О брюнетках без приданного

      Платье тесное. Абсолютно любые платья тесные и слишком сжимают грудную клетку, чтобы даже дышать, но Лютик пытается. Это жмёт в плечах, трёт в подмышках, наряд слишком дорогой и слишком чёрный — поэтому Лютик терпит. В голове витают мысли, что на чёрном не так заметна грязь. Или кровь.       Уже позже до него доходит, что штаны, наверное, были бы уместнее, но поздно. Он платит за комнату, оставляя там любимую лютню на сохранение. Зелье переливает во фляги, идеально не прозрачные, в которых хорошие люди хранят воду, а нормальные — вино. Собирается, смотрит, чтобы все вещи были новыми: если Геральт что-то заподозрит, то все потраченные деньги и нервы уйдут в пустую.       Он выходит из города пешком, уже довольно привыкший к быстрой ходьбе. Тем не менее, высокие каблуки — та ещё гадость, из-за которой ноги подворачиваются каждые тридцать шагов.       Пройдя предполагаемую половину пути, окончательно выдохнувшись, Лютик останавливается, оглядывается и садится на холодный камень, достав блокнот. Время ближе к закату, и красные лучи, еле пробиваясь сквозь кроны деревьев, застревали на паутине золотом.       Лютик пишет, не глядя в блокнот, потому что проза не требует подсчёта глупых слогов, и находить красоту в чём-то столько близком — это то, от чего у него всегда перехватывает дыхание, стоит лишь сосредоточиться и найти это вокруг. В этом есть что-то такое, что никто никогда не может понять; что делает мир вокруг ярче, полнее, острее, как будто это магия.       Он действительно должен быть оглушён магией, чтобы не заметить рык волков позади себя. Лютик подскакивает, слушая, как лютня царапается о камень с пронзительным болезненным скрипом, роняет карандаш и просто бежит. Сейчас было бы очень здорово встретить Геральта, словно принца на коне, но в подобные сказки не верит даже Лютик, поэтому пытается достать охотничий нож с голени сапога.       Нога подворачивается, и он падает лицом вперёд под оглушительный рык грёбанного варга, потому что крупнее, бурый и красные глаза, которыми можно пугать детей ночью. Спасибо, путешествия с Геральтом не проходят даром, он понимает, в какой заднице оказался. Правую ободранную щёку жжёт слишком сильно, а под кожей правой ладони будто камни мелкие, но Лютик всё равно достаёт нож и перехватывает покрепче той самой правой рукой. Чтобы, когда вожак подойдёт достаточно близко, воткнуть лезвие прямо в глаз.       Варг воет, из глазницы хлещет кровь, однако Лютик держит нож крепко, хватаясь второй рукой и выворачивая лезвие. Животное пытается отскочить, но Лютик, к собственному удивлению, быстрее — вытаскивает оружие, хрустя сломанными костями черепа, и вонзает во второй глаз.       Несмотря на вожака-варга, стая ещё молодая и слабая. Они растеряны, слыша пронзительный вой боли, и Лютик находит в этом музыку. Это звучит так... живо, что в какой-то момент он наслаждается этим.       И тогда появляется Геральт.       Первое, что говорит ему Лютик:       — Ведьмаки нынче ни на что не годны, — с такой претензией, будто Геральт виноват, что на какую-то неизвестную девушку в лесу нападает стая волков. Лютик с невозмутимым видом вытаскивает нож из трупа, вытирая о бурую шкуру. — Чего стоишь? Мне остальных волков тоже самой ножом убивать?       Геральт буквально за минуту убивает оставшуюся стаю. Кровь повсюду, и Лютик даже видит волчьи кишки на земле. Тем не менее, какой бы богатой у него не была фантазия, в этом даже он не может найти вдохновение. Если честно, его сердце надо искать сейчас в районе пяток.       Ноги Лютика подкашиваются, и он падает на землю, снова ударившись, только в этот раз коленом и об корень дерева. Геральт смотрит на него с подозрением, вытирая меч тряпкой, принюхивается; кошачьи глаза в темноте горят.       Они отходят от места побоища до небольшого костра. Плотва мирно жуёт траву, но взгляд ведьмака предупреждает Лютика не прикасаться, будто любые другие люди могли убить своим нечистым духом его любимую лошадь. Какой территориальный.       Геральт привычно молчит, только в этот раз глаза прищурены, а вся поза какая-то неловкая, зажатая. Лютик привык болтать, но в этот раз атмосфера слишком странная, чтобы он привычно открыл рот и начал рассказывать все истории. В конце концов, они даже не друзья.       — Так что делает молодая девушка одна посреди леса ночью?       Геральт подозрителен. Он разговорчив только тогда, когда подозревает, что ты можешь быть убийцей, и Лютик находит в этом своеобразную иронию.       — У меня заказ для ведьмака от деревни рядом. А ты, похоже, — он проницательно смотрит на серебряный меч, привязанный к Плотве, — как раз тот, кого я искала.       — И как же тебя отправили одну?       Лютик не готов к такому количеству подозрительности. Если совсем честно, он не готов к любым диалогам с Геральтом, потому что Лютик обычно говорит в никуда, когда как Геральт, возможно, слушает.       На секунду он теряется, не заботясь о том, как выглядит со стороны.       — Я странствующий бард, — он указывает на лютню за спиной, — не местная. Меня не жалко. К тому же давно хотела поглядеть на знаменитого Белого Волка.       Геральт наконец молчит, и Лютик про себя выдыхает. Наконец-то.       — Я, кстати, Юлия.       Геральт кивает.       Ох. Лютик забывает, как это бывает сложно. Обычно ведьмак хотя бы делает вид из уважения, что слушает. Или просто смотрит на друга. Или закатывает глаза. Что-то большее, чем кивок. Простые кивки Лютик получал лет двадцать назад. С другой стороны, сам факт того, что их отношения за двадцать лет продвинулись от кивков до ухмылок, не очень-то обнадёживающий.       Геральт не смотрит на него, но в то же время наблюдает исподлобья, будто Лютик не должен этого замечать. Глупо. Он роется в сумке, достаёт небольшой листок, сдёрнутый с доски объявлений, и пихает Геральту в руки. Тот смотрит на него как на какую-то чуму, но Лютик не готов так быстро отказываться от своего плана.       — Полуденница. На самом деле, возможно, несколько. Награду потом заберёшь у меня, после того, как я заберу её из тайника, — Лютик улыбается, как рассчитывает, милой улыбкой. — Естественно, поэтому я пойду с тобой.       — У меня нет времени защищать... девушку, — здесь странная пауза, но Лютик не обращает должное внимание на это, продолжая улыбаться. — У тебя кровь, — Геральт показывает пальцем на собственной щеке, и Лютик чувствует, как кровь приливает к щекам, тут же оттирая грязь рукавом.       — Спасибо, наверное, — он говорит с сомнением, но этим женским, более тонким голосом это звучит скорее как застенчивость.       Геральт по-своему красив. Даже в мутациях можно найти свою прелесть — его волосы похожи на пепел, оставляемый после врагов, и на снежные верхушки гор, где всегда даже кости дрожат от холода, и на серебро. И шрамы, конечно шрамы, по которым хочется провести пальцем, составить карту из всех битв и сражений, который он смог пережить.       Прежде, чем понять, что он делает, Лютик достаёт потрёпанную тетрадь и запасной карандаш, всё ещё смотря сквозь Геральта. Он пишет одну строку, затем вторую, потом матерится себе неслышно под нос, прижимая тетрадь к колену локтем, а рукой высчитывая проклятые слоги: ритм — слишком сложная штука, чтобы даже одна лишняя гласная существовала в строке.       Он напевает себе под нос возможную мелодию, вздрагивая от ветра, дающего в спину, и вычёркивает первую строку, переписывает её, вновь считая слоги на пальцах.       Тем не менее, он не видит, как Геральт наблюдает за ним.       Уж осень зиму ветром кличет,       Слова теряют смысл и звук,       И бриллианты слез с ресничек       Дождинками спадают вдруг...       Потому что слово "ресничек" кажется ему каким-то излишне нежным, да и не то чтобы у Геральта вообще были такие пушистые ресницы, но без суффикса не получался ритм. В итоге он берёт лютню, перебирая струны, подстраиваясь под нужную мелодию. Мелодия всегда приходит сама, и искать её лишний раз — довольно бесполезное занятие, которое лишь отгоняет музыку дальше.       Они сидят так, пока костёр не тухнет. Тогда Лютик замечает, что Геральт безмолвно оставляет незнакомую девчонку дежурить первой, и дуется примерно секунд тридцать, а в остальные часы поражается, как так быстро ведьмак может довериться кому-то незнакомому.       Лютик пьёт из фляги половину порции зелья, не ожидая последнего часа, когда должен спасть эффект. Не то чтобы он хочет корчиться в муках перед Геральтом, нет, спасибо, можно и без этого.       Вплоть до последних секунд Лютик просто смотрит на спину Геральта. И если во взгляде слишком много печали, что же, в этом никто не виноват.