О брюнетках без приданного

      Лютик просыпается со странной ломотой в теле, но решает не обращать на это внимание. Мол, чуть-чуть тянет мышцы, да костями хочется прохрустеть, но в целом-то в порядке. Геральт как-то демонстративно не смотрит в сторону Лютика и молчит постоянно, но не то чтобы его лучший друг к этому не привык.       Они добираются до деревни довольно странным образом: ведьмак на лошади и бард рядом на своих двоих. Лютик думал, что, раз он девушка, Геральт мог бы себе позволить поместить ещё одного человека за своей спиной. Видимо, всё-таки Плотва — главная женщина в жизни ведьмака.       К концу поездки у Лютика жутко болят ноги, но он терпит, проигрывая в голове новую балладу. Возможно, это будет о зиме, — он отрешённо смотрит в спину Геральта, — а, возможно, о Вечном огне. По пути возле дороги Лютик собирает цветы: одуванчики, но немного ласточкиной травы и омелы, чтобы украсить венок. Он получается крепкий, достаточно красивый, так что Лютик догоняет Геральта и точно закидывает венок ведьмаку на голову.       Плотва останавливается. Геральт медленно поворачивается к Лютику.       Лютик улыбается:       — Всегда пожалуйста!       В конце концов, Геральт не снимает венок с головы до самых ворот деревни, а это должно что-то значить. Мысленно Лютик делает пометку: подаренные цветы есть. Если бы он ещё смог проявить любовь к Плотве или подарить что-нибудь сладкое, было бы проще.       Они снимают комнату в таверне, одну комнату с двумя кроватями. Лютик не может не думать о том, что это на самом деле значит. Геральт просто решил за него заплатить, а денег на две комнаты нет? Что они не задержатся тут долго? Что... Геральт хочет видеть его рядом?       Лютик умывается, глядя в целое зеркало, и чёрная краска ручейками стекает с его глаз, когда ему становится обидно. Вот так просто доверять какой-то незнакомой девушке без причин, когда как его, Лютика, этот мужлан отталкивал годами и не признавал даже дружбы между ними. Это глупо, ревновать к самому себе. Теперь он знает привычки друга, его образ мыслей и ожидаемые реакции. Это проще. Конечно, поэтому Геральт и доверился ему.       Ведьмак внизу, заказывает еду, когда Лютик крадёт его походную куртку и критично осматривает. Дырка с левого бока слишком большая, так что он достаёт из сумки заготовленный кусок кожи и зашивает брешь. На это уходит примерно полчаса и два исколотых пальца, но Лютик горд своей работой. Он кладёт куртку обратно и спускается вниз.       Сейчас лишь раннее утро, поэтому у них есть достаточно времени. Люди внизу видят его лютню и сразу же ухмыляются, затаскивают в пьяный круг и просят спеть.       Лютик сглатывает.       Этого нет в планах. Он не поёт в этом теле. Этот голос выше и мягче, эти голосовые связки не разработаны, и... Геральт смотрит на него.       Тогда Лютик открывает рот, пропуская вступление на лютне:       — Когда скромняга бард отдыхал от дел, с Геральтом из Ривии он эту песню пел...       Он поёт, чувствуя каждый недотянутый полутон, каждую фальшь. Но голос оказывается привычным, несмотря на какое-то другое звучание, более мягкое. Песня не получается такой задорной, но народ всё равно подхватывает её, затягивая, словно балладу. Лютик доволен. Он ощущает себя достойным внимания и поворачивается к Геральту, только чтобы найти его с закрытыми глазами и еле заметной улыбкой на лице.       Геральт никогда не улыбается, когда Лютик поёт.       — Понравилось? — спрашивает он, садясь за столик. Улыбка соскальзывает с губ Геральта, но ведьмак всё равно даёт лёгкий кивок. Ух ты. Возможно, забраться в постель к великому Белому волку не то чтобы очень сложно.       — Другое. Что сочинял у костра. Споёшь? — Геральт спрашивает со странными паузами, теряет окончание, и сердце у Лютика на секунду останавливается вроде как буквально. По еле заметному, но резкому повороту головы в его сторону Лютик знает, что Геральт слышит это.       — Это не закончено, — отвечает бард, потирая красные пальцы. — Я не пою незаконченные.       — Жаль. Я бы послушал.       Это так похоже на флирт, знакомую стезю, но совершенно незнакомую с этим человеком, что сердце Лютика вновь сбивается с ритма, и он отвечает:       — Может быть, позже.       Они выходят ближе к полудню. Лютик наблюдает, как Геральт готовится к битве: расспрашивает, умирал ли кто в полях, находит дорогой предмет и идёт прямо к месту. День безветренный, но колосья шевелятся в поле, лаская руки и голени ног. Тогда Лютик видит их.       Они прекрасны ровно настолько, насколько ужасны. Похожи на мумий, рассказы о которых он слышал из далёких земель за морем: кожа высушена, обтягивает кости, и белое платье лохмотьями свисает с плеч. Белые грязные волосы развиваются на ветру, который они создают сами, и сломанная челюсть даёт обзор на огромный язык. Но они танцуют, водят хоровод и смотрят, подзывая, потому что ты должен танцевать с ними в круге, ведь...       — Оставайся здесь, Юлия, — в его имени столько сарказма, что Лютик дёргается и садится прямо тут же, где стоит, скрываясь за колосьями пшеницы. Геральт довольно хмыкает и ставит магическую ловушку прямо на месте хоровода.       Лютик путешествует с Геральтом не только потому, что ему нужен какой-то материал для песен, а ведьмак всегда умеет влипнуть в неприятности. И даже не потому, что влюблён, как последний идиот. Это просто что-то особенное в том, как он сжимает меч, как накладывает знаки, как сражается, защищая не только себя. Словно его движения, немного кошачьи, немного топорные, словно они отличают Геральта от всех вокруг, делая его опасным. Прекрасным. Лютик любит наблюдать, как Геральт убивает. В этом не столько красоты, сколько идеала, чего-то, что стискивает сердце, не давая дышать. Ведьмак убивает — калечит, ранит, изгоняет — великолепно. Вот почему он вдохновение Лютика.       От призраков по коже ползут мурашки от мороза, хотя солнце печёт прямо на голову, а чёрное платье превращается в смертельную клетку. Лютик, наблюдая, как Геральт перерубает третью полуденницу, вытаскивает тетрадь и пишет:       Где ты живешь, белым-бело от снега,       Покрыты льдом и речки, и поля,       В твоих очах печаль, призыв и нега,       Но зимним сном охвачена земля...       Геральт возвращается к нему через пару минут. Кажется, даже довольный тем, что Лютик и правда не двигался с места.       — Награда.       Лютик закатывает глаза, но кивает. Встаёт, отряхивает платье и ведёт сквозь то самое поле (он не в силах не обернуться, чтобы просто ощутить холод и увидеть серебристую пыль от призраков убитых горем невест) к полуразрушенной мельнице. Там, за камнем возле фундамента, лежит шкатулка. Лютик бросает из неё мешок монет Геральту прямо в руку. Тот ловит слёту, довольно взвешивая награду. Лютик, если честно, дальше не думал. Он без понятия, что делать.       — Так, — в его голосе есть паника, он знает, что Геральт её слышит, но при этом явно не подаёт виду; это странно, об этом надо подумать, но, — спасибо за работу, наверное.       Геральт хмыкает, но не ухмыляется. Это хорошо. Наверное. Солнце нещадно палит, и чёрное платье обжигает чувствительную кожу, но гораздо больнее от того, что всё зря.       — Не за что, — внезапно отвечает ведьмак после затянувшейся паузы и предлагает руку. Лютик принимает её, поднимаясь на ноги, и смотрит на Геральта как на восьмое чудо света. — Пойдём обратно.       Лютик тормозит. Геральт уже на лошади, пришпоривает, чтобы пуститься вперёд, и только тогда Лютик бежит за ним, не разбирая дороги, лишь бы успеть. Наверное, это жалко. Лютику немного плевать.       Он вновь собирает венок из цветов по пути, но в этот раз не дразнит. Достаёт блокнот. Складывает цветы туда, думая, что это будет всё равно хорошее воспоминание. Геральт наслаждался его пением. Геральт защищал его. Геральт не дразнил его, не пытался ударить, не отрицал ничего (даже если обычно отрицать нечего). Это было действительно хорошо. Лютик улыбается, не обращая внимание на взгляды.       Они возвращаются к месту своей ночёвки. Лютика — нет, Юлию — вновь просят спеть, и Лютик поёт, наслаждаясь вниманием. Он бегает среди рядов, пытаясь уговорить танцевать тех, кто хочет, но боится по странным и глупым причинам, и заставляет смеяться тех, кто кажется скучающим или грустным. Лютик любит петь. Он любит доставлять радость людям, любит, как они смотрят на него, будто в эти секунды он единственный, кто имеет значение в их жизни, и даже после конца песни у них остаются улыбки на лицах до самого захода солнца.       — Понравилось? — вновь спрашивает Лютик, садясь рядом с Геральтом и немного задыхаясь. Пот катится по вискам; в таверне жарко, слишком жарко, чтобы оставаться в своём уме.       — Возможно, у тебя один из самых красивых голосов, которые я слышал, — вдумчиво говорит Геральт, и Лютик больше ничего не слышит.       Абсолютная       звенящая       тишина.       Его щёки, шея и даже плечи нагреваются так, будто он до сих пор сидит под палящим солнцем посреди пшеничного поля. Лютик смотрит в пол, не зная, куда деть руки, а затем берёт кружку пива, выпивая всю залпом. Это глупо. Много кто говорил ему гораздо лучшие вещи, короли и королевы, полководцы и богатые дамы — все люди, которые выше и богаче какого-то еле выживающего ведьмака, — но именно от его слов сердце Лютика запинается и будто становится больше в груди.       Словно сам Лютик готов любить весь мир.       — И у кого же лучше? — провокационно спрашивает Лютик, опустив кружку на стол. Геральт хмыкает.       — Конечно у Лютика. Никто не может перепеть его.       На секунду Лютик думает, что себя-то перепеть он вполне способен, тем более с ни разу не сорванными связками. Затем смысл слов до него доходит, и в голове становится так кристально ясно.       Лютик смотрит на Геральта пронзительно, читая каждое движение, и по чуть смещённой ближе к телу руке и прищуру глаз видно, что мужчина понимает значение. Или, может, догадывается, в какую сторону думать.       — Возможно, ты должен сказать ему это сам.       Струна, которая держала Геральта напряжённым, лопается в воздухе беззвучно; мужчина вздыхает.       — Возможно, — соглашается он.       Лютик поднимается в комнату, оставляя Геральта наедине с самим с собой. Роется в сумках в поиске фляги и, когда находит, испытывает непомерное желание вылить её в огонь. Зелье мерцает, и внезапная дрожь от боли во всём теле напоминает о колдовстве, которое спадёт через несколько часов. Это как соблазн. Будто он ворует время с Геральтом, но теперь ощущение, что ворует у себя самого, а не у какой-то левой проститутки, которую готов пригласить каждый корчмарь, когда ведьмак выполняет свою работу.       Он вспоминает ухмылку Йеннифер, когда она давала ему это зелье, и вспоминает про свою хвалёную жизненную мудрость.       Может, он не такой уж мудрый. Может, он просто инфантильный дурак, видящий то, чего на самом деле нет, потому что он слишком слеп к дорогим людям.       Всё это возможно, Лютик не отрицает это.       Но всё равно выливает вторую флягу в огонь.       Итак, у него есть часов шесть, прежде чем эффект зелья окончательно спадёт, чтобы соблазнить Геральта и лечь с ним в постель.       Он заказывает ванну в комнату, потому что от ведьмака, откровенно говоря, всегда воняет после каждого выполненного задания. В этот раз не так плохо (поля — всё-таки не болота, а призраки — не туши волколаков или кокатриксов), но лошадиный пот, призрачная пыль, странные травы и даже знаки оставляли не самую приятную смесь запахов.       В основном от Геральта пасёт кладбищем и костром.       Лютик понимает, насколько он глубоко в дерьме, когда, вдыхая этот запах, осознаёт, что он ему нравится.       Он вновь спускается вниз, поёт несколько песен, зарабатывая деньги на обеды в течение следующей недели. Геральт просто смотрит на него, ничего не делая, пока не случается странная вещь.       Лютик предполагает, что в женском теле красив. В конце концов, ведьмак ни разу не прокомментировал его внешность, что в принципе может являться показателем качества. Но Лютик не думает, что кто-то вообще должен обращать на него внимание, кроме Геральта. И когда пьяный мужик хватает его за задницу, Лютик просто закрывает рот во время песни.       Мужик ухмыляется, зубоскалит, люди вокруг улюлюкают, а лютня издаёт какофонию звуков вместо чистого перелива.       — Проведёшь ночь со мной, красавица, будешь спать следующие дни бесплатно в своей комнате!       Пьяные мужики вокруг него подбадривают, просят согласиться. Лютик сжимает руку в кулак и…       Промахивается, потому что Геральт оказывается быстрее.       — Я могу защитить себя, — бесстрастно говорит Лютик, наблюдая, как кровь из сломанного носа хлещет прямо на пол.       — Знаю, — Геральт еле заметно пожимает плечами и вытирает кулак о штаны, будто этот деревенский мужик и правда настолько ему противен. Это забавно.       Лютик опускает смешок, и Геральт еле заметно улыбается в ответ.       — В комнате ждёт ванна. Должно быть, уже не такая горячая.       Геральт смотрит на него, слегка приподняв бровь, будто говоря «серьёзно, Лютик, ты правда забыл об этом сказать».       — И где же ты планируешь быть в это время? Они больше не хотят твоего пения.       На секунду это обидно. Но потом Лютик оглядывается вокруг, видит слишком пьяных деревенских жителей, проституток на чьих-то руках и спящих за столом старых дев, а потом вздыхает.       — Конечно буду натирать твою задницу ромашкой. От тебя несёт так, будто ты не мылся месяц. Я не могу спать с таким амбре в нашей комнате.       — И с чего ты решил, что я тебе позволю?       — А почему нет? Это привилегия? — Лютик улыбается ещё шире, уже поднимаясь по лестнице на второй этаж к их комнате. Геральт, кажется, настроен шутить и делать вид до самого конца, что он не обращает внимание на очевидные вещи. Не то чтобы бард против.       — Конечно. Я доверяю натирать свою задницу ромашкой только самым близким, — безэмоционально отвечает Геральт.       Через пять минут Лютик уже вытирает пот и грязь с плеч ведьмака. Это, на самом деле, не ромашка, а мята, но тоже успокаивает нервы. Он вытирает руки, спину, поясницу, и в один момент платье становится настолько мокрым и неудобным, что приходится снять. Женская грудь тоже неудобна, свисает прямо в воду, и от контраста температуры затвердевают соски и мурашки по всему телу, но Геральт молчит. Лютик замечает новый шрам на предплечье и хмурится, касаясь пальцами.       Всего ничего же вместе не были. И тут уже такое.       Кожа от воды на пальцах морщится, а плечам становится холодно, когда первая дрожь боли, гораздо сильнее, чем несколько часов назад, пробегает по телу. Что-то в его бёдрах хрустит слишком противно, и сразу после жуткого звука Геральт дёргает его в ванну.       Вода расплёскивается, уже слишком прохладная, чтобы быть приятной, но тело ведьмака горячее, а сердцебиение слишком быстрое, почти как у обычного человека.       — Знаешь, — говорит Лютик, кладя руку на свежий шрам, — у меня была целая история. Кто я, откуда, почему, — он переводит взгляд с губ Геральта на пронзительные жёлтые глаза. — Почему?       Мужчина только слегка улыбается.       — Потом расскажешь.       И будет потом. И снова, и завтра, и через год. Чтобы понять.       Тогда Геральт целует его. Это странно, потому что Лютик чувствует, как боль начинает катить волнами от живота, заставляя кости начинать трещать в суставах, но в то же время сильная рука на его пояснице и сухие обветренные губы на его губах — верх блаженства. Это тепло, и сладость, и... ох. Он хватает Геральта за шею, а второй рукой притягивает за затылок ближе так резко, что они стукаются зубами. Металлический привкус максимально неуместен, но Лютик ощущает своими губами, что Геральт улыбается, и это... приятно. Тепло.       Лютик любит заставлять Геральта улыбаться.       — Лютик, и сколько ты ещё будешь хлебать это пойло?       Геральт целует его покалеченные кончики пальцев, признавая помощь. Целует небольшой новый шрам на щеке, признавая храбрость. Целует плоскую волосатую грудь и пресс, признавая красоту. И Лютик, улыбаясь, целует в ответ.       Гораздо позже бард при свете свечи торопящейся рукой пишет завершающие строки, потому что кристаллы льда в сердце растаяли. Он богохульствует под нос, напевает мелодию и барабанит количество стоп по бицепсу Геральта, задерживаясь на каждой ударной гласной, но всё равно продолжает улыбаться:       Весна вернется и, как прежде,       Дождем омоет скоротечным,       Так есть и будет. Ведь надежда       Всегда горит Огнем Извечным!       У Лютика была история. О том, как от него отрёкся отец из-за того, что он слишком много пил и находил любовь в поэзии. У него были продуманные привычки и маска на лице. У него были округлые бёдра и тонкая талия. Чёрное платье и ломкие запястья.       Но оказалось, что потрёпанной книжки, голоса и подсчёта слогов было достаточно, чтобы оказаться в постели Геральта.       Достаточно быть собой.