Проклятое дитя

Зима на Юге Империи вновь выдалась холодной и снежной, как та, во время которой Чимин носил под сердцем Кэйя и Джэйя. Сезон, конечно, еще не сменился, но внутренняя весна так и рвется наружу, хочет согреть всякого, кто попадается на пути, заразить своим хорошим настроением, даже несмотря на усталость от повседневных забот и опекой над сворой детишек. Чимин, конечно, не просит ни у Богов, ни у Духов с Предками ничего взамен, даже не думает, что за то, что приносит радость он может получать вознаграждение, однако сейчас, нежась в объятиях любимого мужа после безумной ночи, думает, что это и есть его подарок. Гука не было без месяца полгода и буквально накануне вечером он переступил порог собственного дома, когда Чимин воевал с подросшими близнецами вместе с Рэмом и Мими, пытаясь уложить тех спать, а Хо устало потирал глаза, куняя носиком. Они медленно проигрывают войну по всем фронтам, теряют позиции, территории, людей. У матери с сестрой на границе ситуация не лучше, но пока терпимо. От Джина не было вестей, да и Гук ему не сообщил, что Королева заключила союз с одним Королевством и те выслали войско в подмогу наемникам. Так что вождь уже допускает мысль о скорой смерти, потому и вырвался по настоянию отца, оставшегося на поле боя, ненадолго к семье. Попрощаться. Чимину, конечно, об этом ни слова. Он не захочет отпускать, и, если проявит упорство, Гук позорно бросит всех и останется вместе с ним и детьми на этом маленьком островке счастья и покоя. По его скромным подсчетам правитель с братом уже должны были достичь Хаджиба и встретиться с Ханом. Что же, осталось скрестить пальцы и надеяться, что в скором времени Император прибудет с войском и ничего его не задержит. Дверь отворилась тихо, без скрипа и шума, впуская в темное помещение полоску тусклого света коридорных свечей. Гук, не успевший еще провалиться в сон, как это сделал Чимин, нахмурился, внимательно взглянув на просочившуюся тень, застывшую все там же, у входа в спальню, но не сумел понять, кто именно из детей не спит, даже когда раздался тихий всхлип. – Дядя, – протянула Мими тоненьким, дрожащим голоском, обращаясь не к кому-то конкретному, а к обоим сразу, ища помощи. Чутье вождя и воина обострилось до предела, сопоставляя все известные факты и сразу подкидывая верную разгадку – племяннице приснился вещий сон. Но отцовское чутье Чимина реагирует быстрее воинского. Стоило девочке сразу после обращения всхлипнуть еще разок тихонько, как он вздрагивает, выныривает из оков сна и, еще не до конца понимая, садится на постели, тянет руки к ребенку. – Мими, малышка, иди сюда, – сонно и обеспокоенно хрипит он, а девочка срывается с места и падает в его объятия завыв тихо и отчаянно, пряча лицо на омежьей груди и зарываясь им в мягкую и приятно пахнущую сорочку. – Ну-ну, маленькая моя, ты чего? – Дядя, – всхлипывает Мими, пока Гук, торопливыми, но отлаженными движениями ретируется к подставке со свечами, чтобы зажечь парочку и осветить помещение. – Они такие злые, – с обидой и тихим воем-скулежом тянет она, крепче прижимаясь, пока омега мягко наглаживает ее спутанные кудри и просит успокоиться, – такие подлые… Они знали!.. Знали, что я не позволю им сделать это и обхитрили, выбрав его... А теперь я так виновата, – в захлеб тараторит она. – Так виновата перед всеми!.. Это все из-за меня, дядя. Я во всем виновата!.. Гук оборачивается, неизменно хмурясь и смиряя строгим взглядом супруга, выглядывая из-за челки густых волос, всем своим видом показывает не потакать, не расспрашивать, возможно даже согласиться, потому что и Чимин понимает, о чем идет речь, понимает, что нельзя говорить, что сделает так Мими только хуже. – Все хорошо, Мими, – шепчет он, – ты ни в чем не виновата, ну же. А что он еще может сказать в такой ситуации? В любой другой он попросил бы рассказать, чтобы выговориться, стало легче, помочь найти ответы, разделить боль и отчаяние, а здесь он практически бессилен. Мими мотает головой, трется о белую сорочку, в которую вцепилась крепкой хваткой, мочит ее в свои слезы, которые Чимин чувствует кожей на груди. – Ты не понимаешь, – жалобно всхлипывает она, – ты не знаешь. Не представляешь, что я наделала. Из-за меня… папа… отец… – она воет, завывает белугой, раненным зверем, но тихо, отчаянно, а после отрывается от груди омеги, поднимая свое лицо и глядит в глаза. – Я не стала забирать папины сомнения, когда могла, – говорит она хрипло, страшно, качая головой будто при нервном припадке, будто сходит с ума, а Гук пугается, потому что Чимин бледнеет и цепенеет, глядя на девочку. – И он решил, что ребенок в нем не отца. – Мими, ты?.. – испуганно ворочая языком мямлит Чимин. Гуку стоит сделать один шаг в сторону, выглянуть из-за племянницы, чтобы увидеть вначале сорочку мужа с насыщенным красным пятном на груди и решить вначале, что он ранен, но уже через мгновение оказавшись рядом с ним и девочкой, понять, что кровь не его. – Этот ребенок… Мой брат… – не останавливается Мими, продолжая пускать слезы. Кровавые. – Он должен был родиться! Он бы спас нас всех! Подарил лучший мир! – Мими, хватит! – повышает голос Гук. – Замолчи! Но Мими не хочет молчать, она устала это делать, устала нести это бремя в одиночку. Ей ведь всего четырнадцать! И Гук рад бы ее послушать, но не тогда, когда из абсолютно красных глаз текут красные слезы, когда зубы окрашены в тот же цвет и из носа течет жидкий красный, как и из ушей, стекая на девичью белоснежную сорочку. Духи злы и наказывают ее за непослушание, но злость молодой хэварэ куда сильнее их собственной. – Я спасла его, когда Шу издевался над папой, послав Юнги силы, чтобы быстрее добраться до лагеря, – с обидой выплевывает она уже глядя на Гука, который сцепляет зубы, играя желваками, пока Чимин распахивает глаза, вспоминая того человека и его возможности, – дала сил Юджени, чтобы она помогла папе не думать о смерти до того момента, как я излечу его. – продолжает перечислять девочка. – Даже получилось проникнуть в сон Юнги, чтобы он спас его и папу от смерти! – рявкнула она, а после вновь упала на грудь Чимина и завыла. – Я спасала его ото всех, но не спасла от папы. Я поняла это слишком поздно. Духи не пускают Рю в свой мир, я не могла предупредить ее, а Юнги слишком далеко, – переходит на разбитый шепот. Чимин дрожит, поглаживает ее по голове и впервые не знает, что сказать. Гук не рассказывал ему о своем брате, не говорил, что с ним приключилось и чем обернулось, и почему-то омега уверен теперь, что знает приблизительное время всех несчастий, потому что Мими пугает чем-то таким страшным уже не в первый раз. Вскоре после ухода Тэхёна девочка уснула на три дня и все бы ничего, если бы ее не ломало точно также, как и Юнги когда-то с периодичностью в пару часов. Спустя где-то месяц от ухода – Чимин с трудом разбудил ее от ночного кошмара, когда дочь друга вопила не своим голосом, просила не трогать, отпустить, царапала во сне собственное лицо, тело, руки. А спустя еще какое-то время она напугала тем, что начала рвать кровью, которой хватило бы на целое море и омега переживал, что в маленьком, бледном тельце ее больше не осталось. И вот сейчас эти кровавые слезы, которые повсюду… – Они уже забрали двоих, – не успокаивается Мими, поднимая голову и крепко цепляясь за сорочку Чимина будто бы тот хотел сбежать от нее, пока Гук истуканом стоит рядом обездвиженный, лишенный воли потусторонней рукой. – Дядя Чи, я не позволю тебе быть следующим. Если умрешь и ты, мир… – она всхлипывает, отцепляет одну руку, чтобы отереть рукавом злые, кровавые слезы и вновь хватает скомканную окровавленную ткань. – Вам не нужен этот ребенок. Этот омега он… – она запинается, задыхаясь. – Он убьет тебя, рассорит своих братьев, заставит их сражаться друг с другом, погубит род, оставит варваров без вождя. Чимин хмурится, не понимает, а Гук проницательно округляет глаза и красноречиво опускает взгляд вниз, задерживая его на собравшихся складках в районе живота супруга, отказываясь верить, что эта ночь могла понести свои плоды. – Убей его, дядя! – приказным тоном шипит Мими и тут же искажает лицо в несчастной гримасе. – Пожалуйста, дядя, прошу, – она вновь припадает к груди омеги, вновь всхлипывает, пока тот буравит взглядом пространство перед собой и бездумно гладит вьющиеся черные локоны. – Мы не справимся без тебя… Я не справлюсь… Чимин тяжело сглатывает, медленно опуская голову на черную макушку, целует, болезненно прикрывая глаза, вздрагивает единично подавляя собственный всхлип, когда рука Гука медленно скользит по пояснице, заключая их двоих в широкие, крепкие и сильные объятия. – Мими, – совсем тихо хрипит Чимин. – Ребенок Тэхёна, – он поднимает дрогнувшие губы, думая, что в Тэхёне всегда было это, что это было ожидаемо. Он пытался избавиться от Юнги, от Мими, и, наконец, у него получилось воплотить задуманное с третьего раза. И Чимин совсем не удивлен, что этот ребенок должен был стать всеобщим спасением, ведь у друга все дети такие – особенные. Он его не винит, хотя еще и не понимает. У него еще будет время подумать над этим. Сейчас интересно другое. – И кто еще? – давит из себя, боясь узнать. – Кого с нами больше нет? Гука прошибает холодный пот и воздух леденеет. Племянница ясно сказала, что Духи уже забрали двоих и по тому, как девочка завыла понятно одно – этот второй может оказаться кем-угодно.

***

Джин не верит. Отказывается верить. Потому что как Тэхён мог потерять ребенка? Как Рю могла допустить нечто подобное? Как так получилось, что никто ничего не понял, не заподозрил? И, главное, когда, наконец, закончатся все несчастья, которые свалились на его семью, его омегу? Хорошее настроение к концу дня планомерно превращалась в омерзительное (этому успешно способствовал Хан, откровенно насмехаясь), а после Ханзо сообщил о Тэхёне и Джин покинул Зал Совета стремительно и без объяснений, чем оскорбил правителя принимающего государства. Намджун последовал за ним; Хан пришел в бешенство, но Императору было откровенно наплевать. Его Тэхён потерял ребенка. Рю заверила, что причин для беспокойств нет и омега спит под действием настойки. Ханзо скупо отчитался о том, что Массан учил Тэхёна курить кальян, когда тот начал жаловаться на плохое самочувствие впервые, следом омеги гуляли по саду, разговаривая, а, когда устали, прошли в покои Ханхарда. К этому моменту Его Светлости уже совсем сделалось нехорошо, но к хэварэ тот идти отказывался, а после свалился на пол, жалуясь на адскую боль. Рю, подхватывая рассказ, словно специально указывает на то, что ничьей вины в этом нет и это несчастье действительно произошло случайно. Как же. Случайно. Это сговор за спиной Императора! И зачинщик никто иной как его Тэхён. Он уговорил Массана избавить его от нежеланного ребенка, после приказал Ханзо рассказывать ту историю, которую мужчина и рассказал (он ведь целый день ходил по пятам омеги (нет)), а когда воин принес его в покои в гостевом крыле, велел позвать Рю, с которой долго и упорно спорил, но в итоге добился своего: женщина расскажет всю правду Гуку, как того требует варварский порядок, а от остальных будет скрывать. Очнулся Тэхён глубокой ночью, когда действие настойки, которую он попросил, чтобы переспать боль, подошло к концу. Джина рядом не отказалось и это испугало. Не уж-то его план не удался, и муж узнал все как есть и решил бросить его? Глупости, конечно, но Тэхёну они показались вполне себе оправданными. – Не вставай, не нужно, – послышалось обеспокоенное мужское, а уже через несколько секунд Джин присел на край постели и крепко обнял его. – Когда же ты перестанешь меня пугать? – на усталом выдохе, а Тэхён чувствует успокоение, жмется крепче, обнимает в ответ. – Все хорошо, Тэ-э. Мы справимся. Я люблю тебя. И эти слова бальзамом на душу – он поступил правильно. Джин не может ни согласиться, ни опровергнуть это. Но вот то, что будет изображать неведение – факт. Он принял это решение только что, после разговора с Массаном, который посчитал своим долгом явиться вновь под покровом ночи в одеянии слуги, как и в первый раз, и открыть ему глаза на происходящее. Конечно, ему не трудно было смолчать, как того просил Тэхён, но появился повод лично встретиться с Джином и предупредить его о планах Хана – он в сговоре с Королевой, потому и тянет время, однако озвучить это не удалось, Джин, недолго думая, схватил его за горло, прижимая спиной к каменным стенам балкона и обвиняя в случившемся. Массан мог смолчать, мог держать язык за зубами, но в этот момент его кольнула жгучая обида и слова сами с ненавидящим шипением вырвались наружу: «Ты не заслуживаешь даже ногтя такого омеги, как он», – начал Ханхард. – «Да, это я сделал. Я избавил Тэхёна от этого ребенка. Но не потому, что хотел отомстить тебе. Знаешь почему? Потому что он на коленях умолял меня это сделать. Потому что это дитя не твое. Потому что он не хочет тебя потерять. Потому что говорил, что сделает с собой такое… Злись не на меня, а на себя. Ты это допустил, не я. Ты позволил кому-то трахать его, не я. И я – последний человек в Ханстве, который захочет навредить ему». – А после усмехнулся невесело, не переставая глядеть злым, обиженным взглядом в строгие и удивленные глаза напротив, утопающие в боли, и продолжил: «А ты везучий, знаешь? Тогда не сдох, сбежал, когда вас чуть не казнили, и вот сейчас. Ты же знал, что Хан не оставит мою семью в покое, а я знал, что ты вернешься. И только поэтому терпел все то, что он со мной делал. Я жил тем днем, когда смогу лишить тебя самого дорогого. И это чувство никуда не исчезло. Но ради Тэхёна я не стану. Он – мой первый и единственный друг, и, если ты посмеешь его как-то обидеть…». Закончить ему не удалось – проснулся Тэхён, но Джин его и без того понял. Массан суетливо перехватил запястье той руки, которая всего мгновение назад держала его за горло. «Уничтожь его, как только прочтешь», – торопливо шепнул он напоследок, вкладывая в мужскую ладонь небольшой сверток бумаги, а затем ловко перемахнул через ограждение балкона и исчез во мраке. А наутро все было вновь замечательно, не считая того, что Джин вновь оказал неуважение к Хану, оставшись в постели с супругом дольше положенного и опоздав на встречу с ним. Целовал, говорил много всякого, обнимал. Тэхён же нежился в его объятиях, смеялся сонно, рассказывал про то, что узнал о Массане и что-то из прошлого – из того самого, когда он был мальчиком-слугой и впервые выбрался за дворцовые стены, встретился с варварами и прочее. И омега с удовольствием и дальше бы рассказывал, вспоминая только хорошее, но появление Рю, пришедшей осмотреть и проверить состояние Его Светлости, разогнало воркующих по делам. Ощущение, что ничего и не произошло. Юнги должен радоваться, раз родители так легко отпустили сложившуюся ситуацию, вдвоем преодолевают горе, и уже на следующий день после случившегося ведут себя так, словно ничего и не было. Папа не слег с плохим самочувствием, не ходит с заплаканным лицом, не всхлипывает, когда его никто не видит. Ему нормально. Отцу тоже. Всем вокруг, кажется, хорошо, но не Юнги. Воспоминания играют зло с ним, подкидывая давнишние пророчества сестры. Она ведь говорила, что, вернувшись из Ханства, родители узнают, что у них будет еще один ребенок. Выходит, это был он? Тогда, почему его больше нет? Не потому ли, что Юнги нацелен на императорский трон и уверенно идет к этой цели? Мими говорила, что любые поступки, которые противоречат планам Духов меняют будущее. Если это та перемена, о которой она его предостерегала, тяжелая задумчивость, которая легла на Наследного Принца в этот день ничто иное, как угрызения совести. Он собственноручно, можно сказать, убил своего брата, или сестру. Подобные мысли выбивали из колеи. Ему хотелось упасть, рыдая, в ноги папы и просить прощение, но родитель смеялся с неумелых попыток Джунки разговаривать с Массаном на ханском наречии, вспоминая слова, которым его научил Джафар, и совершенно не нуждался в его извинениях. И юный омега совершенно не понимал почему. После небольшой прогулки по прекрасным садам, дворца они вернулись в свои покои. Юнги провёл немного времени наедине с папой, но так и не отважился заговорить с ним о случившемся или просто хоть о чем-нибудь. Ему было паршиво, просто ужасно, а хотелось ощущать себя как в беззаботном детстве. Наверное, поэтому он тихонько попросил рассказать ему одну из сказок, любую, надеясь погрузиться в прошлое. Ему это удалось ровно до того момента, пока папа не оборвал свой рассказ невнятным бурчанием – все же сонливость и приятная, мягкая атмосфера, нагнали манящую дрему. У Юнги проснулась добрая зависть. Хотелось бы тоже вот так беззаботно уснуть и не думать ни о чем. Но, к сожалению, это невозможно. Не в его случае. Джунки находился в их покоях: лежал на большой постели и с невероятным интересом рассматривал одну из принесенных книг. Написанного не понимал, но небольшие пейзажи местности, изображения растений и животных вызывали некий восторг и восхищенное оханье. Юнги не хотел ругаться с ним, когда, упав рядом лицом вниз, книга оказалась не такой уж интересной и восхитительной. Юноша полез в душу, начав разговор с элементарного «ты как?», а омега разозлился. Не было ни повода, ни причины, одни только эмоции, которые нашли выход именно через ругань и брань. Возможно, Юнги перегнул палку, сказав, что его тошнит от чрезмерной заботы Джунки и ему она осточертела; хотелось побыть в одиночестве. Когда Наследный Принц оглушительно хлопнул дверью, возлюбленный за ним не последовал и это должно было обрадовать омегу, он, ведь, добился своего, но сделалось еще хуже и злостнее. Желание, чтобы юноша остановил его, последовал за ним, вспыхнуло ярче первостепенного. Юнги обратно не вернулся, но и далеко не ушел. Забился в угол между колонной, коридорным балконом гостевого крыла и каким-то растением в огромном горшке с не менее огромными листьями, усевшись на небольшой, но достаточно широкий выступ и сломлено обняв согнутые в коленях ноги. Он бы даже всплакнул, но упрямые слезы не видели объективных причин и отказывались показываться и все, что оставалось омеге – продолжать мысленные самокопания. Сколько он вот так просидел, сокрытый от взора окружающих, сказать сложно. Наверное, долго, но недостаточно, чтобы о нем забеспокоились и начали искать. Омега уже хотел выбраться из своего маленького убежища, чтобы не допустить такого, и чтобы отец потом не ругал Джунки за то, что тот оставил его одного, но листва растения зашуршала, а вскоре впустила незнакомца. Наследный Принц испуганно вскинул голову и уставился на него. – Привет, – счастливый и не такой уж громкий, ломающийся голос резанул по ушам, окатывая Юнги волной облегчения – не такой уж это оказался и незнакомец. – Ты что здесь делаешь? – тихо отозвался омега. Мальчик, одетый в бледно-желтый наряд слуги-помощника, стянул с головы смешную шляпу со вшитой в нее вуалью и встряхнул кудрями рыже-светлых волос. – Гуляю, – как обычно улыбнулся Джафар. – А ты что? – Что ты делаешь во дворце? – задал вопрос конкретнее Юнги. За время, проведенное вместе, омега привык к глупой улыбке, которая никогда не сходит с лица этого мальчика и часто была обращена к нему, к его пронзительному взгляду и бесконечным искренним комплементам, которые забавляют Джунки и не вызывают ни капли ревности. Наверное, потому что уверен, что Джафар ему не конкурент, а еще потому что они друзья и порою юноша специально задает провокационные вопросы, чтобы мальчик смутил омегу своими словами и мыслями. Юнги это раздражает, но что он может поделать? Верно, делать вид, что это его не касается и говорят не о нем вовсе. – Гуляю, – вновь повторил Джафар, слабо склоняя голову на бок. – Тебе нельзя здесь находиться. – голос Юнги звучит обеспокоенно. Он скидывает ноги вниз, думая слезть. Мальчик озорно нахмурился и покачал головой, а после неуклюже запрыгнул на тот же выступ, на котором сидел омега. Места катастрофически стало меньше и Наследному Принцу показалось, что этот полный мальчик вдавит его в стену. На самом же деле все было не так плохо. В тесноте, да не в обиде, как говорится. – Будут проблемы, если тебя увидят. – не унимается принц. Джафару, кажется, совсем не интересно то, о чем говорит Юнги. Он залез в небольшой рабочий мешочек на своем поясе и вытащил оттуда круглый черный шарик размером с ладонь омеги. – Это что? – нахмурился он – Джафар протянул это что-то ему. – Уголь? Беззлостный смех прозвучал также тихо и смутил омегу. Юнги опустил взгляд и неловко подсунул руки под ноги. – Это тебе, – качнул рукой Джафар, и не думая переставать улыбаться. – Попробуй. Это вкусно. Юнги робко взглянул теперь уже на «что-то вкусное» и недоверчиво нахмурил брови. Выглядит не очень. Словно кто-то смешал пыль и грязь с водой и вылепил это нечто. – Давай, – не отступает Джафар продолжая держать руку с лакомством навесу. – Я украл его специально для тебя с ханской кухни. Омега вскинул голову, невинно, возмущенно и испуганно выпучив глаза. Брови машинально поползли вверх. – Ты что? – тихо прошипел Юнги. – С ума сошел? А если бы тебя заметили? Но Джафар такой же глупый, как и Джунки, раз продолжает смеяться. А, может, он смеется над омегой? Над его осторожностью, или внешним видом? Наследный Принц этого совсем не понимает, но понимает то, что быть мальчику во дворце нельзя. Его могут убить, если обнаружат. Ведь, как это? Посторонний во дворце! Это не постоялый двор, не проходной, да и как он вообще смог проникнуть сюда? Повсюду стража! – Я хорошо прячусь. – заверяет Джафар, кивнув несколько раз для достоверности, а после продолжает напирать, давить на любопытство и желание попробовать что-то новое, возможно, необычное. – Таких вкусных булочек нет в Империи. – так это булочка такая… Но Юнги сейчас больше интересно, что же все-таки мальчик делает во дворце. Не просто так же он проник сюда, не потому, что хотел принести Юнги эту булочку. – Я очень по ним скучал. – не замолкает он. – Родители покупали их на праздники, – усмехается счастливо, радостно, – но запрещали нам с братом есть слишком много, поэтому мы крали их ночью, а наутро родители ругали нас за это. – У тебя был брат? – от чего-то удивляется омега и озвучивает этот вопрос быстрее, чем успевает подумать о чем-то еще. Джафар не удивляется, не обижается, не злится. Улыбается мягко и по-доброму и тепло напоминает: – Я ведь рассказывал о нем. Юнги стыдливо опускает взгляд и подминает губы. Он не знал. Вернее, он никогда не слушал, о чем там разговаривают Джафар и Джунки. Они вечно шутили, говорили какие-то глупости, иногда мальчик рассказывал о Ханстве и, наверное, единственный раз, когда омега слушал его рассказ, был тогда, когда принц увидел выкрашенную в черно-белые полосы лошадь. Джафар тогда задорно разъяснил, что это зебра и поведал о том, что, когда он был маленький, долго думал, что люди в Ханстве специально красят безгорбых верблюдов, пока отец не пролил свет на этот вопрос. Это было забавно и мило, а потом Джафар сказал, что у Юнги красивая улыбка и омега перестал его слушать. – Ты грустный. – заметил мальчик, опуская руку и аккуратно перехватывая черную булочку пальцами другой, чтобы потом, после небольшой паузы, поинтересоваться также беззаботно: – Поругался с Джунки? Юнги поежился, вздрогнул, но взгляд не поднял. – С чего ты взял? – прозвучало осторожно и тише прежнего. Какая ему разница? Омега мог ответить категоричным «нет», высмеять такое предположение, сказать какую-то глупость, но ответил вопросом на вопрос. Он просто все еще не научился скрывать свои чувства от окружающих и порою ему кажется, что все всё знают, что по его поведению видно какие у них с Джунки на самом деле взаимоотношения. А подобный вопрос перевесил чашу весов к последнему и стало немного боязно. Если знает этот мальчик, взрослые и тоже ведь могут, да? – Не знаю. – легкомысленно пожал плечами Джафар. – Думаю. Вот и Юнги задумался, где уже успел проколоться. – Ты красиво улыбаешься, когда он шутит. – добивает собеседник, вынуждая щеки слегка заалеть. Опять он за свое. – Мне нравится. – и вновь поднимает ладонь со своей булочкой, настойчиво предлагая ее принцу. – Надеюсь, что и эта булочка заставит тебя улыбнуться. В конце концов, – решает Юнги, – это глупо. Он и Джунки никогда не давали повода заподозрить о каких-либо романтических взаимоотношениях, так что это может быть совпадением. Но подобный мозговой штурм, да и сам Джафар, неожиданно выдернули из оков самобичевания и омега тихо усмехнулся, аккуратно хватая пальцами угощение. – А когда не улыбаюсь? – тихо и даже как-то кокетливо поинтересовался он, скорее укладывая булочку-шарик на ладонь. Она только выглядит спрессованной грязью, на деле – невероятно мягкая и легкая. Буквально рассыпается под давлением пальцев и пахнет какой-то необычной, освежающей, пряной сладостью. – Ты всегда красивый. – улыбается Джафар, оголяя зубы и десна. Юнги усмехнулся – так и знал, что он это скажет. – Даже, когда на тебе нет одежды. – а вот это было не так ожидаемо. Вернее, совсем неожиданно. Юнги вначале кажется, что он ослышался, или мальчик перепутал слова и на самом деле хотел сказать что-то другое. Всего на секунду омега замирает, слабо дергает головой, уперевшись взглядом на черный шарик в своих ладонях. – Ч-что, прости? – язык еле ворочается. – Ты имеешь ввиду?.. Хочется бросится прямиком с балкона и разбиться о земную твердь, когда мальчик мычит положительно и активно кивает. – Я все время смотрю на тебя, даже если ты не видишь. – заявляет он уверенно и удивленно отчасти. Внешний вид его так и кричит, вопрошает: «А что здесь такого?». – Ты какой-то по-особенному красивый, когда вы с Джунки, – густые светлые брови устремляется к переносице, когда лицо облачается в задумчивость. – (как это называется?) Ну, занимаетесь тем, чем взрослые занимаются. Внутренности ухают куда-то вниз, но Юнги не чувствует ничего. Ему не страшно, не стыдно, но лишь в первые секунды, когда осознание медленно и лениво пробуждается и плетется в голову, чтобы потом огреть своим обухом и злорадно усмехнуться напоследок, кинув едкое «доигрался?». – Мне тоже хотелось бы прикасаться к тебе так, – не замолкает Джафар, делает только хуже, – и… – Замолчи. – перебивает его Юнги. Не кричит, хотя очень хочется. В горле застрял колючий комок. Говорит тихим, загробным голосом и дышит так часто, словно кто-то силится отобрать у него весь воздух. – Когда… ты видел?.. Как поможет омеге эта информация – неизвестно, но в голову ничего дельного не приходит. Там пусто и отчаянно завывает ветер. Собеседник мычит задумчиво прежде чем выпалить неуверенное: – Всегда? – а после, словно подтверждая, начинает перечислять, загибая пухлые пальцы. – После празднества в Южной Столице, в смотровой башне, в лесу у озера, пока мы путешествовали, в... Не это ли катастрофа? У Юнги руки подрагивают и ступни похолодели, а сердце бьется будто отчаявшийся пленник, потому что: – Ты говорил кому-то об …этом? Джафар, кажется, не понимает. Удивляется вновь, вскидывая брови и качает головой: – У меня никто не спрашивал. – Молчи, понял? – слегка повышает голос Юнги, заглядывая мальчику в глаза с нескрываемой паникой и испугом. – Не говори никому, иначе, я убью тебя! Понял? На подобные слова собеседник и вовсе расправляет плечи совсем перестав понимать, что к чему. – Почему? – удивленно тянет он. – Ты же не живешь в Ханстве, тебя не облачат в красный и варвары говорили, что это нормально, если пара любит друг друга и собирается пожениться. Разве вы не?.. – Молчи, Джафар, ясно? – прикрикивает Юнги, а после воровато оглядывает коридор, слегка отодвинув большие листья, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает. – Никогда не говори больше об этом, ты меня понял? – тише и спокойнее умоляет он. Мальчик не отвечает ничего. Смотрит задумчиво, рассматривает его лицо, а напоследок все же согласно кивает, только вот подобный жест омеге спокойствия не несет. Ощущение, что теперь все пойдет крахом, что об этом уже знают все, что все их видели, что родители знают. И Юнги сейчас до одури стыдно. Он ведь принц, и был бы он мужчиной все бы одобрили подобный небольшой разгул, но ведь он омега, а злым языкам будет плевать основаны эти отношения на искренней любви, или же на обоюдном желании утолить подростковые потребности и тягу к запретному. Хочется взвыть в голос. Но зато теперь Юнги вполне понятно, где на самом деле был Джафар, когда Шу и его псы напали на их лагерь и забрали папу. Он действительно прятался, только вот не разбойники заставили его сделать это изначально, а он и Джунки, и он видел, как они… Стыдоба! Умереть бы сейчас… Машинально, уделяя все внимание собственным мыслям, Юнги поднес лакомство к губам и испробовал всего кусочек, совсем небольшой, скорее, чтобы занять рот, и чтобы из него ничего не вырвалось, что могло бы испортить его шаткое положение. Брови сами поползли вверх, а глаза удивленно уставились на надкушенное угощение. – Вкусно, да? – довольно улыбается Джафар, вновь глядя на Юнги своим пронзительным взглядом и зачатками хитрости. Вкусно – это не то слово. Кажется, еще не придумали такого, которое могло передать разом вспыхнувшие чувства омеги, которые сожгли очередные тревоги. То, что с виду кажется неаппетитной грязью на самом деле нежное и тающее, сладкое, но не настолько, что сводит зубы, с привкусом еще чего-то необычного, чего Юнги еще никогда не пробовал. Он кивнул положительно и скорее откусил еще кусочек, оттяпав на этот раз около половины. Чем больше ешь, тем больше хочется. И, если Джафар с его братом злоупотреблял такими булочками, Юнги сейчас не удивлен, что его фигура напоминает пивную бочку. – А ты только один принес? – с набитым ртом восхищается омега. Мальчик беззлостно хихикает. – Я могу принести еще. – заявляет он и спрыгивает с выступа, чтобы, наверное, вновь прошмыгнуть на ханскую кухню, но Юнги останавливает его раньше. – Зачем? – омега торопливо хватает мальчика за ткань рукава, а после робко одергивает руку и заводит ту за спину, отводя взгляд и дожевывая остатки. – Я ведь могу попросить и слуги все принесут. – тихонько напоминает он. – Это уже будет не то! – повышает голос Джафар в удивленно-недовольной интонации. Он выдыхает резко, отодвигает листья-лапухи, выглядывая в коридор, а после приставляет ладонь к губам и тихо шепчет: – Ты что не знаешь, что краденное всегда вкуснее? Юнги сконфужен. Что это за секретные откровения такие? Он никогда ничего подобного не слышал. Папа не учил его воровать, ведь это плохо. Всегда говорил, что, если Юнги чего-то хочется, он всегда может попросить и получить это, но Джунки, когда они кушают в кругу приближенных, вечно крадет что-то из его тарелки. Это потому, что ему чужая еда кажется вкуснее? – Вдвоем мы унесем намного больше. – искусителем тихо шепчет мальчик. Принц вздрагивает, вскидывает голову и пораженно лепечет: – Ты что предлагаешь мне?.. – улыбка Джафара становится шире. – Нет! – вскрикивает омега. – Я не буду воровать! – и закусывает губы, робко добавляя: – А если меня кто-то увидит? Как краденая еда может быть вкуснее той, что принесли специально для тебя? Юнги и сам понимает насколько это глупо, но хочется лично убедиться в этой глупости, а нарваться на неприятности – совсем нет. – Я научу тебя прятаться, как это делаю я. – с полной уверенностью заявляет мальчик. – Давай. – не унимается он. – Будет весело. А потом вкусно. – и вновь искусителем вещает: – Разве эти булочки не достойны риска? Юнги колеблется недолго. Аккуратно сползает с выступа, неуверенно становясь на ноги и робко поднимая глаза. В пути они отметили пятнадцатый день рождения Джафара, он младше омеги почти на три года, но выше, почему-то уже на две головы, а, учитывая то, что он еще и массивный, это Юнги больше походит на пятнадцатилетку. – Украдем по одной. – тихонько говорит принц и юрко выскакивает из маленького убежища, в котором на двоих места почти нет. Джафар по-детски шаловливо хихикает за спиной, а у Юнги ни одной мысли в голове, кроме как той, в которой их ловят с поличным.

***

Хан, наверное, говорит что-то неприятное, раз Джин отвечает ему через силу и стиснутые зубы, да и Массан не выглядит счастливым, а глаза топят ненависть, отвращение, холод. Он лениво потягивает сладкий алкогольный напиток из золотого бокала, неизменно находясь рядом с пленившим его мужчиной, позволяя его огромной, отвратительной ладони покоиться на своем оголенном бедре, наглаживать его, слабо похлопывать. Тэхёну, знающему его историю, смотреть на подобное отвратительно, потому с большей заботой он уделяет внимание Юнги, ведь тот практически не ест, говоря, что не хочет (еще бы, они с Джафаром столько булочек съели, что омежке сейчас кажется, что он и сам превратился в пухлую булочку). Джунки на удивление тих и сдержан даже для того, кто ужинает за одним столом с Ханом и его семьей, чем обеспокоен в первую очередь Намджун. Юноша больше не разговаривал со своей омегой после его злых слов. Когда принц вернулся в покои, он отвел взгляд и скрылся в купальне. Джунки не давил, не требовал чего-то, ждал, когда возлюбленный сам заговорит с ним, но Юнги продолжал молчать. Ему было стыдно за свои слова. Он сказал не то, о чем думал, выпалил первое, что пришло в голову, а теперь жалеет, что эмоции сделали брешь в стене и проделали путь для выхода омерзительной гадости. Ханзо и Рю сидят безучастно. Не говорят. Не едят. Не пьют. Словно мебель – дополнительное украшение банкетного зала и небольшого стола, вокруг которого они все восседают. Шаманка уже поела, а воин никогда не снимает своей маски при господах. Пустуют лишь два места – нет сыновей Хана и, когда Тэхён замечает это, мимолетно бросая Джину, тихо говорящему супругу, что, если Хан будет продолжать говорить те вещи, которые он говорит, мужчина больше не будет с ним так любезен, так что замечание по поводу сыновей было сказано, чтобы отвлечь мужа, только вот от такой наблюдательности от чего-то вздрагивает Юнги, а на лице мелькает задумчивое осознание. – Ты чего, котенок? – шепчет папа, мягко проводя рукой по спине сына. – Тебе нехорошо? – Па-а, – шепчет ребенок в ответ с нотками неуверенности, но замолкает, стоит слугам вновь появиться в зале. Они выставляют на стол пару глубоких казанов, а у Массана выкрашенные в красный губы растягиваются в широкой улыбке, которую тот прячет в бокале и очередном глотке алкоголя. Помещение наполняется восхитительным запахом тушеного мяса и пряностей. Хан щедро накладывает себе это лакомство, а Юнги тянет папу за рукав и, когда тот наклоняется ближе, подставляя ухо, сын приглушенно шепчет: – Па-а, это человечина. Юнги видел это собственными глазами сегодня на кухне. То, как тучный мужчина расчленял чье-то тело, а умелые кухарки нарезали его мясо большими кубиками, кидая в котлы с пряностями и раскаленным маслом, а после Джафар потянул его за рукав, напоминая, что им нужно уходить, если они не хотят быть пойманными. Тэхён взглянул на сына нечитаемым взглядом, отстранился медленно, зачем-то обратил взор вначале на Ханзо, Намджуна и Джунки, после перевел его на мужа, сидящего по правую руку, и внутри неприятно заскреблось – никто не прикасается к мясу. Неужто то, что сказал сын правда и они в курсе? Массан, будто подтверждая, улыбнулся слишком счастливо, после того, как сделал неопределенный жест одному из слуг и столкнулся взглядом с тэхёновым. Отсалютовал ему бокалом с алкоголем, игриво вскинул брови и с наслаждением припал к выпивке, в то время, когда Хан уже во всю жевал приготовленную человечину. – Джин, – хватается за штанину супруга Тэхён, а сам дрожит весь, – что происходит? Ответом послужил тяжелый взгляд и не менее тяжелый выдох. Слуга принес небольшой, но увесистый сундук, который поставил на стол перед Ханом и Ханхардом и скрылся как можно быстрее. Массан всплеснул в ладони, сказал что-то чересчур воодушевленно и потянулся к нарезанным фруктам. Хан замер, пытаясь что-то сообразить. Джин, будто и не зная ничего, естественно потянулся к бокалу с вином. Тэхёну не по себе, атмосфера напряжена, хочется сбежать. Юнги волнительно. Он опускает взгляд вниз, находит под столом пальцы Джунки, хватается за них дрожащей рукой и крепко стискивает, словно вот-вот подует порывистый ветер и его унесет далеко-далеко из этого места, подальше ото всех. Чувствует, что сейчас произойдет что-то, что не подходит под рамки «хорошо», но не боится. Нервничает, словно понимает, что именно сейчас происходит. Хан медленно, с громким скрипом подтаскивает к себе сундук, также медленно приоткрывает его крышку буквально на половину, чтобы та оглушительно хлопнула после, упав обратно, как и Массан, которому пришелся увесистый удар наотмашь. Тэхён вздрагивает, но что происходит дальше не видит – Джин обнимает его в ту же секунду, прижимая голову к груди, но до ушей доносятся омерзительные хлюпающие звуки, чужое рычание и истерически-счастливый смех Массана. У Юнги дрожит все, даже нижняя челюсть, а взгляд огромных изумленных глаз не отрывается от развернувшегося безумия. Он и не думал, что в одной омеге может быть столько силы и концентрации злости, столько уверенности и счастья, когда жизнь покидает чье-то тело. Ханхард позволил ударить себя в последний раз, в последний раз позволил опрокинуть себя на лопатки, а после рассмеялся, ловко изворачиваясь и не даваясь мужчине не то, что в руки, даже мимолетно коснуться себя, а после вогнал тот самый змеевидный клинок, который Тэхён хранил с особой бережностью, по самую рукоять в чужое тело ни один, ни два и даже ни три раза, продолжая смеяться. Радоваться. Джин зло рыкнул и в следующую секунду Джунки точно также, как и отец папу, прижал омежью голову к своей груди и накрыл ту ладонью. – Не смотри, – тихо шепчет он. – Не нужно. Да только Юнги уже увидел достаточно, чтобы знать, что каждый хлюпающий глухой удар – это очередное проникновение клинка в чужое тело. Считать не хотелось, но осознание, что таких ударов – десятки, яркой вспышкой приходят в конце, когда все заканчивается на особенно мерзком звуке. Массан облегченно выдыхает и вновь занимает свое место на подушках. Юнги видел кровь, видел смерть, даже сам убивал, но сидеть и делать вид, что ничего не происходит, как его спутники… Разве так правильно? – Юнги-я, котенок, – обеспокоенно протянул папа, мягко проведя по его спине, будто пытаясь успокоить. Но зачем? Юнги просто задумался и забылся, расслабился в объятиях возлюбленного, пригрелся, и лишь сейчас осознал, что руки Джунки успокаивающе гладят его по волосам и пояснице. Принц отстраняется от юноши словно ошпаренный, краснеет моментально, заглядывает испуганно в его глаза, не скрывая паники, и переводит затравленный взгляд на папу, готовясь нести околесицу, говорить, что он все не так понял, но родитель не говорит ничего, не спрашивает, обнимает мягко, просит не бояться и говорит, что все хорошо. Все, даже Джунки, подумали, что Юнги настолько нежен и раним, что испугался жестокого убийства, а не того, что взрослые могут узнать о тайной связи. Отец на фоне бросает Массану недовольные фразы, на что тот лишь фыркает, отвечая насмешливо. Джин выдыхает, потирая лоб пальцами, уже и не зная, правильно ли было не говорить об этом своим омегам перед ужином, а оповестить только мужчин и хэварэ, чтобы была готова в случае чего успокоить Тэхёна, если вдруг это окажется потрясением для него. Император переживал именно о супруге и никак не мог подумать, что хладнокровное убийство застанет врасплох его сына. И еще этот Джунки остолопкам сидел и пялился… Да и Массан не лучше! Что за зверство? Но его можно было понять. В письме, которое передал мужчине омега, подробно описывалось о том, что Хан вступил в сговор с Королевой и собирался отравить Тэхёна, опоить Юнги, позволив своим сыновьям делать с ним все, чего пожелает душа, а напоследок убить и Джина. Массан знал об этом с самого начала, даже думал не вмешиваться, позволить Джину страдать от рук Хана, смотреть, как тот издевается над его родными, а после спасти мужчине жизнь, чтобы он страдал до конца своих дней, но Тэхён изменил все. Ханхард обещал помочь Императору, если тот поможет ему. Хан был несказанно рад, думая, что из-за его действий, из-за того, что он приказал подавать в покои гостей отравленную пищу Его Светлость потерял ребенка. Но откуда ему было знать, что большинство слуг уже давно не подчиняются ему и не делают ничего без ведома Массана, докладывают омеге обо всем, что происходит во дворцовых стенах. Ханхард в этом письме признался, что хочет покончить со всем завтра, хочет лишить жизни сыновей Хана и самого Хана, а после… занять его место. И в этом как раз и заключалась помощь Джина, ведь у него остались связи еще с прошлого свержения, которые помогут Массану закрепиться на троне. Ответом правителя стал Ханзо, направленный к омеге, чтобы помочь с убийством ханских сыновей, но проникнув в необходимые покои, помощь его понадобилась уже лишь в том, чтобы незамеченным перенести обезглавленные тела на кухню, где Массан распорядился приготовить любимое ханское лакомство из его же сыновей. А в сундуке, который принес слуга уже на пиршестве оказались их головы и застывшие в воске члены. «Ну, поскольку все в сборе, можно и поесть», – сказал тогда Ханхард, наталкивая Хана на верные умозаключения. Это была ирония с его стороны, не озвученная месть: он поступил так с его супругом, сказал, что Массан может насаживаться на его достоинство и смотреть на отрубленную голову, когда заскучает, Ханхард своим таким поступком отплатил Хану той же монетой. Его муж был воином, а Массан с детства непоседлив. Учиться сражаться у возлюбленного было весело, и он всегда говорил, что его омега проворный и, посвяти он свою жизнь армии, добился бы немалых успехов. Кто же тогда знал, что уроки мужа пригодятся ему именно для этого? – Массан, прошу, убери его куда-то, – вклинивается в небольшую перепалку между мужем и другом Тэхён, обнимая притихшего Юнги, которому выпутываться из папиных объятий не хочется, и указывая подбородком на окровавленное тело Хана, валяющееся мешком жирного мяса на полу и его отсеченную голову, беспечно брошенную на стол. Массан брезгливо бросает взгляд на тело мужчины и кладет на его грудь небольшую подушку, а после озорником переводит взгляд на Тэхёна, который не улыбается, не одобряет. Ханхард смеется, бросает короткую фразу Джину, на которую мужчина усмехается и отдает бойкий приказ притаившимся слугам. Те суетливо прибежали с широкими тканями, став торопливо укутывать в них тело. Джин в этот момент взглядом отдал приказ Намджуну, слабо кивнув, а после приобнял Тэхёна за талию, подсаживаясь ближе и мягко провел по прилизанным на затылке волосам сына. – Испугался, малыш? – лепечет отец. В вопросе действительно есть беспокойство, но и желания подстегнуть и пошутить не меньше. Тэхён цыкает недовольно, дергает рукой, слабо ударяя мужа в живот, а Юнги вскидывает голову, щурится, посылая невинно улыбающемуся родителю злые взгляды. Во-первых, он не малыш, а во-вторых, это кто тут еще испугался?! Юнги ничего не боится! – Ну что ты, отец, – лукавит омежка. – Нравится мне просто, когда Джунки меня обнимает, – на щеках проступает предательский румянец, но взгляд от отцовских глаз не отводит. Знает, как по-особенному негативно-ревностно родитель настроен на кандидатуру Джунки, потому и говорит так. У мужчины глаз дергается, но бой сыну проигрывать не хочется, потому Император продолжает улыбаться также лукаво, как и ребенок. – Да что ты? – выдавливает он из себя, стараясь не показывать, насколько сильно ему не понравилось такое заявление. – Я так и знал. Тэхён не выдерживает, роняя смешок и где-то за спиной Юнги облегченно выдыхает нервничающий Джунки. Подобные разговоры редкость, но, когда они случаются, папе искренне весело, сыну стыдно, а отцу ревностно. Ребенок и родитель разбегаются по разным углам одновременно неловко откашливаясь, что еще больше раззадоривает старшую омегу, вынуждая его вновь тихо усмехнуться. Намджун успел сделать несколько шагов от стола, когда остановился, собирая руки на груди и усмехнулся, слабо покачав головой. Массан наблюдающий до этого за семьей друга, позволяя себе мягкую и теплую улыбку в их сторону, бездумно обратил взор на мужчину, когда тот одобрительно кивнул, глядя в сторону помещения для слуг. Он незаинтересованно проследил за взглядом и вздернул выкрашенную в красный бровь – один из мальчишек-помощников сел около него. Ханхард проигнорировал подобное, взглянул на Джина, который ждал чего-то, поинтересовался, что это все значит, но ответ на вопрос так и не получил. Юнги удивленно взглянул на отца, Тэхён одарил мужа задумчивым взглядом, а Джин слабо усмехнулся, стоило пришедшему снять головной убор и открыть лицо. Мягкие отголоски нежной улыбки медленно отпустили Массана, а взгляд из сильного, надменного, радостного, стал уязвимым, болезненным, не верящим. – Фарик? – тихо удивился Джунки, и вздрогнул от резкого и громкого шика отца за спиной, призывающего молчать и не вмешиваться. Глаза Массана метаются по лицу Джафара, рассматривают, ищут что-то, подмечают, а мальчик впервые на памяти Юнги не улыбается, выглядит серьезным, взволнованным, немного напуганным. Закусывает губы, нервно мнет собственные пальцы, молчит, не говорит ничего. Застывает, когда омега мягко касается его пухлых щек своими красивыми руками, но, когда тот уже через несколько секунд бросается на того с крепкими объятиями, что-то суетливо говоря, Джафар не медлит и обнимает в ответ, жмется крепче, отвечает также. Юнги смущенно закусывают губы и щеки, опуская взгляд, а Тэхён не может перестать улыбаться. Умещает локоть на стол, укладывает голову на раскрытую ладонь и смотрит на супруга с теплом и нежностью в глазах. – Что? – тянет мужчина, пряча собственную улыбку в бокале с вином, когда ловит на себе подобный взгляд. – Да так, – не меняется в лице Тэхён, – просто. Просто омега безмерно счастлив за друга и безгранично горд своим мужчиной. Просто Джафар – сын Массана. И Тэхён мог бы, наверное, догадаться, но от омеги у мальчика только манера общения и, возможно, цвет глаз. В остальном они абсолютно разные. Его Светлость удивился бы, как сильно Джафар сейчас походит на своего отца. Джин помнит его, и этот мужчина действительно был настоящим мужчиной. Муж Массана пришел к нему сам со своими сыновьями буквально перед отъездом. Он был зол и разбит горем, но не бросался на Джина с кулаками, как сделал бы сам Император, попросил забрать его детей с собой, ведь уже тогда Хан приказал арестовать семью омеги. Джин колебался, не зная, как отказать, ведь если их остановит стража и обнаружит детей – казнит на месте, а у Императора сейчас и так положение шаткое, некоторые из Совета требуют его казни за нарушение законов Ханства и лишь одно слово правителя определит его жизнь. Зато Джебид бесчеловечно отрезал холодным «нет». Джин поддался странным чувствам и согласился забрать только одного мальчика. Джебид воспринял такое решение в штыки и скверными словами. Что именно происходило в голове отчаявшегося отца в тот момент Император не хочет знать и по сей день, но старшего сына-омегу тот предпочел обречь на смерть и попросить забрать хотя бы Джафара. Кто знает, может, он надеялся, что сын продолжит его род, отомстит в будущем за свою семью или еще что-то, но Джин сдержал слово и, спрятав мальчика под своим плащом-накидкой, его лишь чудом удалось выйти за стены столицы. Втроем они направились к границе. Первые дни были напряженными. Позже Джин попытался наладить контакт с тихим ребенком, но тот продолжал молчать и хмуриться. Он не заплакал ни разу, хотя глаза все время были наполнены слезами. Мальчик не разговаривал, не просил ничего, но послушно делал то, о чем просили его, а потом не выдержал и сорвался на Джебиде, который неустанно ворчал и винил Джина в слабохарактерности. Джафар рявкнул маленьким зверьком, задев непозволительную тему – сказав, что варвар слишком грубый и его дети его наверняка ненавидят. Так в их пути появилась бесконечная ругань, которая к границе Империи превратилась в безобидные шутки и бесконечные разговоры. Джин оставил мальчишку на попечение мэносу в Южной Столице, запретив говорить ему о его родителях и почему тот прибыл в Империю. Так он и рос. А когда настало время возвращаться и Джафар стал старше, начал понимать, что к чему, сам заявил, что является своего рода пленником и гарантом благополучия императорской семьи. Джин не хотел так считать, но именно это он и обдумывал долгие месяцы. Предполагал, что Массан просто так не сдался, видел его глаза, понимал, от кого будет исходить основная опасность. А Тэхён одним своим существованием погасил войну между этими двумя и теперь Джафар стал спасенным сыном, добрым жестом, закреплением мирного союза между их государствами. Все в выигрыше и вроде как счастливы. Но все ли?

***

В Зале Совета шум и переполох, нелестные комментарии, оскорбления, злое шипение – Совет недоволен. Массану все равно. Он уверенно идет к трону, надменно усмехаясь. На груди – ханский медальон, на пальце – ханский перстень, на голове – ханский головной убор, в руке – отрубленная голова прошлого Хана. Губы насмехательски выкрашенные в красный, красные волосы уложены в легкие локоны и подобраны у висков, вызывающе подведённые глаза черной тушью, а вот наряд, несмотря на то, что он выполнен в красном цвете далек от пошлости. Это длинное платье в пол из легкой материи, с высокой горловиной и длинными рукавами. Фасон такой, который носят все замужние женщины и омеги городских управляющих и советников, только вот цвет не тот. Джафар идет чуть поодаль, одетый словно ханский принц. На шаг от него отстают Джин и Юнги, идущие вровень. И замыкает эту маленькую процессию Намджун. Совет в ярости. Недовольные кричат, критикуют, наверное, говорят гадости, но Юнги ничего не понимает. В какой-то момент Джафар, находящийся в непосредственной близости, начинает тихо переводить для него, чтобы не было скучно и оставлять свои нелестные комментарии на счет каждого из представителей Совета. Юнги неловко закусывает губы, чтобы не рассмеяться. Кандидатура красной омеги на ханском троне недопустима. В сторону Массана льется слишком много грязи, но тот не реагирует на нее, смотрит безучастно, слушает, а в какой-то момент швыряет голову прошлого Хана на стол и заходится в долгом и грамотном монологе. Джин подхватывает его, ставя на место советника за советником, зная рычаги давления практически на каждого. В конце концов, заседание заканчивается с тремя основными решениями: первое – Массан по согласию большинства новый Хан; второе – в Империю немедленно отправляется войско для помощи в борьбе с Королевой; третье – …пожалуй самое интересное.

***

Пир гудит также, как и в первый день. Поводов несколько: восхождение нового Хана и последний вечер дорогих гостей из Империи во дворце – завтра они отправляются домой. Тэхёну немного грустно, но он смеется, пьет с Массаном, обещает как-нибудь еще приехать к нему в гости, зовет к себе. Джин с Намджуном разговаривают с высокопоставленными господами, которые так и лебезят перед мужчинами, надеясь, что те замолвят словечко перед новым правителем; грядут большие перемены. Юнги не весел, серьезен, почти мрачен. Думает о чем-то, поглядывает на алкоголь в собственном бокале и, на удивление, слушает восторженную беседу Джунки и Джафара. Сын Намджуна никак не может поверить в происходящее, бросается смешными фразами, от которых хихикают не только Тэхён с Массаном, но и усмехаются Намджун с Джином. Даже взгляд Ханзо кажется теплеет. А у Юнги на душе кошки скребутся. Омега полностью уверен, что поступает правильно, что так нужно, что всем от этого будет хорошо. Всем, – говорит голос в голове, – но не тебе, Юнги. – Это что теперь получается, Фарик? – ехидничает Джунки, в котором искренней радости хоть отбавляй. – Мало того, что я дружу с будущим императором, так оказывается, что еще и с будущим ханом? Джафар смеется и отрицательно качает головой: – Я не буду Ханом! – А кем тогда? – удивляется Джунки, забавно округляя глаза. Юнги ухмыляется краем губ и бестактно вклинивается в разговор со своим: – Императором. – а после свободно и естественно делает небольшой глоток алкоголя, которого уже хоть отбавляй в его худом тельце и это именно он сейчас говорит, а не омега. Жаль только, что язык не заплетается, а звучит вполне себе нормально, было бы лучше если бы его никто не понял. – Мы с Джафаром помолвлены. Свадьба состоится, как только ему исполнится двадцать. – и это прозвучало так легко, будто Юнги действительно все равно, будто он не говорит это тому человеку, которого любит до беспамятства. Именно это было третьим решением, принятым на заседании. Как только Джафар пересечет возраст совершеннолетия Империя и Ханство объединятся, став не просто странами-соседями, но и союзниками с нерушимой связью. Для Империи это выгодно, тем более Ханство обладает немереным количеством золота и драгоценных камней, которые наверняка понадобятся, чтобы восстановить все то, что разрушила и разграбила Королева. И на этом положительные последствия такого союза не заканчивается. Один минус – Юнги не сможет стать супругом своего возлюбленного, но разве это большая плата за будущее целой Империи? Отец пришел к нему накануне начав серьезный разговор расспрашивая о намерениях сына на будущее, правления, любви. Рассказал о своем плане и множество раз сказал, что, если вдруг Юнги хоть на мгновение усомнился и не хочет, – так тому и быть. Джин не хотел заставлять своего ребенка, не хотел обрекать его на что-то. Сказал, что уже разговаривал с Гуком и тот, скрипя зубами, согласился возглавить Империю, но сын отказался слушать подобное. Он согласился, не захотев отступать, а вот сейчас сомнения разбирают его изнутри и нестерпимо больно от взгляда, которым смотрит на него Джунки: не верящим, тяжелым, будто на предателя. Они не разговаривают уже вторые сутки после эмоционального выпада Юнги, а теперь вот это заявление. Страшно представить, что именно у него сейчас на уме. – Что это значит? – папа выглядит не менее шокированным. С ним Юнги тоже никак не мог набраться смелости поговорить. Что же, одним ударом двух зайцев… – А что не так? – принц звучит вполне спокойно и рассудительно, а внутри сердце разрывается от наигранного эгоизма. – Я не раз и не два говорил тебе, что стану Императором в будущем, а этот союз… – Юнги, не сейчас, – осекает его отец, облачаясь в серьезность и перенимая на себя гнев супруга. – Это ты сделал? – ярость в глазах Тэхёна нарастает с каждой секундой. – Ты обещал мне, Джин! Твое слово уже ничего не значит? Массан удивленно хлопает глазами, выхватывая из контекста определенные слова, потому что все еще не разбирает все целиком, когда фразы говорят быстро и нечетко. Юнги становится еще хуже. А что если родители снова поругаются и на этот раз из-за него? Папа ведь не сможет без отца, да и отец, кажется, без папы тоже. Джин открывает рот, готовый оправдываться, но сказать ничего не успевает. – Это мой выбор. – спокойно заявляет Юнги и даже взгляд его говорит о том, что выбор этот сделан не на эмоциях, его долго обдумывали перед тем, как окончательно решить. – Отец отговаривал меня, был против. – и ведь даже не врет. – Я уже все решил. Тэхён не веря качает головой. Давным-давно он согласился стать омегой своего мучителя, чтобы защитить своего ребенка, чтобы не позволить попасть ему в золотую клетку, в стены, которые давят, которые лишают всего. Буквально выгрыз зубами его свободу, оберегал от отравляющих разум речей, от историй о предназначении и цели рождения и что теперь? Его малыш сам все решил. Сам стремится в это проклятое место. Омега невесело усмехается: проклятые места зазывают проклятых, и как он мог забыть о том, кем все же является его сын? – Императоры – несчастны и одиноки. – выносит вердикт Тэхён, глядя куда-то сквозь сына. – Как только ты примешь титул – ты лишишься всего. Джин чувствует горечь на языке, с которой супруг озвучил эту правду. И ведь не поспоришь. Пока он находился в этом титуле он действительно был несчастен и одинок, и лишь когда Королева отобрала корону, у Джина появилась семья, любовь, друзья. Для своего ребенка ему этого не хотелось, только вот сын ядовито усмехнулся: – У тебя слишком богатая фантазия, папа. Вот увидишь, у меня все будет иначе. Тэхён не хочет говорить об этом. Страх сковывает грудь в тиски, а в голове раздается: «Какой самоуверенный мальчик», – противным голосом Господина Шу. Его ребенок обречен и более омега, наверное, ничего сделать не сможет.

***

В Империю они возвращаются чуть меньше чем через три недели. Тэхён с Юнги уже не смотрят друг на друга волком, не огрызаются. Сын упрямо твердит, что его решение останется неизменно, а папа понемногу оттаивает, принимает это, опускает руки, позволяет делать все, что захочется. С Джунки у Наследного Принца отношения вернулись к прежним. Разговор состоялся в тот же вечер после пира. Юнги плакал, рассказывая все и изливая душу, жался к груди возлюбленного, клялся в вечной любви. Брак ведь фиктивный, не настоящий. Юнги совсем не обязательно делить с Джафаром ложе, рожать его детей и все такое. Джунки может быть его любовником, тем более жених не против. Джафар сам так сказал, сказал, что понимает. Не понял, правда, почему Юнги согласился на что-то подобное, но это уже второстепенное. План заявить об отношениях пал в бездну, потому Джунки и Юнги продолжали скрывать свои чувства, но теперь каждая их ночная связь, каждый поцелуй, каждое прикосновение воспринималось, как последнее. Каждый из них жадничал, словно вот-вот все должно было закончиться. Но трудности и не думали заканчиваться – Империя с порога встретила скверными новостями, выбившая почву из-под ног практически у всех. – Ярин, где Мэй, мне нужно срочно с ней поговорить, – суетится Джин, аккуратно снимая уставшего с дороги супруга с коня, когда в военном лагере его вышла встречать не Генерал, а ее дочь. – Ее нет, – сухо отозвалась девушка, даже не удостоив Джунки и Юнги приветливым взглядом. – Что значит «нет»? – сыплет строгостью правитель. – Вызови ее сейчас же. Неважно насколько сильно она занята. – Она мертва. Тэхён так бы и осел на землю, если бы не крепкие руки Джина, придерживающие его за плечи. Ярин не повела взглядом, продолжая стоять так, будто сейчас не о собственной матери говорит, а о незнакомой женщине. Намджун побледнел. Джунки с Юнги так и застыли, оставаясь в седле. Это произошло почти месяц назад. Ярин оказалась слишком самоуверенной в одной из битв, взяла на себя слишком много и могла погибнуть. Мэй защитила ее, но оказалась тяжело ранена сама. К тому моменту, как дочь на себе вынесла ее из пыла сражения, мать уже испустила дух. А прибыв после этой битвы в лагерь, ее встретил Гук, который все знал даже несмотря на то, что Ярин никому не успела сообщить. Джебиду от таких новостей стало плохо с сердцем. Он и сам мог последовать за супругой, но сын отказался терять в одночасье и мать и отца, потому сейчас прошлый вождь в Логове, где его выхаживают Тиль и Мими. Война никогда не обходится без жертв. Она забирает всех, без разбора, кто ей больше всего понравился, и с этим ничего нельзя поделать. Ярин отказывалась разговаривать с друзьями ссылаясь на занятость, ведь после смерти матери Гук, чтобы сестра не упала в объятия отчаяние, сделал ее самым молодым генералом и приказал держать границы до тех пор, пока не прибудет Джин. И она хорошо справлялась, только заглушить чувство вины большая ответственность не могла. Только через несколько месяцев после этого, когда в центре Империи кровопролитье было особенно жестоким, девушку удалось расколоть и выпустить боль и отчаяние наружу, разделить ее между тремя. Война продлилась почти год и завершилась тогда, когда Королеву вытащили из ее норы и бросили Джину под ноги. Она даже не успела рта раскрыть, чтобы сказать что-то едкое или попросить о помиловании, как императорский меч пронзил ее тело насквозь. Чему правитель и научился за долгие годы противостояния, так это тому, что с предавшими однажды людьми церемониться не стоит. Предавшие один раз предадут и второй, потому после Империю всколыхнула череда казней. Уничтожить всех приспешников ведьмы не удалось, но большая часть пала. Простой люд ликовал. Многие плакали. Появление законного правителя, так еще и Императора Муна, который отныне именуется, как Император Джин, да еще и с супругом и наследником, всколыхнуло общественность. А когда вскрылась правда тэхёнового происхождения, так хвалебные оды Генералам Джебиду и Мэй запились с удвоенной силой. Конечно факт того, что Юнги – омега, которая планирует занять трон, породило недовольные шепотки и предположение, что Империя вновь придет в упадок, но сын уже через несколько месяцев сумел добиться уважения у простого люда, наплевав на Министров и Советников. От них ничего не зависит, а вот от народа… Еще около года потребовалось на то, чтобы хотя бы начать поднимать Империю с колен. Джин и Юнги вечно пропадали на заседаниях, спорили, ругались, а Тэхён видел их все реже и реже. Огромный дворец, в который омега вновь оказался заперт, давил со всех сторон неприятными воспоминаниями, а императорский сад и покои и вовсе в первое время были ненавистны. Сейчас же, год спустя, Тэхёну грустно. Император несчастен не потому, что он император, а потому что он живет во дворце. Омега уверен, что именно эти стены несут несчастье и беды. Все чаще Его Светлость засыпает и просыпается один, проводит время, завтракает, обедает и ужинает в компании мрачного, молчаливого Ханзо и строгой Ли Син, продолжающей прислуживать ему. Бездумно проводит время. Некоторые из слуг, с которыми Тэхён делил кров, все еще во дворце. Среди них и те, кто когда-то обижал его, хотел навредить. И от чего-то так забавно, ведь теперь никто из них не смеет даже головы поднять, когда он идет, а шепотки, говорящие о его изящности и красоте (откуда таким взяться, – иронично думает Тэхён) льстят. Но вот только грустно, что служанка, которая так много рассказывала о жизни, поучала его и давным-давно прислуживала Первому Супругу Императора уже более десяти лет как больше нет. Хотел бы Тэхён поговорить сейчас с ней так, как раньше. Зато здесь остались те же звезды над головой, и порою бессонными одинокими ночами Его Светлость приходит на рабочий двор около конюшни и кухни и смотрит на них позволяя редким слезам скатываться по щекам. Что не говори, а это место даже несмотря на многочисленные беды – особенное. На этих ступенях он сидел по ночам и разглядывал небо, мечтая о лучшем, свободном будущем; на этом дворе его часто наказывала распорядительница, которой тоже уже нет в живых; на мосту ведущем в прекрасный императорский сад, в котором Тэхёну сейчас так нравится, он впервые встретился с Императором; в конюшнях посмел забеременеть наследником престола; в чистой и ледяной воде пруда, разделяющего двор и сад его впервые попыталась убить Королева. Все это больно, но так ценно, дорого сердцу… Но ему хочется домой. В Логово. Хочется к дочери, которую омега не видел с того самого дня, как покинул их убежище, хочется снова увидеть Чимина, его детей, брата. Гук, конечно, бывал во дворце, но так редко, что Тэхён может пересчитать эти визиты на пальцах одной руки. Намджун наведывается чаще, но и он не может наплевать на свою семью и находиться постоянно рядом с ним, разрываясь с дипломатическими миссиями по всей Империи. А конкретно сегодня, наверное, какой-то особенный день, обещающий нечто хорошее, великолепное, незабываемое... Тэхён просыпается в объятиях супруга, уже став забывать каково это. Каково ластиться к нему, лениво целоваться и отказываться от завтрака, пожелав насытиться друг другом. И все снова будто, как и раньше. Юнги врывается без стука, но тут же прикрывает глаза ладонями, смущаясь и недовольно бурча, обвиняя родителей в легкомыслии и распущенности, Джунки усмехается за дверью, шикая слугам, чтобы не мельтешили и не подслушивали, оставаясь охранять покои рядом с Ханзо верными псами и невольно вспоминая, как сам с Юнги провел точно такую же ночь сегодня. Джин хохочет, Тэхён неловко закусывает губы, утыкаясь носом в оголенный бок супруга. Сын не словил их на горячем, вошел, когда они разморенные и утомленные ворковали о всяком. Мужчина выводил пальцами по исполосованной шрамами оголенной спине известные только ему узоры, а омега по-хозяйски закинул на него свою ногу и умесил голову на плечо. И как бы сильно Юнги не упирался, как бы не разглагольствовал о том, что уже не маленький (конечно, ему ведь уже девятнадцать, почти двадцать, с ума сойти!), что родители так-то голые, пусть и под одеялом, но все равно улегся к ним (поверх одеяла, конечно же), блаженно прикрывая глаза, когда папа впутал свои пальцы в его отросшие волосы, которые теперь свободно собирались в высокий хвост на макушке, и принялся массировать голову. – Мими не хватает, – тихо выдохнул он, тоже тоскуя по сестре. Джин думает не долго, а после предлагает завтра же выдвинуться в Логово. Все вместе. Провести там пару тройку недель и вернуться обратно. Империя и политика никуда не денутся, а, если и случится что-то, Массан, который вовсю продвигает свои реформы в Ханстве и активно обещает наведаться уже как минимум год, вновь подсобит. И это действительно поднимает настроение. Обедают они тоже втроем и расстаются до ужина. Юнги и Джин подготавливают все для своего долгого отсутствия, а Тэхён уже предвкушает очередное путешествие, эмоционально делясь мыслями с Ханзо, забросив вышивку, к которой пристрастился из-за одиночества. – Правитель не может быть высокомерным и самоуверенным всегда и везде, Юнги-я, запомни это, – поучительно вещает Джин, неторопливо шагая по вымощенной дорожке дикого камня в сад, где сейчас находится Тэхён. Джунки следует на почтительном расстоянии от них. – Власть и могущество отравляют и, если ты будешь поддаваться алчности… – Боги, отец, прекрати, – насмешливо шикает Юнги, пытаясь изобразить недовольство, но хорошее настроение порождает лишь улыбку и тихий смешок. – Ты говоришь мне это всякий раз после собрания! Джин выдыхает снисходительно, собирая руки за спиной, продолжая говорить низким, приятным голосом: – Я говорю тебе это потому, что переживаю, что ты не справишься. – пусть он и выглядит сдержанным и серьезным, но теплая и легкая улыбка не покидают его лица. Джин оборачивается, невидимо усмехается и почему-то сворачивает на другую тропу, ведущую не к папе в беседку, а к одному из мостов. Юнги слабо хмурится, но не отстает, шагает рядом. – Совсем скоро я объявлю дату коронации и стану твоим регентом на время. – он неторопливо ступает на мост, доходит до его середины и останавливается, уперевшись руками в высокий, извилистый, каменный бортик, повернув голову и взглянув на сына все с той же доброй улыбкой. – Хочу быть уверенным, что ты справишься со всем. Юнги фыркает, собирая руки на груди и отводит взгляд в сторону, чтобы пробурчать тихое и недовольное: – Говоришь так, словно тебя не будет рядом. Отец усмехается по-мужски ласково и аккуратно касается теплыми пальцами щеки сына, заполучая этим незатейливым жестом взгляд глаза в глаза. – Я ведь не вечно буду тебя поучать, Юнги-я. – а после вздыхает как-то тяжело и обращает взор на беседку, где Тэхён беспечно отмахнулся от какой-то фразы Ханзо и хихикнул, прикрывая рот ладонью. Джин улыбнулся шире, ощущая, как тепло приятно обжигает грудь. – Твоему папе плохо здесь. Хочу увезти его подальше. Юнги удивленно вскидывает брови, не верит в услышанное, боится. Раньше, если честно, он и не думал о том, что родители когда-нибудь покинут дворец. Думал, что еще немного и они заберут Мими и будут жить все вместе, но, как оказалось, совсем скоро Юнги выйдет из-под родительского крыла, а омега к этому абсолютно не готов. – Ты собираешься уехать? – голос расстроенный и удивленный одновременно, но просить остаться Юнги не станет. Сам понимает, что папе плохо здесь, что это не его место, но маленькая надежда на то, что ему здесь все же понравится была. – Хочу показать ему Империю. – кивает Джин. – Он совсем не знает о стране, принадлежащей ему. – Боги, – хихикает сын, смущаясь, – а папа знает, какой ты романтик? Джин и сам усмехается, оказавшись смущенным чем-то подобным. Опускает голову, качает ею, отгоняя всякие мысли. Но настроение такое… предрасполагающее. – Взгляни на это место, Юнги-я. – после небольшой паузы просит отец. – Как ты думаешь, что в нем может быть особенного? – он улыбается, наблюдая за тем, как сын задумчивым взглядом окидывает округу. На ум приходит множество вариантов, но не один из них не кажется верным. – В этом месте мы впервые встретились с твоим папой. – не став долго тянуть с ответом оглашает Император, а после тоскливо вздыхает. – Я был пьян и зол, он – юн и… – Трезв? – перебивает Юнги, заходясь в насмешливом хохоте. Джунки подминает губы, бессовестно подслушивая чужой разговор, чтобы не рассмеяться. И этот чистый смех настолько громкий, что доносится до ушей Тэхёна, который оборачивается, улыбается мягко, и неторопливо собирается к своим мальчикам. – Смешно тебе. – наигранно возмущается Джин, повышая голос. – Отец тут душу изливает, а ты… – и театрально отмахивается, вынуждая Юнги рассмеяться еще сильнее. Император счастливо усмехается и слабо качает головой. – Ты еще слишком юн, чтобы понять меня, а я не такой красноречивый, как твой папа, но скажу одно. – он поворачивается к сыну корпусом, улавливая зрением, как Тэхён аккуратно спускается с небольших ступеней беседки, свободно подавая руку Ханзо и принимая его помощь и это тоже вызывает легкий, приятный трепет где-то внутри. – Если бы я только знал тогда, чем обернется встреча с юной омегой на этом мосту… Юнги улыбается широко, но внимание сосредоточено только на словах отца и, как на зло, те нагло прерываются бойким голосом одного из пожилых Мимистров. – Ваше Величество! Наследный Принц! Джунки стеной встает у границы моста, не разрешая седовласому министру с густой сетью морщин оказаться еще на шаг ближе к Императору и его наследнику, но предусмотрительно оборачивается и, видя позволяющий жест ладонью правителя, отходит в сторону. – В чем дело, Министр Ху? – сухо вопрошает Джин. От предыдущего настроения ни следа, словно это не он сейчас рассказывал сыну о своей любви. – Что-то срочное? – Да, Ваше Величество. – незамедлительно кивает Министр и вытаскивает из длинного рукава длинный и сверток бумаги, перевязанный мягкой лентой. – Вопрос, не терпящий отлагательств. Юнги не понимает, что происходит. Отец протягивает руку, чтобы получить бумагу, но уже в следующую секунду резко тянет его за ткани одеяния назад этой же рукой и занимает его место. Омега спотыкается и падает, изумленно глядя на широкую спину отца. – Да славится Королева, – доносится до ушей последнее шипение Министра, а после его тело падает наземь и Юнги ошалело смотрит на то, как по его спине расползается красное пятно. – Ваше Величество! – восклицает Джунки, подхватывая и придерживая отца, а после медленно оседая с ним на мостовую и лишь сейчас осознание медленно проникает в голову принца. Его только что пытались убить. В свертке бумаги был спрятан нож, который сейчас воткнут в отцовскую грудь справа, а его руки накрывают кровоточащую рану на животе. Три удара. Министр Ху успел сделать три удара прежде чем Джунки забрал его жизнь. – Отец! – кричит Юнги, бросаясь к нему. – Нет-нет-нет! Отец! – дрожит, плачет сын, сам накрывает своими руками раны, чтобы кровь не вытекала из тела. – Зови лекаря, Джунки, быстрее! – восклицает он и Джунки суетливо срывается с места, хотя и сам понимает, что бесполезно, что не успеет, что лекари не спасут. Джин и сам это понимает. Знает, куда метить, чтобы наверняка лишить жизни. Министр метил Юнги в сердце, но из-за того, что отец намного выше сына и встал стеной, получил свой первый удар куда-то в живот. Мужчина не растерялся, нанес второй чуть выше слева, но в сердце так и не попал. А третий вогнал по самую рукоять справа в грудь, ведь Джунки уже тогда пронзил его тело своим мечом. И как же позорно умереть от рук старика… Джин ведь воин, он рос в битвах, провел в пылу сражений большую часть своей жизни, но, когда над его ребенком нависла смертельная угроза, так глупо бросился под нож. Что же, сейчас он понимает Мэй, которая поступила точно также для своей дочери. – Юнги-я, последний урок… – давит из себя отец. Хочет успеть все, ведь у него так мало времени. – Не доверяй никому… – Юнги отчаянно качает головой, давит сильнее, вторит о том, что отец не умрет. – Лишь тем, кто проверен временем… трудностями… У него еще много того, что хочется сказать сыну, чему хочется научить его, но не меньше слов припасено для супруга, который падает около него на колени, не жалея те, а у мужчины только и мысли о том, что теперь на них появятся синяки, а он не сможет заботливо смазывать их мазью. – Джин! – кричит Тэхён, шарит над ним руками, плачет, завывает белугой и совершенно не знает, чем помочь. – Нет-нет-нет! – беспомощен. – Ты что? – испуган. – Ханзо, зови лекаря! Джин тихо усмехается, поражаясь сходству своих омег и позволяет себе всего на секунду отвести взгляд от супруга к воину и взглядом приказать остаться. Ханзо стоит нерушимой скалой, почтенно склоняя голову, уже прощаясь с ним. – Тэ-э… – сейчас Джин буквально дышит этим именем. – любовь моя… не плачь… – Ты не можешь, Джин! – не унимается Тэхён, укладывает свои руки на окровавленные руки сына, который тоже плачет, вздрагивая всем телом и отчаянно поглядывая в сторону убежавшего Джунки, мысленно моля его быть быстрее. – Только не так! – качает головой Тэхён. – Нет! Джин слабо хватает его за запястье, тянет в сторону, омеге не хочется, но он поддается, следует за его действиями, как делал это множество раз до этого. – Верно… – выдыхает Джин и тяжело сглатывает, прикрывая глаза, – Сделай это, Тэ-э… – и тянет его руку к поясу, туда, где весит свадебный нож с инициалами подаренный им же, который попросил носить с собой всегда и везде на случай чего. – Сделай то, что ты мне обещал когда-то… О нет, это совсем не тот случай. Тэхён бледнеет. Глядит на мужа с переполненными ужасом глазами, одёргивает руку и судорожно трясет головой. – Ты бредишь, Джин. – с трудом шевеля языком и тут же отчаянно рявкая: – Ханзо, почему ты еще здесь?! – Если и умру… – не слушает его мужчина, продолжая напирать, – то от твоего ножа в моем сердце… Верно, Тэхён ведь тоже обещал ему когда-то давным-давно, что ударит ножом в сердце, а Джин только и делал, что насмехался, пообещал ему, что умрет только так. Глупое обещание! Тэхён отчаянно мотает головой. – Нет, – задыхается он. – Нет, Джин, пожалуйста, что ты такое говоришь? – хватает окровавленными руками за лицо, и смотрит глаза в глаза – Не смей! Ты не умрешь! – а уверенности и вовсе нет. – Лекарь сейчас… – Тэ-э… – выдыхает Джин, вновь слабо пальцами хватаясь за его запястье. – Мне больно… – признается он. – мне тяжело дышать… сердцу больно биться… – он поддевает пальцами рукоять ножа, силясь взять его, вложить в руку супругу, но ослабленная конечность падает мертвым грузом, а глаза закатываются. – Боги не со мной… На этот раз… – Тэхён воет, мотает головой, а рукоять ножа обжигает ладонь. Он не может. Не хочет. Не готов. Не так. – Ты должен… – на грани слышимости. – Тэ-э… Я… тебя… лю… Его слова обрывает тишина. Юнги вздрагивает, замирает, смотрит на отца сквозь влажную пелену, смотрит на то, как папа только приставил острие к его горячему, но уже не бьющемуся сердцу и мотает головой, а после давит на оружие всем своим весом и припадает к груди. – И я люблю тебя, Джин… – разбито плачет. – Люблю… – шепчет. – Люблю… – повторяет. – Люблю! – кричит оглушительно громко и воет так отчаянно, что даже Ханзо напрягается. Юнги становится хуже только от папиного крика. Он не кричал так даже после злодеяний Шу и теперь ему по-настоящему страшно. –Па-а…– всхлипывает сын, аккуратно касаясь родительского плеча. Тэхён вздрагивает, замолкает, а после задирает голову и смеряет сына настолько злым взглядом, что внутри у него каждый орган скручивается в узел. – Поздравляю, Ваше Величество. – яростно, со злым оскалом шипит папа. – Теперь ты счастлив? Юнги окутывает холод, и он принесен не вечерним ветром, а веет от родного человека. Сын тянет руки к папе, всхлипывает, плачет, зовет его, ему тоже плохо, он потерял отца, но папа отстраняется от него и глядит все с той же ненавистью и отвращением, делая еще хуже. – Я предупреждал тебя, – загробным голосом не сменяет гнев на милость Тэхён. – Говорил, что это место проклято, что оно несет в себе несчастье! – срывается на крик. – Счастлив теперь? Это ты его убил! Ты! Большие, покрасневшие глаза сына расширяются в шокированном ступоре, а жалкое «Па-а», похожее на овечье блеяние, растворяется в очередном злом: – Да здравствует новый Император! Будь сильным, Юнги. Отныне одиночество – твой вечный спутник.