Как могло бы быть

WARNING! Возможно причинение тяжких душевных повреждений! Кастиэль ничего не сказал. Может, потому, что захлёбывался кровью, а может, не хотел втягивать в это Дина. Так благородно, так правильно. Дин не знал, помогло бы ему это или нет, но Кас ничего не сказал. Он был смелым, несмотря на то, что многие считали его слабаком. А вот Дин, крутой парень и любимец девушек, оказался слабаком и тряпкой. Он помнил, как увидел из окна Кастиэля, лежащего на асфальте, группу парней вокруг... Он всё понял сразу, он оттолкнулся от окна, рванулся к лестнице, но споткнулся на первой ступеньке и кубарем полетел вниз. А потом он просто сидел, растирая ногу, позволял девочкам суетиться вокруг, он просто сидел на этой лестнице, пока там, внизу, прямо под окнами школы Кастиэля методично избивала сошедшая с ума от вседозволенности и ярости группа старшеклассников. Учителя подоспели через пять минут. Дин успел бы за две. То есть три минуты стали ценой его трусости и слабости. Три минуты. Сколько это ударов ногой? Сколько грязных слов? Сколько это боли? Травм? Три минуты, не так много, когда речь идёт об урочном времени или о жизни в целом, но в критической ситуации более, чем достаточно, более, чем можно медлить. Он позволил этому длиться три лишние минуты. Дин знал, дело не в ноге. Он мог подняться, мог побежать вниз, боль была не такой сильной, нога даже не опухла. Единственной причиной, по которой он остался на лестнице, стал животный страх. Он позволил страху защитить себя, пожертвовав Кастиэлем, который просто лежал там, на асфальте. Потому что страх, сжавший его обжигающе-ледяными руками утверждал, что Касу уже не помочь, а вот он, Дин, должен остаться в безопасности. Винчестер не простит себя за это, наверное, никогда. Он не должен был оставаться там, в безопасности. Даже если он не мог помочь Кастиэлю, он должен был быть внизу, наравне с ним. Потому что если есть вина Каса в том, что с ним случилось, то Дин виноват не меньше. Если они действительно больны или ущербны, за что должны так страдать, то оба, а не только один Кастиэль. Они любили друг друга. Точнее, Кас точно любил, а в себе Дин начинал сомневаться. Они целовались, конечно, только тайно, в комнате одного из них, заперев двери и занавесив окна. Они мечтали поехать туда, где геи могут жить спокойно, не подвергаясь преследованиям. Они говорили часами о разных мелочах, понимали друг друга, они старались делать всё, что делают обычные пары. Конечно, они не могли ходить по улицам, взявшись за руки. Обниматься в кинотеатрах. Целоваться на светофорах. Обниматься при встрече на улице. Называть друг друга ласковыми словами. Они не могли объявить о своих отношениях. Даже слишком часто бывать наедине. Важно было не привлекать к себе внимания. Они очень старались быть незаметными для окружающих. Но, видимо, сегодня что-то всё-таки случилось. Маскировка дала трещину. Теперь не имело значение, что именно послужило причиной. Дина не волновало даже то, что будет с ним, узнают ли о том, что он тоже гей. Кастиэль был в больнице, и Дин знал, что больше его никто не тронет. Пока. Но знал он так же и то, что даже если Кас не узнает о трусости Винчестера или даже если простит её, сам Дин простить себя уже не сможет. Никогда. Потому что такую подлость и такую трусость не прощают. Он не спал всю ночь. Перед глазами, стоило закрыть их, было залитое кровью лицо Кастиэля, его испачканная и порванная одежда, была поза, в которой он лежал на асфальте, был голос директора, отчаянно пытавшегося узнать имена парней, сделавших это, были какие-то странные картинки, вообще не имевшие отношения к происходящему. Дин не мог спать. В шесть утра он выбрался из кровати, благодаря судьбу за то, что отец как обычно в командировке. Он, не обуваясь, прошёл в кабинет Джона, старательно прислушиваясь к спящему дому. Нельзя было разбудить мать и брата, иначе всё сорвалось бы. В кабинете, прикрыв за собой тяжёлую дверь, Дин подошёл к столу и выдвинул верхний ящик, осторожно снял первое дно и вытащил на свет утреннего солнца пистолет.