Бессмертная причина

      Мир погряз во тьме. Наши руки по локти пропитаны грехами и грязью, а ноги ступают по израненным вязким душам, которые, впиваясь в подошвы обшарпанных ботинок, разносятся по людскому миру все дальше и дальше, расчерчивая собой холодную землю и принося людям хаос.       Хаос блестящими искорками отражается в лицах людей. Хаос, спрятав свой нос за блеклой черной тканью мантии, блуждает по улицам наших деревень. Хаос живет в нас.       Мы есть хаос.

***

      Теплые предзакатные лучи солнца покрывали мокрую от вечернего дождя майскую траву, пробегались по черепичным крышам домов и испарялись, достигая холодных стен замка, который за пару десятков лет практически опустел и сейчас являлся лишь последним пристанищем божьей воли в лице молодого священника и пары осиротевших детей, чьи родители усомнились в упомянутой божьей воле.       После сытного ужина в виде домашнего сыра, свежего хлеба и рыбы здешние обитатели собрались в зимнем саду и раскинулись на скамейках вокруг священника, который, по традиции, читал им книги, кои удавалось найти в деревне. Сейчас в руках он держал сборник стихов какого-то философа в стареньком переплете, что был любезно предоставлен на днях проезжающим мимо помещиком. — Сегодня и вправду был чудесный день, — заливаясь румянцем, объявила девочка лет восьми и опустилась на скамейку рядом с остальными ребятами. — Если на ужин была вкусная еда, это еще не значит, что все, предшествующее ему, было «чудесным», — скривив лицо, пробубнил такого же возраста мальчишка и подвинулся ближе к священнику, чтобы подруга не смогла втиснуться между ними. — В отличие от тебя, я не думаю только о еде, — возразила та. — Потому что ты не думаешь вовсе, — вмешался парень постарше, — или думаешь, но о другом… — Все мы знаем о чем, — согласился мальчишка и дерзко, но по-детски вытянул губы трубочкой, заставляя остальных детей либо последовать его примеру, либо разразиться хохотом. — Или о ком. — Эллиот! Это никуда не годится! — наконец возразил священник, все это время принимающий нейтралитет и покорно слушающий смешки ребят. — Во-первых, вы должны быть благодарны друг другу за столь щедро накрытый стол! Потому что еда и крыша над головой — поистине то, за что стоит благодарить, — вокруг повисло неловкое молчание. — А во-вторых, прекратите вести себя как неблагородные люди. Все мы братья и сестры, — священник окинул взглядом поникшие от стыда макушки детей, — уважайте друг друга. — Но, Отец Себастьян… — робко ответила девочка, не поднимая взгляда на священника. — Довольно, — закрыв книгу и спрятав ее где-то в подолах своей накидки, прервал ее Себастьян и, встав со скамейки, последовал по вымощенной речными камнями дорожке внутрь замка, но на мгновение обернулся и добавил: — Готовьтесь ко сну.       Устало потирая виски от ноющей боли, которая за последние пару месяцев только усиливалась вечерами и стала, таким образом, извечным спутником Себастьяна, он вошел в замок через заднюю дверь и поспешил закрыть передние ворота на ночь, дабы обезопасить строение от вандалов, кои, прискорбно отметить, в последнее время стали частыми ночными посетителями и без того видавшей виды церквушки в северной части замка.       Когда-то это место и прилегающие к замку территории принадлежали семье феодала, во владения которого входили и пара крестьянских поселений, занимающихся, в основном, рыбалкой и возделыванием земли. Еще пару десятков лет назад деревня процветала, а вместе с ней и церковь при хозяйском замке.       Расписанные вручную витражи церкви когда-то пропускали внутрь голубоватые лучи солнца, которые пробегались по выложенным на потолке фрескам и, преломляясь, отражались сотнями разноцветных огней по стенам. Оказавшись здесь в солнечный день, можно было почувствовать себя частью чего-то прекрасного, возвышенного и теплого к сердцу.       Сейчас же, заходя в полуразрушенную церквушку, Себастьян чувствовал лишь глубокую печаль и скорбь: он не понимал, как люди решились пойти против бога и посмели разрушить нечто столь ценное… И хотя он собственными силами ни раз пытался восстановить былое убранство, приношений не хватало даже на установление нового алтаря. Однако полуразрушенность и затхлость никогда не мешали людям обращаться сюда за советами и покаяться в содеянных грехах.       Пока в церквушку приходят люди — она существует. А вместе с ней и хрупкая вера Себастьяна в себя, что каждый божий день заставляет его упрямо ждать прихожан и радоваться даже парочке заходящих иногда на исповедь селян. Часами перечитывая Евангелие, он надеется, что своим трудом и любовью к Богу, он хоть немного, но помогает бренному миру справиться с тяжестью своего греха.       Просыпаться с восходом солнца и засыпать на закате — вся жизнь Себастьяна. Ведение небольшого хозяйства, возделывание огорода в зимнем саду, обучение детей грамоте и чтение им книг, беседы с народом и отчаянно рвущееся наружу чувство «нужности» — то, ради чего молодой мужчина отказался от красот и радости земного мира, от семьи и от уютного дома с камином, от любви и друзей… Все это представлялось ему ничем по сравнению с вечными радостями мира небесного, по крайней мере, до недавнего времени.       До тех пор, пока безусловная вера священника в Бога не начала притупляться, отступая на задний план вместе с простынями, пропитанными кровью, и глубокими порезами по всему телу, что саднили и не давали Себастьяну без стойкой боли просыпаться по утрам. Абсолютная пустота в голове и тишина мысли, непонимание и страх уже долгие месяцы преследовали мужчину.       Раз в пару недель на его теле появлялся новый след от ночного преступления: спустя время не осталось и сантиметра кожи на руках, что не была бы осквернена неведомой силой, уверенно высасывающей по ночам жизнь из Себастьяна и зарождающей в нем мучительную тревогу и ни с чем не сравнимый ужас.       Прячась за страницами Священных Писаний и играя роль превеликого мученика, Себастьян прятал свой огромный секрет — он уже давно не был собой. Ему казалось, его душа покидала тело и замышляла что-то против его воли, что-то непристойное, что-то, что в здравом уме он величал Грехом.       Себастьян боялся себя. Он боялся Того, в кого он превращался, как только засыпал. Он боялся того, что он мог сотворить, ведомый невиданной силой. Он боялся просыпаться. Ведь он мог проснуться с очередной раной на теле, что значило — ночью Он совершил что-то ужасное.