Бессмертная причина

      Во время затяжных дождей в замке стояла неприятная свежесть, вечерами заставляющая с головой кутаться в пледы и следить за тлеющими в камине дровами, не давая им погаснуть: в комнате играли теплые огоньки угасающего пламени, пробегаясь по стенам и свежим шалфею и ромашке, что сушились под потолком у камина, создавая причудливые тени и приятный запах трав.       С огромной неохотой встав с постели, Себастьян невольно поежился — снова не выспался, но не критично. Огонь давно погас и дал волю тягостной прохладе, сковавшей его кости в оцепенении. Свесив ноги на промерзший пол, священник неосознанно осмотрел свои руки, — без следов от ночных похождений, — и безучастно выдохнул.       Очередная ночь без происшествий означала: что-то ужасное приближается. Пальцы на руках нервно задрожали от осознания неизбежного, когда детский крик и лохматая макушка девчонки в дверном проеме вывели Себастьяна из его размышлений: — Эллиот пропал! — нервно причитала та, переступая с ноги на ногу в одной сорочке и с босыми ногами. — Что случилось? — беспокойно переспросил Себастьян. Окончательно отойдя ото сна, он взглянул в небольшое окно у кровати и заметил, что солнце еще даже не взошло, или взошло, но лениво спряталось в густом тумане. — И почему ты не в постели, Мэгги? — Но ведь Эллиот пропал… — продолжала она, борясь со слезами, уже во всю текшим по щекам. — С чего ты это взяла? — Себастьян пытался говорить как можно более спокойно, что за годы служения церкви у него получалось в лучшем виде: ни один мускул на его лице не дрогнул, когда девчонка вцепилась в подолы его ночного платья и начала судорожно рыдать. — Сегодня его очередь идти за молоком… — потирая раскрасневшиеся глаза, объяснила она. — Я всегда делала это за него… — Мэгги, это не по правилам, — заметил священник, успокаивающе поглаживая девчонку по голове. — Но за это он всегда отдавал мне свой пряник по воскресеньям… — продолжала она, шмыгая носом. — Даже если он что-то отдавал тебе взамен, это неправильно. — Но какая сейчас разница? — подняв полный тревоги взгляд на Себастьяна, возразила Мэгги. — Эллиот все равно пропал! — она подорвалась на ноги и подбежала к двери. — Его нет в своей постели с тех пор, как я уходила за молоком.       От таких известий Себастьян слегка напрягся. Не то, чтобы он не был удивлен пропаже восьмилетнего мальчика, нет, он, скорее, боялся, что Он поспособствовал этому сам. Отбросив эти мысли, священник в последний раз обратился к девочке прежде, чем скрыться в коридоре: — С Эллиотом все будет в порядке. А теперь иди спать.       Закрывшись в небольшой темной ванной, расположенной под круговой лестницей, Себастьян бездушно спустился по стене и оказался на холодном полу, запустил дрожащие пальцы в копну темных растрепанных волос и попытался сравнять прерывистое дыхание: вдох, восемь, семь, … два, один, выдох, один, два, … семь, восемь.       Это помогло ровно на пару мгновений, пока в сознании не всплыли те самые зеленые глаза и золотистые волосы мальчишки, что пропал в прошлом году. Ему было всего четыре года: беспечная улыбка и звонкий смех, боязнь щекотки и игры в догонялки в саду, букеты ромашек и поцелуи в щеки.       Себастьян знал.., он чувствовал, что его руки в крови этого ни в чем неповинного ребенка, что так безумно был привязан к нему. По-детски пронзительный добрый взгляд до сих пор следит за ним во снах, но ни в чем его не винит: все так же протягивает руки для объятий и следует за Себастьяном везде, пока не разрывается криком и не убегает, а в следующий момент уже лежит неподвижно, истекая кровью, все так же улыбаясь, но уже с ледяными пустыми глазами.       «Я ужасен, » — каялся Себастьян, отчаянно вскрывая почти зажившие порезы на руках, заставляя себя почувствовать смесь физической и душевной боли, которая уже давно разъела его изнутри и сейчас отчаянно рвалась наружу. Он ненавидел себя за то, кем он становился против своей воли и, убивая божьи принципы и мораль, превращался в самого ничтожного грешника.       И хотя Себастьян, просыпаясь с очередными отметинами на теле, ничего не помнил, иногда, при взгляде на предметы и людей, окружающих его, в сознании всплывали образы, которые были настолько реалистичны, что сами по себе исключали свое существование. Однако не прислушиваться к ним было невозможно.       Он помнил легкие прикосновения к его груди и поцелуи в шею, постепенно прокладывающие дорожку все ниже… Прохладный ветерок, блуждающих по его нагому телу, приятные, но волнительные объятия, шепот и чувство ни с чем несравнимого удовольствия, читающееся везде: от кончиков пальцев на ногах до легкого покалывания в груди.       Между тем, все эти смутные воспоминания крутились в голове с бешеной скоростью, путаясь между собой так, что уже было не различить границу между реальностью и вечным сном, в котором пребывает его бренное тело в тайне от него самого: солнечные дни и неизвестный спутник неизменно перетекали в крики и полнейший хаос, горящие дома и запах крови, пропитанный абсолютно везде.       В такие моменты, как сейчас, когда приходится отчаянно хватать воздух ртом, чтобы не задохнуться в собственных же мыслях, сознание Себастьяна вдруг отключается и наступает кромешная пустота: он не чувствует ничего — словно не существует вообще.       И знал бы он, что эта тотальная бесчувственность означала его временное поражение за право пользования собственным же телом — личность Себастьяна пряталась где-то глубоко, а другая, более сильная и маниакальная, разом и всецело овладевала телом и разумом. «Убогий, » — прошипел сквозь зубы мужчина, поднимаясь на ноги и поправляя подолы платья, удовлетворенный тем, что ему впервые удалось проявиться в дневное время, — «Как же я тебя ненавижу, бесхребетный набожный червь».       Ноги все еще с трудом держали его тело, а сознание медленно, но возвращалось, заменяя холодной сдержанностью пульсирующую боль в висках, заставляя действовать — закончить то, что не удалось сделать ночью. «Чертов ребенок, » — пробегаясь между койками со спящими детьми, Он высматривал нужную макушку, а когда заметил единственную пустующую постель, со злости ударил по стене, разнесся болезненный вопль по всей комнате, от чего большинство детей тут же вскочили со своих мест. — Отец Себастьян? — сонно потирая глаза, спросила девочка лет четырех. Выбравшись из-под теплого одеяла, она направилась к священнику.       Но тут же отпрянула, когда заметила разъяренное выражение его лица, от чего будучи уже в метре от него, вдруг развернулась и кинулась к постели старшей девочки. — Ну что же ты, малышка? — причитал Он, присаживаясь на край кровати Мэгги, что в испуге поджала ноги к груди. — Разве ты боишься меня? — лукаво улыбаясь, протянул он последнее слово и, окинув быстрым взглядом остальных детей, добавил: — Я просто пришел пожелать всем вам доброго утра, дети.       Тишина разъедала его кожу, заставляя кровь мгновенно закипать от злости и нетерпения, но внешне это проявлялось разве только легким трепетом ресниц и натянутой улыбкой.       Дети это заметили. — Ну же, малышка, — снова обратившись в девочке, начал мужчина ровным тоном, — протяни мне руку. — А когда она наивно потянулась вперед, высвобождаясь из объятий Мэгги, Он схватил ее за запястье и протянул сквозь зубы: — Пойдем, я угощу тебя свежим молоком, что твоя сестренка, Мэгс, принесла утром. — Можно мне тоже? — вдруг спросил кто-то из-за спины. Но, даже не оборачиваясь, священник отрицательно покачал головой, встал на ноги и потянул за собой девчонку из комнаты, оставив остальных детей в недоумении. — Отец Себ… — начала девочка, но грубая рука мужчины тут же накрыла ее рот. Ее глаза сиюминутно наполнились слезами, а в следующую же секунду слезы градом полились по щекам. — Молчи, — с силой сжав ее щеки, прохрипел он ей над ухом. — Иначе никакого угощения, малышка, — подняв хрупкое, абсолютно не сопротивляющееся тело девочки под руки, священник быстро преодолел расстояние в пару ступеней на пути к кухонной комнате, а как только оказался внутри, тут же опустил девочку на пол и направился к бидончику с молоком. — Я… не хочу молока, — заикаясь, прошептала она, не двигаясь с места. — Я хочу к сестренке, — и снова начала плакать. — Оно очень полезно для твоего детского организма, — игнорируя, вероятно, ее приближающуюся истерику, парировал мужчина, наливая в стакан молоко. — Молоко укрепит твои детские косточки, — протянул стакан, до краев наполненный жидкостью и добавил, измученно потрепав волосы на ее макушке, наблюдая как она пьет: — Эллиот поделился с тобой своей порцией, малышка.       Но не успела она ничего возразить, как стакан с грохотом упал и разбился прямо у ее ног. От неожиданности мурашки пробежались по спине священника — он на секунду потерял бдительность, и в этот момент девчонка успела ускользнуть прямо из его хватки.       Но, не в силах самостоятельно отпереть тяжелую деревянную дверь, она обернулась и умоляющим взглядом в последний раз посмотрела на человека, который ее, - еще младенцем, - пару лет назад вытащил из горящего дома и дал крышу над головой, спас и подарил семью.       А затем толчок в стену — и темнота: грубая чугунная сковорода оказалась словно влитая в уверенной хватке человека, который и был тем, кто устроил пожар, уничтоживший за раз пол деревни.       Но об этом эта малютка уже никогда не узнает. По крайней мере, не в этой жизни. — И не произноси это ужасное имя при мне, — легонько пнув свалившееся на пол тельце, объявил он. — Мое имя — Анхель. Ваш Себастьян мне и в подметки не годится.       Победно ухмыльнувшись, Он поднял обездвиженное тело с пола, перекинул его через плечо и прежде, чем уйти, для собственного же удовольствия костяшкой пальца подтер свежую кровь со стены и восхищенно ее слизнул, а затем пригладил непослушные волосы девчонки, на которых уже проявилась алая кровь.       Сегодня ему точно удастся увидеться с Ним.