Проклятья Бездны

      Когда Озен выпьет, она более сговорчивая. Это одна из важнейших (если не самая главная) причин, почему Лиза вообще предложила ей это пари. На поверхности она уже обрела славу занозы в заднице: вечно подвыпившей и вечно буйной, — но чаще всего Лиза пьёт именно из-за Озен.       Она знает, что на первый взгляд Бездна — весёлое место с милыми зверушками, но на второй — это адское пекло, где у милых зверушек оказываются острые клыки и длинные когти. Лиза знает, что все Свистки для Бездны — как милые зверушки, но конкретно Белые — уже как родные. Те самые, с клыками и когтями.       Белые Свистки утрачивают свою человечность, но из всех Белых Свистков Озен самая человечная. Лиза уверена: через пару лет она точно тронется умом и рванёт ко дну Бездны, как самое настоящее её порождение, но Озен так не делает.       Озен плюёт в Бездну и на Бездну, скрывает свои шрамы и сохраняет даже самые крохи человечности, и Лиза уверена: не будь наставницы рядом, она бы и сама утратила пресловутую человечность. Жестокость и кровожадность — её пожизненный порок, который она может реализовать только в Бездне. Только присутствие Озен в её жизни позволяет сдерживаться, но что позволяет держаться самой Озен — уже загадка. Неразрешимая загадка.              

***

      Как-то слишком часто они стали напиваться в сопли вместе, и энтузиазма у Лизы хоть отбавляй; печень, кажется, работает на одном только рвении — Озен всерьёз задумывается над тем, что не у неё одной в тело вбиты артефакты, может, Лиза тоже пользуется какими-то фокусами, которые нагло скрывает от своей наставницы.       — Знаешь о легендах, которые ходят в Орфе по поводу возникновения Бездны? — весело интересуется Лиза, разливая алкоголь.       — Опять что-то божественное?       Лиза поднимает бокал, слабо щурится, глядя на женщину напротив, и та подхватывает свой бокал, чокается с ученицей.       — Бездна тем шире, чем больше люди грешат, — выдыхает она, отпивая вино. — Недавно ещё одна гильдия искателей рухнула вниз ни с того ни с сего. Стояла на самом краю.       — Какая глупость, — смеётся Озен, подпирая голову кулаком. — Людям так нужны оправдания, чтобы покрыть свои ошибки…       — Кто бы говорил, — фыркает Лиза. Женщина сначала не понимает её обвинительного тона, а затем глухо смеётся в кулак, что бесит Лизу ещё больше.       — Я выиграю это пари!!!       — Какое рвение, мне и не снилось, — певуче тянет слова Недвижимая Леди, наполняя бокалы до краёв. — Мне казалось, ты нашла мне прекрасную замену.       — Я прямо слышу насмешку в твоём голосе…       Озен фыркает, предпочитая не отвечать, пьёт не чокаясь. Её ученица же обиженно надувает щёки и следует её примеру. Обе молчат, думая о своём.       — А что там с распиской?       — Да я и так запомню…       — Ха, ты не помнишь, что ела на завтрак.       — Ты моё имя запомнила с десятого раза!       — Больно надо вас всех по именам запоминать…       Лиза закатывает глаза, нервно оглядывается на открытое окно и, бросив небрежное «Жарко», начинает раздеваться.       — Сексом трахаться с тобой снова не буду, — зачем-то уточняет Озен, сделав большой глоток из бокала.       — Больно надо…       — Неужели мальчонка годится хотя бы на то, чтобы тебя удовлетворить? — усмехается женщина, снова отхлёбывая креплёное вино и поглядывая на Лизу, оставшуюся в одних штанах да лифчике.       «Сегодня и правда жарковато», — подмечает про себя Озен.       — Не ты одна такая клёвая и неповторимая, — уверенно парирует насмешку Лиза.       — Да я само великолепие!       В ответ на это Лиза не выдерживает и едва ли не воет, стукнув бокалом по столу:       — Да! Да, ты великолепие! Я готова повторять это постоянно, снова и снова, и я это повторяю, но ты меня не слушаешь, ты!..       — Неправда, слушаю…       — …ты абсолютно невыносима, твой характер — это смесь всего самого худшего и лучшего, что вообще может быть в человеке! Ты издеваешься над каждым встречным, каждого встречного же пытаешься испытать на прочность и физически, и морально, ты просто!..       — Как же тебя понесло, ради всего…       — …пытаешься доказать своё превосходство?! Я не понимаю, что мне нужно сделать, чтобы ты обратила на меня своё грёбанное внимание, потому что единственное, на что ты обращаешь внимание — это мясо!!! Да я в жизни не видела…       За всей этой тирадой Озен даже не сразу обратила внимание, когда Лиза успела встать со своего места, обогнуть стол и нависнуть над ней своей маленькой угрожающей тенью, что с одной стороны было забавно, с другой — не очень, потому что вид у неё был явно не дружелюбный.       — …столь невыносимого человека, как ты, Озен! Я не заслуживаю?! — отчаянно вопрошает Лиза, шмыгая носом и едва сдерживая слёзы. — Я ведь даже получила Белый Свисток! Р-разве я… я…       И от всей сложившейся ситуации стало стыдно. Озен редко бывает стыдно. Проще сказать — никогда, но в последнее время это стало повторяться всё чаще и чаще, и каждый раз из-за Лизы. Каждый проклятый раз из-за этой маленькой бестии.       — Вы же гибнете, как мухи… — тихо бормочет она, опустив голову, не в силах выдержать обвинительный взгляд голубых глаз. — Получила она Белый Свисток, ага… Знаешь, куда отправляются все Белые Свистки? — и кивает головой на пол. — Вниз. Ко дну. Оттуда не возвращаются.       — Ты… ты боишься… — Лиза снова шмыгает носом, — ч-что я уйду?       — Вы все уходите.       — Но я не… если бы ты так и сказала сразу… — поджимает губы, испуганно отскакивает назад и выглядит при этом крайне потерянной. — Я никогда не думала…       — Все думают, — беззлобно фыркает Озен, наблюдая за тяжёлым мыслительным процессом на лице девчонки. — Вот ты сейчас подумала, — постаралась она тут же пошутить. Неудачно.       У Лизы всё лицо заплаканное и щёки красные, и от этого ещё более стыдно. Вот и что с ней делать? Вино в голове подсказывает, что обнять достаточно, и Озен даже успевает встать, вот только Лиза опережает её:       — Можно т-тебя… м-м-м… поцеловать? — а сама рукой о стол опирается. Того и гляди грохнется.       — Кто-то проиграл спор, — подмечает Озен, подхватывая девушку за подмышки и поднимая на уровень своих глаз.       — Не-е-ет, пока что нет! — упрямо рыпается Лиза, обхватывает женщину ногами, пытаясь удержаться на весу, чему та только способствует. — Я не собираюсь… и… так можно?       — Только когда я донесу тебя до спальни.       Что-то Озен подсказывает, что спор она выиграла, а войну проиграла.              

***

      Пробуждение встречает её ожидаемым сушняком и ноющей головой.       В этой самой ноющей голове помимо тяжести и слабой боли потихоньку всплывали смутные воспоминания о том, как она несла хнычущее тёплое тело в свою комнату, как прижала его к себе, подобно мягкой игрушке, а дальше — темень.       Руки всё ещё нащупывали чужое тело в своей кровати, даже более того — крепко обнимали и прижимали к груди. Озен вдыхает запах светлых волос, маячащих перед глазами, запоздало понимает, что утыкается носом в макушку Лизы, но сдержаться всё равно не может. Лиза в ответ ёрзает и очаровательно трётся об неё носом, что-то бормочет во сне.       Так они и уснули, значит? Помнится ещё, что эта девчонка тянулась к ней за поцелуем; женщине интересно, дотянулась она или нет.       — Просыпайся, пьянь, — бормочет Озен, пытаясь аккуратно выпутаться из объятий. Лиза её стремлений не разделяет, только сильнее прижимается.       Она так же и в детстве прижималась, когда спала рядом с наставницей в походах в Бездне. Дети растут так быстро — Озен за ними не поспевает. Ещё вчера целый букет этих недоростков спокойно помещается на твоих плечах и руках, а сегодня они уже падают в Бездну, как переспелые яблоки.       Наблюдать за этим не очень приятно. Они забегают рассказать о своих успехах, хвастаются артефактами, а потом наступает момент, когда перестают: кто ко Дну пошёл, кто так и не вернулся. С первыми хоть попрощаться удаётся.       — Ты спор мне вчера продула.       Лиза закидывает на женщину ногу и причмокивает губами. Сонно отвечает спустя полминуты:       — Угу.       — И отстать обещала.       — М-м-м… отстану после…       — Торка у тебя дурак, — невпопад заявляет Озен, вспомнив свой вчерашний с ним разговор. Лиза, заслышав это, немного оживляется, даже глаза приоткрывает, поднимает их вверх. Её наставница, напротив, встречаться взглядами не желает.       — Дурак?       — Наивный.       — И что?       — Давай о споре забудем, а ты найдёшь кого-нибудь… посмышлёнее.       — Ты всех дураками называешь, — зевает девушка и, отпустив Озен, приподнимается на локтях, безуспешно пытается проморгаться, как-то прогнать сонливость.       — Себя не называю, — неохотно парирует Озен, перекатываясь на другой край кровати и оглядывая комнату в поисках своей одежды.       Голубых глаз, сейчас сверлящих ей спину, она по-прежнему избегает, как и тишины, столь неловко повисшей между ними.       — Подожди, а…       — Да и много кого не называю. Бондрюд, например, мудак, но не дурак же… — продолжает молоть какую-то чушь Озен, одеваясь с поразительной скоростью, пока Лиза непонимающе хлопает ресницами, не в силах поверить своим ушам.       — С-стой, я правильно?..       — Хотя мудака тоже не выбирай. Выбери кого-нибудь… — и с каждой секундой произносить эту чушь всё сложнее. Озен почёсывает макушку, неуверенно оборачивается, чтобы посмотреть, из-за чего вдруг закопошилась Лиза, а та уже рядом стоит, сверкающими от счастья глазами сверлит её насквозь, продолжения ждёт.       — Кого-нибудь, кто тебя достоин, — тихо заканчивает Недвижимая, от чего Лиза сияет ещё ярче и активно кивает.       — Хорошо.       — Вот и славно, — развернуться и уйти женщине не дали. Лиза резко огибает её, встаёт прямо перед наставницей, хватает за воротник, тянет вниз и целует — и всё это настолько неожиданно, что Озен поддаётся, в первые секунды не понимая, что вообще происходит.       Ответ на свой поцелуй Лиза воспринимает как ответ на незаданный вопрос, на который Озен точно не ответила бы прямо.              

***

      Оказывается, она многого не знала о своей ученице. Например, что Лиза, оказывается, та ещё неженка и излишние покусывания Озен встречает неодобрительным шипением; что она обожает целоваться и что любит спать в обнимку куда больше, чем когда-то казалось её наставнице.       Бездна по-прежнему кишит наёмниками, детьми, невесть откуда падающих на третий слой, и зверьём всех возможных мастей и расцветок.       — Это свидание! — заявляет Лиза, когда они спускаются на четвёртый слой. У Озен от её слов глаз начинает дёргаться. Какое свидание в Бездне?       Хотя что с Лизы взять: она уже радостно бежит вперёд со своей киркой наперевес, кричит женщине быть быстрее, потому что та как черепаха плетётся, и хохочет во всё горло. Конечно, не ей ведь тащить на себе артефакты, на которые они случайно наткнулись на третьем слое.       Поле с бессмертными цветами прекрасно так же, как и в прошлый их поход, а вот Лиза на его фоне кажется Озен более красивой, чем обычно. Что-то в ней всё-таки поменялось. Или поменялось отношение самой женщины к этой девчонке — лень разбираться.       Свидание свиданием, но о безопасности Лиза не забывает: отводит их к озеру неподалёку, куда обычно не забредает агрессивное зверьё, предусмотрительно расставляет ловушки, расстилает покрывало и начинает доставать заготовленную еду. Озен наблюдает за ней с лёгкой тенью непонимания, не зная, что делать ей.       — Присаживайся, — смеётся Лиза, хлопая ладонью рядом с собой.       У всех людей свидания нормальные, а у них свидания под стать их Белым Свисткам на шеях.       — И к чему всё это?       — К свиданию.       Аргумент. Озен бросает мешок с артефактами на землю неподалёку, тяжело вздыхает и присаживается, с интересом наблюдая, как Лиза открывает один из контейнеров с едой.       Как уяснила Озен за прошедшее время, путь к её сердцу лежит через желудок, и Лиза быстро это просекла. Пирожки она готовила божественно, ничего не скажешь.       — Пойдёшь купаться после еды? — весело интересуется Лиза, подсовывая наставнице пирожки с яблочным джемом. — Водичка наверняка тёплая!       Озен отрицательно мотает головой, глядя на пирожки. Её нагло подкупают едой.       — В перчатках нельзя, — мотает головой Лиза, хватая Озен за руки. — Снимай.       — И с каких это пор? — беззлобно фыркает женщина, но подчиняется и позволяет стянуть с себя любимый предмет одежды. — Эй, а ты есть не будешь?       — Я хочу купаться. Потом поем, — отзывается девчонка, на ходу стягивая с себя снаряжение и бросая его по пути к воде. Озен вздыхает, откусывая пирожок, оглядывается по сторонам на всякий случай. Лиза уходит под воду с головой, крикнув что-то наставнице напоследок — та не расслышала, что именно.       «Русалочка», — думается Недвижимой, когда Лиза выныривает и путается в собственных волосах. Озен кучу раз предлагала уже их срезать, но девчонка-то упрямая и слишком свои локоны любит. За что — непонятно.       Среди искателей ходили когда-то слухи о живущих на пятом слое русалках, которые своими сладкими речами заманивали людей в Море останков, топили их и ели. Но Бондрюд опровергнул все эти глупые слухи, когда прочно обосновался там.       Лиза похожа на одну из тех русалок, что навоображали себе некогда глупые искатели: молодая и красивая, со звонким голосом, длинными локонами и завораживающими глазами.       — О чём задумалась? — звенит вопрос над головой. Озен смаргивает пару раз, задирает голову наверх — Лиза стоит в чём мать родила.       — Хоть бы прикрылась.       — Зачем?       — Для приличия.       — Здесь никого, кроме тебя, нет, — хохочет Лиза.       — Вот и нечего передо мной расхаживать… — тихо ворчит женщина, опуская взгляд.       — А что, — задорно и даже чуток насмешливо спрашивает девушка и падает на колени перед Озен, — нравится?       Озен не очень хочет снова на неё смотреть. Она смотрит на яблочный джем на своих пальцах, но слизнуть его не успевает — Лиза перехватывает её запястье раньше и неуверенно подносит к своим губам.       О нет.       Высовывает язык, осторожно слизывает джем, не сводя глаз с наставницы, и вздрагивает, когда Озен с силой проталкивает пальцы в её рот.       — Дразнить меня нехорошо, — неодобрительно цокает женщина, придвинувшись ближе и очертив ряд ровных зубов. Девчонка — абсолютно голая, только что после купания в озере — смыкает губы и выгибает спинку.       Специально. Она всё это делает специально. Потому что любит её.       Эта мысль неожиданно бьёт под дых.       Озен заставляет открыть рот шире, обхватывает язык девушки пальцами, вынимает его изо рта, от чего Лиза давится, но слушается, не успевает заметить, когда наставница убирает руку и целует её — дразняще, на пробу. Валит на покрывало на земле (благо Лиза маленькая и помещается), принимаясь покрывать поцелуями шею, гладит плечи и ключицы.       Великая Уничтожительница, буквально пару минут назад соблазнившая её на подобный грех, с чем-то не согласна и порывается встать, возмущённо пыхтит:       — В этот раз я!..       — Что ты? — вопросительно приподнимает бровь Озен, недовольная, что её отвлекают от столь редкого развлечения. Румянец на щеках Лизы выразительно намекает на что-то сильно смущающее, но внятно выразить свою мысль она не может:       — Я-я… в прошлый раз только я получила удовольствие. Т-так что…       Озен фыркает, предпочитая ничего не отвечать на это, и возвращается к излюбленной шее, на которой ещё не успела поставить ни одного засоса. Вот только Лиза так просто успокаиваться явно не собирается и снова дёргается вверх. Рука Озен к земле прижимает крепко, так что попытка провальная.       — Мне уже за семьдесят, — всё-таки коротко отвечает она. — Хочешь сделать приятно — рот не зажимай.       Лиза наизусть знает, где расположен каждый Клин Тысячника в её теле, даже умудрилась их как-то посчитать, в то время как Озен о таком не особо беспокоилась, и она впервые задумалась о том, что это несправедливо. Она знает, где находятся некоторые шрамы у Лизы; иногда она даже невольно подмечала новые появившиеся, но значения этому не придавала.       Сейчас хочется как-то наверстать упущенное.       — Ч-что… зачем? — рыпается в её руках Лиза, когда женщина переворачивает её на живот и вжимает в землю.       Первый шрам — на правом плече, рваная рана, шестнадцать лет, третий слой. Не такой заметный, как остальные, успел зажить, но Озен хорошо помнит, как Лиза его получила, и потому первым делом касается его губами в извиняющемся поцелуе.       Второй — под правой лопаткой, семнадцать лет, четвёртый слой. Маленький, но неприятный. Лиза, обидевшись на наставницу, убежала слишком далеко, а после чуть не умерла от яда из-за жала, впившегося в это самое место.       Третий — возле левой лопатки, четвёртый пересекает всю спину, пятый на пояснице, шестой на бедре. Озен аккуратно выцеловывает каждый из них, с нажимом гладит кожу, иногда несильно царапает по неосторожности; Лиза выгибается навстречу движениям и тяжело дышит, но голоса не подаёт.       Даже с учётом шрамов, кожа у неё по-прежнему гладкая — даже завидно немного становится.       На ногах их почему-то больше всего. Лиза вздрагивает, едва женщина переворачивает её обратно на спину, касается губами внутренней стороны бедра, задирает ногу наверх и дорожкой поцелуев движется к щиколотке, а затем осторожно оттягивает кожу на выступающей косточке.       Лиза смотрит на неё с неподдельным желанием, явно не понимая, что вдруг на Озен нашло, но отчаянно показывая, что внимания удостаиваются не те части тела.       Усмехнувшись, женщина опускает её ноги, сводит их вместе, садится сверху, подминает её всю под себя, удерживает руки за предплечья и не позволяет даже рыпнуться, а затем принимается по очереди ласкать соски языком. Девушка в ответ вздрагивает и тихо стонет, но из хватки Озен вырваться не может. Из её хватки в принципе ничто не способно вырваться.       Она не спешит. Обводит по контуру один сосок, то же самое проделывает со вторым. Оттягивает легонько зубами, обхватывает губами, дразнит кончиком языка и чувствует, что ёрзания становятся активнее, а стоны больше напоминают скулёж — грудь у Лизы маленькая и чувствительная, оттого все эти поддразнивания распаляют, но до разрядки не доводят.       — Озен… ниже!..       Ниже — так ниже. Озен в последний раз проводит языком по груди, не сдерживается и несильно прикусывает кожу сбоку, опускается ниже, как и просила Лиза, резким движением разводит её ноги в стороны.       Всё-таки хорошо, что она её раздразнила: и голос громче, и смазки больше; Озен слизывает её с особым удовольствием, желая смутить Лизу ещё больше, краем глаза видя, что та и так лежит вся пунцовая, не привыкшая к подобному. Едва язык скользит внутрь, как Лиза с громким стоном выгибается, бессвязно бормочет просьбы не останавливаться, пытается опуститься ниже — у девчонки вечное шило в одном месте, и Озен привыкла, что её приходится удерживать даже во время секса.       Внутрь аккуратно проникают два пальца, а губы принимаются нежно ласкать клитор — и это то, от чего Лиза вскрикивает, кладёт дрожащую руку на голову наставницы, безмолвно давая понять, что вот-вот кончит.       Ей потребовалась всего минута, за что Озен мысленно усмехается и, облизнувшись, прижимается щекой к гладкому животу. Лиза вроде и худышка, но есть за что ущипнуть. И пожамкать есть за что. Она вся как плюшевая игрушка для объятий по ночам.       — Щ-щекотно! — дёргается Лиза, тихо посмеиваясь. Озен только сейчас замечает, что её ладони покоятся на чужих боках, и специально принимается царапать кожу чуть сильнее.       — Ха-ха, Озен! Нет, ах ты ж!.. хватит, ха-ха-ха!       Новый факт о Лизе: до ужаса боится щекотки. И как Озен только раньше не заметила?