошлись в тот момент, когда ты предал мои чувства и желания. – Нет, – отчаянно качает головой, – я, правда, Джунки, я люблю тебя, все еще. – повышает голос, забываясь. – И я действительно болен. Я правда не мог зачать ребенка, лекари... Джунки цыкает, перебивая: – Пусть мы и с тобой друзья, Юнги, – сердце пропускает удар, – но обсуждай подобные темы с мужем. – еще один. – Или со своей сестрой. – кажется, и вовсе останавливается. – Здесь я тебе не советник. – разрывается. Взгляд, которым Джунки удостоил его напоследок сказал все за себя. Он не верит, ни единому его слову. Думает, что Империя, титул и личные убеждения и цели дороже всего, дороже его самого. Юнги мог бы кричать ему вслед, что это все не так, но не может пошевелить языком, издать жалобный писк, вдохнуть полной грудью. Все, что он может, так это смотреть на широкую, удаляющуюся спину и понимать, что между ними действительно все кончено. Разлучить их должна была только Смерть. Глаза застилают слезы, а ноги с трудом бредут вперед. Куда – не понятно, лишь бы подальше отсюда, подальше от всего, ото всех, но, видимо, не судьба. Он спотыкается, падает коленями на пол, упирается в него руками, роняет слезы и кусает губы до крови. Вот он – Император Великой Империи. В который раз разбит и сломлен. Правильно думал папа и говорил отец – дворцовые стены прокляты и, пока Юнги находится в их заточении, – он не будет счастлив. Поскорее бы они впитали его кровь, и он… Омега вздрагивает, когда на его спину ложится чья-то рука и мягко вдет по ней, успокаивая. – Я ведь тебя просила, – голос мягкий и незнакомо-знакомый, родной. Юнги вскидывает голову, натыкаясь взглядом на точно такие же черты лица, как и у него, только в обрамлении густых, вьющихся, длинных волос с обилием украшений в них. – Говорила тебе не пить травы и отказаться, когда предложат. Джафар крепче стискивает зубы, играя желваками, оставаясь стоять за спиной Мими, к которой брат кинулся на шею, душа ее в самых крепких объятиях и тихо всхлипывая на ее плече. Мими выросла, став настоящей женщиной, красавицей, Верховной Хэварэ, только теперь и она не может ему помочь. А Юнги, он такой глупый… Только в этот момент он вспомнил, как прощаясь с ней в Логове, девочка дала ему это наставление, а он, забыл. Не считая первой течки не было ни одной, в которую он не травил бы себя настойками и вытяжками из специальных трав, потому что Императору некогда отлынивать от дел, сгорая в желании близости, даже последнюю, несколько месяцев назад, он подавил этими же травами. И его соглашение… Нужно было отказать отцу, сказать, что он не выйдет за Джафара, тогда, возможно, она с Джунки были бы сейчас… Юнги надеялся, что сестра может исправить его ошибки, может изменить будущее одним своим решением, скажет, что делать, но и она не всесильна. Она не может заставить Джунки задушить обиду, не может излечить братское тело, не может вмешиваться в его жизнь открыто, чтобы не наслать гнев Духов. Мими ходит по лезвию, но это не значит, что она совсем не может помочь брату. Год замужества пролетел незаметно. Империя процветала, славя своих правителей, медленно прогибалась под новые реформы, меняясь, – Юнги и Джафар способствовали этому всячески, став пусть и не супругами за прошедшее время, но напарниками уж точно. Они по-прежнему спали в одной постели, чтобы не порождать лишние слухи среди дворцовых слуг, относились уважительно друг к другу, но черта, которую омега провел еще до свадьбы, так и возвышалась высокой стеной, которую молодой мужчина не смел пересекать. И все бы ничего, если бы уже спустя второй год дворец не начали полниться слухами о том, что бесплодное проклятье Императора Муна перекинулось на его сына. Юнги болезненно отнесся к словам сестры, что ему не стоит даже задумываться о детях, не то, чтобы пробовать – все неумолимо приведет к одному, но, наверное, робкая надежда была, иначе, почему после свадьбы он перестал пить травы и каждый вечер давится тонизирующими чаями? Он все еще на что-то надеялся, все еще ждал, когда Джунки вновь появится в его жизни. Последние опоры рухнули с очередным визитом дяди Чи и новостями, которые он привез с собой – Ярин и Джунки ждут еще одного ребенка. Эта новость должна была поднять настроение, ведь произошло еще кое-что, о чем Чимин не мог говорить без слез. Намджун умер, его забрала болезнь, которую даже Мими не смогла излечить. Юнги хотел отправиться в Логово, почтить его память, но не так давно на него было совершено покушение и выбираться куда-либо стало опасно. Разговор о детях зашел сам по себе стоило омегам выпить немного больше вина. Чимин был обеспокоен его здоровьем, задавал смущающие вопросы, пока Император не проговорился, что не спит с мужем так, как подобает супругам. Старший омега почему-то совсем не удивился, улыбнулся снисходительно, погладил покрасневшую щеку и сказал, что эта жизнь уже, очевидно, не будет такой, какой хочется ему и предложил плыть по течению. Юнги прошибло током осознания. – Ты все знал. Чимин усмехнулся. – Однажды ночью я зашел к родителям за настойкой от боли в животе для Хо и стал свидетелем того, чего быть не должен, – игриво дернул он плечами. – Было забавно наблюдать за вами, но, ты же видишь, в этой жизни Боги и Духи против вашего союза. Юнги тогда выложил все, как на духу, не став скрывать ни малейшей детали. Излил душу, вывернул ее наизнанку, не оставив ничего, а после, наверное, вознесся, потому что так легко ему не было уже давно. Этот разговор многое изменил, например, твердое решение Юнги попробовать, вопреки словам сестры, завести ребенка и не с кем-то, а со своим законным мужем. Джафар скептически сощурил глаза и попросил еще раз все обдумать: не станет ли Юнги хуже от этого, не начнет ли он винить себя в чем-либо, презирать и прочее. Меньше всего Его Светлости хотелось как-то навредить супругу. Но омега уже все решил. Вскоре после состоявшегося разговора у Юнги началась течка, которую супруги провели вместе. Неловкость и смущенность бушевали в теле также сильно, как и желание и вначале, пока похоть не овладела омежьим телом окончательно, а Джафар, лаская его тело неустанно между поцелуями спрашивал уверен ли он, Юнги хотел оттолкнуть мужа, чувствуя себя в каком-то роде предателем, но, укусив себя за язык, перетерпел этот момент и оказался вознагражден. Джафар творил немыслимые вещи, доводил до исступления и был воистину великолепным любовником. Под его руки хотелось подставляться, льнуть к крепкому телу ближе, изгибаться под ним. Юнги было действительно хорошо с ним, но самое удивительное, что подобное чувство не прошло после течки или через несколько месяцев. Джафар не стал делать что-то другое, продолжая заботиться так, как делал это с начала замужества, это Юнги взглянул на него иначе, решил, что довериться ему не такая уж и плохая идея. Массан посетил Империю и дворец тайно по просьбе сына лишь однажды, чтобы лично осмотреть Юнги и вынести свой вердикт. Хан на слова не скупился, обласкал Императора всеми возможными ругательствами, из которых самое приличное, это то, что он глупый, а потом долго шипел на Джафара, размахивая руками. Сын лишь изредка задавал вопросы ровным, спокойным голосом, пока Юнги, пряча острые коленки тканью белоснежной сорочки, зажато сидел на краю их постели. И сам понимал, какой глупый был все это время, что все проблемы, которые могли бы якобы возникнуть из-за его течки, не такие уж и проблемы. Но теперь ничего не сделаешь. Целый год Юнги тайно лечился по наставлению Массана пока лекарь, периодически осматривавший его, не сообщил благую весть. Тогда он плакал от переполняющего его счастья. Джафар не мог перестать улыбаться. Беременность выдалась тяжелой, Юнги плохо переносил ее и, если бы не муж под боком, который не переставал окутывать заботой и поддержкой, буквально нося на руках, кто знает, как бы все кончилось. А перед самими родами Юнги приснился сон, в котором он держит на руках младенца. Мальчик невероятно красив, им нельзя не восхититься. Юнги прижимал его к груди, целовал, а потом вздрогнул, испугавшись, когда перед лицом появились руки сестры, которая хотела отобрать у него дитя. – Юн-и, – тяжело вздохнула она, – я ведь тебе говорила, а ты снова меня не послушал. Юнги рефлекторно обнял ребенка, бросил на него взгляд и обомлел, в неверии распахнув глаза, – младенец на его руках мертв, а кожа его посинела. – Это не твой сын, Юн-и, – не замолкала сестра, забирая ребенка из оцепеневших рук, – этому мальчику не суждено было появиться. И, будто по волшебству, ребенка переняла бесформенная тень, а тот, только оказавшись на неразличимых руках, превратился в сгусток чистого света. – Тогда, – растерянно бормочет Император, – где мой ребенок? Мими подошла к нему почти вплотную, перехватила его руку и положила ее на свой живот и лишь после этого Юнги понял, что у сестры он такой же, как и у него в настоящем. Он проснулся из-за того, что Джафар просил, целовал его влажное лицо, а сквозь неясную пелену на глазах видны были суетящиеся слуги и лекари. Император бредил наяву. Роды были тяжелыми и продлились до самого утра. Перед тем, как провалиться в сон, Юнги отчетливо услышал детский плач, но после пробуждения его встретило измученное лицо Джафара. Мальчик не выжил. Он прожил от силы час, прежде чем посинеть и перестать дышать. Лекари сказали, что дело в сердце, что младенец заведомо был обречен. Юнги уже знал об этом – Мими его предупреждала, а он вновь ее не послушал. Только вот знание этого не позволяет сгладить боль потери. Все же, это был его ребенок, долгожданный, желанный. И лучше бы он умер до того, как Юнги услышал его плач, потому что это невыносимо. Он не дал себе шанса оправиться. Засобирался на Юг, не объясняя ничего Джафару, и лишь только вместе с ним, оставив Империю на Министров, отправился в дорогу. Вскоре они очутились в храме Асхвы, которой Юнги хотел помолиться, попросить о многом. Скрываться от народа с причудливым цветом волос, шрамом на лице, да еще и с мужем-чужеземцем было сложно, и Император переживал, что недоброжелатели могут напасть в пути, но Боги оберегали их, по-видимому, от этого всего и, даже более того, позволили встретиться с теми, от которых не было вестей. Юнги подумал, что ему чудится из-за благовоний, витающих в воздухе, но нет. Высокий мужчина в белых нарядах и белой маской на лице, холодно смотрел в его сторону, тогда как омега, рядом с ним, мягко улыбаясь, о чем-то беседовал с Верховным Жрецом. Папа, кажется, даже помолодел. Возможно, виной всему длинный, по пояс, густые волосы, подобраны красивой, но простой заколкой с висков, или его мягкие черты лица, а может Юнги его просто давно не видел. – Папа, – дыхание сперло, когда родитель, оставаясь в несколько шагах от него, повернул голову и мягко улыбнулся, приветливо склоняя голову. – Мне сегодня снилась белоснежная птица в золотой клетке, – медленно и расторопно с мягкой улыбкой оповещает он. – Верховный сказал, что это к гостям. Хотелось обнять его безумно, расплакаться, нажаловаться на всех, попросить вернуться, расспросить, но папа, не убирая улыбки с лица, повел рукой в сторону, приглашая сына и его спутника проследовать за ним, в покои, где можно поговорить. Юнги обнял его сразу же, как те оказались среди бесконечного множества книг. Они все были написаны Тэхёном, хранили в себе его сказки и выдуманные миры, даже истории жизней и не только его. Ханзо научил его писать, так что теперь Джину не будет стыдно за своего безграмотного супруга. Тэхён обнял сына в ответ, но эти объятия оказались больше снисходительными, понимающими – Юнги так хотел, Тэхён позволил. Бесконечное множество вопросов, которые задал Император остались без ответа, либо с какими-то абстрактными, непонятными фразами. Папа вел себя отстраненно и это било по Юнги сильнее плети. – Так иногда случается, – ответил он, когда узнал, что еще и месяца не прошло, как умер его внук, – желанные дети умирают, а нежеланные – остаются жить. Ты должен понимать, о чем я говорю, разве ты не получил мое письмо? – Твое письмо? – нахмурился Юнги. – Тогда оно все еще ждет тебя в Логове, – снисходительно кивнул Тэхён. Расставаться совершенно не хотелось, но папа ведь никуда не денется, теперь, зная, где он прячется, Юнги сможет навещать его тогда, когда захочется. – Передай это Чимиину, – попросил он, отдавая сыну запечатанное письмо, – а это тебе, – Юнги взглянул на книгу, заботливо обшитую синим бархатом, – прочти ее перед моим письмом. Здесь – моя жизнь. – Береги себя, – обняв его напоследок попросил омега. – Правь долго, мой Император. – почему-то навеивало прощание и мысль, что это их последняя встреча. В Логове они оказались довольно скоро, также быстро, как Юнги очутился в крепких объятиях Чимина и его беспокойно-поддерживающих речах. Мими скупо кивнула, Юнги ответил ей тем же. Оба знали, для чего Императоры прибыли в Логово той глубокой ночью и, когда об этом наконец узнал и сам Джафар, он выразился довольно лаконично: – То есть теперь я – бык-осеменитель? А как иначе? Империи нужен наследник, наследник визардовой крови с дурацким пятном на пояснице от которого пользы никакой, а еще он должен быть наполовину ханской крови. Юнги такового родить не может, а Мими – Верховная Хэварэ, которая может и нарушить обет безбрачия и невинности, и пойтипротив воли Духов, в первый раз разве? И все так складно и логично, но Джафару подобное не претит. – Пожалуйста, – не отступает Юнги, заглядывая в глаза и мягко беря за руку, – это нужно Империи, – мужчина хмурился, а омега тише и уже робко добавляет, – это нужно мне. Мими знала, что Джафар согласится, как и то, что смерть дяди Нама приведет дядю Чи с тем разговором к Юнги, который заставит его решиться на близость с мужем, а после и на утрату. Она, на самом деле, многому поспособствовала в жизни брата, даже если после его ухода из Логова это их вторая встреча. Мими все время рядом с ним, все время оберегает от напастей Духов. И, возможно, она немного хитрит и лжет. Она не всесильна, но помочь Юнги зачать, выносить и родить здорового малыша может, только вот это не то, чего она добивается. Рождение ребенка не поменяет его отношения с мужем так, как это сделала эта ночь. Джафар не мог настроиться, чтобы по-быстрому зачать наследника, потому Юнги, чувствуя себя максимально странно помогал ему руками и ртом, пока Мими со скучающим видом сидела рядом, незаинтересованно наблюдая за их игрищами, словно и не видя в этом ничего такого. Супруги разыгрались и, наверное, если бы она не дала о себе знать, они так и не вспомнили бы про нее. – Этого вполне достаточно, – заявила она, поднимаясь с постели и опуская сорочку, – развлекайтесь. Не буду мешать. Юнги покраснел, отводя взгляд и прикусывая покрасневшие и припухшие губы. – Прости, – поцеловал его в уголок этих губ Джафар, – я… я просто… – он вздохнул, мягко проведя ладонью по бедру, – меня привлекаешь только ты. Джафар не первый раз говорил эту фразу, утверждая то, что у него не было ни омег, ни женщин в Ханстве или Империи, что Юнги единственный, кого он хочет, кто его привлекает, о ком хочет заботиться. Никогда не говорил, что любит, все еще считая, что не имеет права, но ему и не нужно говорить это вслух, его слова и действия говорят сами за себя. – Я… – неловко размыкает губы Юнги. – Кажется, я хочу принадлежать только тебе… Мими невольно улыбается шире, тише и плотнее прикрывая дверь. Юнги никогда не полюбит кого-то также сильно, как он любит Джунки, но он уже дал Джафару тот самый шанс, и кто как не Верховная Хэварэ знает, чем все это обернется. Что-то незримое происходит между правителями уже сейчас, даже когда они, смеющиеся и воркующие, держащиеся за руки, сталкиваются во дворе, в котором Юнги проводил экскурсию, рассказывая мужу о своем детстве, с Джунки и крошечной девчушкой на его руках. – Джафар… Юнги… – рассеянно поприветствовал он, удобнее перехватывая малышку на крепких руках. – Я слышал, что вы прибыли… От него больше не веет тем холодом и злостью, а взгляд чем-то напоминает Юнги намджунов. Такой же чистый, добрый, рассудительный, взрослый. – Слышал про вашу утрату, – после ответного приветствия чуть тише и действительно с сожалением признается Джунки, – мне жаль… – Спасибо, но, – Юнги неловко касается шеи, – кажется, нас уже можно и поздрвить. Джафар вскидывает игриво брови, позволяя себе обнять свою омегу со спины и уложить большие ладони на его живот поверх одежд. Джунки вновь перехватил удобнее юлящую на руках девочку, а Юнги усмехнулся на его сконфуженное удивление. Ничего кроме теплых чувств совсем не осталось. Кажется, Юнги действительно нужно было выбраться за дворцовые стены, чтобы жизнь наладилась, а вместе с ней и все остальное. – Можешь, на минутку?.. – просит Юнги, запрокидывая голову вверх и улыбается, неловко закусывая губу, когда Джафар отвечает ему улыбкой и отходит недалеко в сторону, позволяя ему остаться наедине с Джунки. – Джун-и, я… – мнется омега. – Очевидно, в этой жизни мы не будем вместе, так что давай до следующей побудем друзьями? – он неловко потирает белоснежный затылок, выбивая тонкие прядки из высокого хвоста, но улыбается шире, когда Джунки растягивает губы, обнажая зубы, и по-детски быстро кивает. – А это Мэй? – переводит тему омега. – Можно? – и тянет руки, чтобы взять ребенка. – Моя маленькая воительница, – гордо заявляет мужчина, аккуратно передавая дочку на руки Императору. – А тебе идет, – усмехается он и повышает голос, чтобы привычно окрикнуть: – я ведь прав, Фарик? Джафар усмехается, подходя ближе.

***

Да, это было словно вчера. Словно вчера Чимин стоял на ступенях своего дома и наблюдал за тем, как налаживаются чужие жизни, как Ярин ругает Юна (своего сына) за то, что надел папины кожанные военные грудки и выбежал на улицу, где столкнулся с дядей, в честь которого он и был назван. Но плохие новости были не за горами. Он до сих пор хранит письмо, которое Юнги передал ему от Тэхёна. Бумага уже пожелтела, но черные пятна чернил все еще отчетливо различимы на ней. Письмо, предназначенное Юнги в таком же состоянии. Его Чимин так же бережно хранит сам не зная для чего, просто это память, память о его первом и единственном близком друге, брате его любимого мужа, дяди его детей, папе его племянников. Старенький омега преодолевает последнюю ступень, проходя в свой дом уже в одиночестве, без прислужницы и привычно зажигая свечи, продвигаясь вглубь коридора. Если подумать, тогда он делал тоже самое, только из комнат были слышны детские голоса, а на столе в столовой ожидало письмо от друга. – Ты знал! – воскликнул Юнги, врываясь в дом и оглушительно хлопая дверью о стену. Он плакал. Тэхён не зря велел ему прочитать вначале книгу, а потом уже письмо. Помешавшись на желании рассказать всем об их с Джином истории, он написал красивую сказку, которую все так старательно навязывали ему долгие годы: варварский вождь Джебид спрятал сына-омегу, чтобы уберечь его от злодеяний Королевы, передав его своему верноподданному, но эта злая женщина была на шаг впереди, потому мальчик оказался передан одной Мадам в публичный дом и был потерян своим отцом. Шли годы, мальчик рос, стал слугой. Путь привел его во дворец на кухню, где он случайно встретил Императора Муна. Они влюбились с первого взгляда и, по всем канонам, зачали первенца. Император, чтоб спасти возлюбленного и наследника отправил его в безопасное место. Уже там, в Логове, после рождения сына-омеги правда происхождения омеги-слуги раскрылась. Припало это на единственный визит правителя в это безопасное место, которое повлекло за собой рождение дочери. А после была война с Ханством, на котором Императора Муна якобы убили, а через десять лет вернулся Император Джин, воссоединившись с семьей, взяв в законные мужья свою омегу. Они жили счастливо. Посетили Ханство, которому выделена целая глава (о трудностях на пути и потере ребенка ни слова). И в конечном итоге – переворот, а несколько лет спустя и смерть Императора Джина. В книге говорится, что его омега путешествовал после, пока не осел в Храме Асхвы, где и провел свои последние дни. Письмо же рассказывало правду. От сказки не было и следа, оно было наполнено болью и страданиями. Император Мун жестоко насиловал безродного слугу. Во время течки, поддавшись инстинктам, они по глупости зачали ребенка, о котором правитель и знать не знал. Тэхён не хотел его, проклинал, желал избавиться каждый божий день вплоть до рождения. А потом Юнги окутал его разум своим ядом. Будучи крошечной малюткой заставил себя полюбить, оберегать, защищать. А потом Император явился вновь, вновь взял силой и не один раз, зачал еще одного ребенка. Теперь Юнги стало понятно все. Папа в итоге влюбился в своего мучителя, а тот полюбил его, и их сказка могла бы быть реальностью,если бы, как пишет омега, проклятье, которое живет в Юнги, не начало действовать тогда, когда оказалось в родных стенах (о проклятье этом Тэхён тоже не скупясь пишет). Юнги убил Джина, отобрал у Тэхён любовь и смысл жизни. Мими (которой омега написал похожее письмо) не сделала ничего, чтобы спасти отца. Они оба прокляты. Проклятые дети проклятого Императора. И У Тэхёна столько же ненависти сейчас к ним, сколько и любви когда-то. Проклятое дитя проклятого Императора и это все Юнги. Что мог сказать тогда Чимин? Такова правда и от нее никуда не деться. Просто Тэхён все тот же глупый эгоист, который думает лишь о себе. Письмо, написанное Чимину, лишь подтвердило это. Оно было кратким и лаконичным, наполненное словами благодарности и просьбой забрать его из Храма Асхвы и сделать то, что обещал несколько лет назад – развеять прах с обрыва Логова. Тэхён достиг своей цели, записал все, что хотел записать и в тот день, когда Юнги с Джафаром посетили храм, договаривался с Верховным о своем очищении и вознесении. Так что к тому моменту, как Чимин прочел его письмо, друг уже ожидал его горсткой пепла в красивой урне. Ханзо, сдержав обещание, данное Джебиду, самовольно лишил себя жизни, проткнув грудь собственной катаной насквозь сразу после этого. Таких новостей Джебидово сердце попросту не выдержало и, когда Чимин молчаливо развеивал прах друга, как и обещал, Гук рядом делал тоже самое для своего отца. Ярин и Юнги плакали. Императоры вернулись во дворец вместе с Мими, у которой рос под сердцем их наследник. Вся Империя, и Дворец в том числе, думали, что сестра Императора прибыла, чтобы лично следить за состоянием правителя, ревностно отгоняя лекарей. В назначенный срок она родила здорового мальчика, которого Юнги назвал в честь того, кто заменил его папу – Чи. Джафар не возражал. Но радостные новости сразу же омрачились печальными, когда через неделю после рождения наследника стало известно, что умер Гук. История вернулась на круги своя. Оказавшись с миссией на севере, подавляя небольшой бунт, погода паскудно испортилась в пути, заметая все вокруг снежной бурей. Погибло не так уж и много людей, но заболело достаточно. Гук помогал в первую очередь подопечным, забывая про собственное тело, пока с кашлем не стал выплевывать кровь. Он слег слишком быстро, а Мими, утомленная родами, не успела прийти вовремя. Чимин пусть и был разит, но духом не пал, взявшись вместе с Рэмом продолжать дело последнего вождя по воссоединению народов. Они все хорошо постарались. Юнги с Джафаром прожили относительно долгую жизнь, воспитывая сына, а чуть позже и нескольких внуков. У Джунки с Ярин родилась еще одна дочь и после этого они перебрались в Столицу, вновь став принимать непосредственное участие в процветании их великой Империи вместе с подросшими детьми Чимина. Сейчас прошли десятилетия, Чимину уже что-то около ста двадцати и это чересчур много. Люди столько не живут, а, учитывая то, что он должен был умереть еще очень и очень давно, его долголетие точно является наказанием. Наказание Мими была смерть в мире, где нет ни звуков, ни света. Она пророчила себе ее еще в молодости, а в старости – оглохла и ослепла. Они все были прокляты в каком-то смысле. Каждый по-своему. Но, проклятое дитя… Чимин считает, что им был не Юнги. Не о нем была эта история и не он стал тем, кто поменял все. Проклятое дитя – это Тэхён. Он умер при рождении, но был возвращен к жизни Асхвой, чтобы принести в этот мир перемены. Вся его история соткана из невероятных противоречий. Он был обычным слугой, не отличающимся от других, как и все хотел перемен, лучшей жизни, но Судьба распорядилась сделать его «фаворитом» Императора, а после и вовсе его возлюбленным, тем, по ком билось сердце Великого Правителя до талого. Чимин улыбается мягко, укладываясь в постель, чтобы встретить завтра еще один день, наполненный одиночеством в опустевшем Логове. Тяжелые веки прикрываются, отправляя в сон без сновидений (ему давно ничего не снится). А утро привычно встречает его свежим воздухом и давно позабытыми нежными объятиями и тихим, грудным голосом: – Мини, просыпайся, – и поцелуем в пухлые, приоткрытые губы, – ты и так задержался. И он вновь молод и полон сил. Откуда-то слышатся голоса его повзрослевших детей, которые спорят о чем-то своем и громко смеются. Там же где-то и папа спорит с Джебидом, хлопая его дружески по плечу, и, улыбаясь, молчаливо сидит Тэхён, перебирая темные прядки юнгиевых волос, который спит на его бедрах, нежась в объятиях Джина, который изредка встревает в спор мужчин, а Джунки, сидя рядом, озорником касается кожи своей омеги, заставляя его забавно подрагивать во сне. – Я, наконец-то, дома, – сонно тянет Чимин, утопа в объятиях мужа. – Все мы, наконец-то, нашли дорогу домой.