Бессмертная причина

      Не всегда люди, которым ты безоговорочно доверяешь, действительно этого заслуживают. Открыв перед ними душу, ты можешь в скором времени поплатиться за это: твое сердце безжалостно вынут из груди и прижмут грязной подошвой к земле, еще раз злостно улыбнутся друг другу прежде, чем растоптать наконец остатки твоего самообладания. О тебе вмиг и надолго забудут: так, словно тебя никогда вовсе и не существовало. Так, словно тебя никогда по-настоящему не любили. Так, словно твое сердце все еще бьется, но это не так.       А существовал ли ты на самом деле? Или тебе только казалось?..

***

Пробираясь сквозь цветущие густые заросли азалии и стараясь не увязнуть в грязи, мужчина тащил за собой мешок, набитый соломой. Но это было не самым обременительным занятием в дождливый день: впереди виднелся размытый мост через волнующуюся реку, — пришлось переходить ее вброд. Заметив про себя, Анхель решил, что сопротивляться мощному течению реки было бы не столь тяжко, если бы его бренная тушка хоть немного слушалась и не реагировала бы болью во всем теле на любую физическую активность. Казалось, его прошибал озноб: дрожали руки и слегка мутнело в глазах каждый раз, когда ноги переставали касаться дна. Но он стойко выдержал испытание холодной водой и вскоре оказался на противоположном берегу реки, вымокший до нитки, но довольный тем, что смог уберечь и не намочить солому. В пасмурный день тяжело разжечь кострище. К тому времени, когда Анхель добрался до нужного места, солнце, готовое скрыться, уже клонилось к горизонту. Последние тени, медленные и сонные, пробегались по кроне старого дуба, под которым без сил упал на колени мужчина. Ствол дерева, что за свою долгую жизнь повидал множество событий, много лет назад был сожжен, но вновь пришел к жизни спустя какое-то время. Теперь северная, безжизненная, его сторона смотрела на покошенные крыши деревушки, а южная, молодая и свежая, указывала на бескрайние поля и лес так, словно в них было спасение. Здесь и должно было все случиться: прислониться спиной к сгоревшей коре северной части дуба, пройти три шага вперед и два на запад, опуститься на колени и разложить солому. Набрать хвороста и перед последним протяжным поцелуем солнца разжечь костер: такой, чтобы обжигающие языки пламени поднимались выше головы. Ждать не оставалось ни сил, ни возможности: недалеко, в ветхой хижине, скрытой от чужих глаз вьющимся плющом и разросшимся ракитником, теряла сознание девочка — спутник между миром Анхеля и тем, в котором жил единственный, кто способен даровать ему свободу. Нельзя было дать ей умереть до тех пор, пока ее кровь не исполнила бы то, ради чего все это замышлялось. Нельзя было отступать перед ритуалом, который наконец воссоединил бы Анхеля и единственную причину, по которой он так сильно ненавидит Себастьяна. «Почему он, а не я?..», — прошипел сквозь зубы Анхель, разжигая костер. Казалось, огонь специально его не слушался, никак не поддавался, — не хотел ему подчиняться, — постоянно убегал и грозился погаснуть каждый раз, когда порыв ветра достигал его. Однако устроить кострище все же получилось, пусть и приложив гораздо больше усилий, чем предполагалось. Совсем скоро вечерняя прохлада сменилась жаром от полыхающего огня: языки пламени коварно кусали ресницы и заговорщически обжигали пальцы, когда Анхель помешивал нужные ингредиенты в небольшом котелке. Три веточки розмарина, лукошко перемолотого мака и корень синеголовника наконец дождались своей участи и оказались в кипящем молоке. Спустя мгновение руку Анхеля рассек небольшой клинок, который он бережно хранил в хижине вместе с остальными ингредиентами все это время, пока готовился к ритуалу. Как только из зажившей когда-то раны вновь проступила кровь и дорогой металл закаленного оружия окрасился свежей кровью, довольная усмешка отразилась в пламени. Несколько капель его свежей крови придали кипящей жидкости чарующий розоватый оттенок. Рана не переставала кровоточить, и вскоре хлопковая ткань рубашки пропиталась кровью, но это было последним, что волновало Анхеля: сейчас он возвышался над обездвиженным телом ребенка, готовясь завершить начатое. Но странное чувство, закрадывающееся откуда-то изнутри заставило его руку дрогнуть в решающий момент. Острие ножа вонзилось в землю, едва не задев хрупкую шею девочки. «Еще одного промаха он не простит.» — прошипел Анхель, непроизвольно потянувшись к невинному личику девчонки. Казалась, она спит. Ее абсолютно спокойное выражение лица ничего не передавало: ни страха, ни мольбы о спасении. Словно это не она сопротивлялась, когда вдруг очнулась ночью в промерзлой хижине посреди леса в одной ночнушке. Словно это не она умоляла вернуть ее к ребятам. Словно это не она безмолвно упала наземь от удара по голове, когда беспомощно хваталась за свою жизнь. Глаза, мгновение назад полные слез, перестали отражать жизнь. Анхель, отбросив жгучую боль, отдающуюся во всем теле лихорадкой, и медленно сочившуюся перед глазами дымку тумана, вынул клинок из земли и, протерев лезвие об рукав своей рубашки, в последний раз вознес его над обездвиженным телом под ним. Ее не стало. Клинок точно рассек сонную артерию — ярко-алая кровь посочилась на траву. Подхватив тело на руки, Ахель победно вознес его над котелком так, чтобы как можно больше нужной крови исполнило свое предназначение, не пропало напрасно. Как только «сосуд» опустел и содержимое котелка окрасилось в кроваво-красный цвет, больше не было необходимости беспокоиться за сохранность его содержимого. Бледное тело бесполезно упало на землю. Пришлось подкинуть еще пару троек сухих веток в кострище, прежде чем вновь довести ингредиенты в котелке до кипения. И как только это случилось, Анхель снял его с огня и устроил на земле, затем отлил немного жидкости в заранее приготовленный кубок и дал ей остыть. Оглядываясь назад, ему не верилось, что все позади, что все его старания вот-вот окупятся. Ему не верилось, что он смог завладеть телом и разумом Себастьяна на такой длительный срок: раньше, казалось, пара часов и сознание постепенно замедлялось и угасало, отдавая все полномочия Себастьяну, а сейчас он восхищенно держит кубок, полный слез и сожаления, но не его. Впервые в жизни он не чувствует себя бесполезным. Впервые в жизни он ощущает себя собой, а не заложником тела, большую часть времени ему вовсе не принадлежащего. Глоток: солоноватая жидкость обожгла глотку и искорками отдалась в каждом миллиметре тела. Второй: дышать стало невозможно, — словно кто-то, насмехаясь, перекрыл доступ к кислороду и схватил за горло, сжал трахею и прошептал на ухо ехидное: «Продолжай…». Еще глоток: перед глазами поплыло. Все смешалось: проблески огня, чьи-то горячие руки, ласкающие его тело; хватка на шее усилилась. В момент когда Анхелю казалось, что он вот-вот потеряет сознание, все вдруг пропало и наступила абсолютная тишина, разъедающая барабанные перепонки. Он видел лишь кубок в своей руке и манящую красную жидкость на дне. Последний глоток: ноги подкосились и, не в силах контролировать свое тело, он свалился наземь. Точно лицом к лицу с трупом девочки, чью кровь он только что пил. Уши заложило, к горлу моментально подкатила тошнота. Анхелю не хватило сил, чтобы перевести взгляд от ее впавших щек и полуоткрытых губ, которые словно шептали, как жалко он сейчас выглядит. Прикрыв глаза, он все еще ярко видел перед собой свои окровавленные руки на фоне потухающего костра и ощущал чей-то пристальный взгляд. «Костер,» — метнулось в сознании мужчины. Спустя мгновение он все-таки заставил тело слушаться его воли и, превозмогая бьющую его лихорадку, он приложил неимоверные усилия, чтобы подняться на ноги. Трясущимися руками он отыскал завалявшийся в грязи кубок и наполнил его до краев мутной жидкостью из котелка. Она все еще неприятно обжигала кончики пальцев, но боль эта была, скорее, приятная от предвкушения. Подойдя вплотную к костру, который горел уже на последнем издыхании, — точно сам Анхель, — мужчина резким движением руки вылил все до капли прямо в пламя. Но костер не погас, а загорелся с необычайной силой. Ярко-красные огоньки пламени прыгали с места на место, извивались между собой, лаская теплом тело Анхеля. Он и сам растворился в этой игре, в игре огня и крови, став его частью, но лишь наблюдая со стороны, — не решаясь его коснуться. Постепенно языки пламени становились все выше, доставая искорками кроны старого дуба и испаряясь на холодном воздухе; между тем в огне все отчетливее стали проступать изящные линии и изгибы, завораживающие своей красотой. Так, в пламени показалась знакомая ухмылка, перешедшая в довольную улыбку, словно приветствуя Анхеля. А затем пропала, словно была всего лишь иллюзией. «Подойди ближе,» — мягко было сказано Анхелю и в ту же секунду огни пламени приглашающе потянулись за ним. Не сопротивляясь, он неуверенно протянул руку вперед и как только кончик его пальца был поцелован огнем, на землю перед ним ступил Он. Огонь разомкнулся и в момент погас: Он стоял абсолютно нагой и абсолютно прекрасный перед Анхелем, готовым расплакаться лишь от одного его вида. Последние искорки пламени еще играли в его кудрявых волосах, когда Он сделал шаг вперед и обессиленное тело Анхеля оказалось в его пылких объятиях. — Я скучал, — прошептал Анхель, боясь разрушить тишину.