Обрусевший самурай

Я помню, как он первый раз пришел в университетский клуб азиатской культуры. — Слава товарищу Ленину — прокричал он мне. — Слава мне! — кричала я в ответ. Он считал меня революционеркой и солнышком. И своим самым близким другом, хотя мы никогда не говорили по душам. Это было странно. Мы познакомились не так давно, а он вдруг: — Ты знаешь, ты самый близкий мне человек в России. Я тогда жутко опешила. Он уехал из России в пять лет. Его отец-японец, тогда отобрал Тошу у матери. И до 18 лет Тошия жил в Токио. Когда отец спросил, у какого профессора будет учиться Тошия — у профессора Токугава или у Асани, Тошия ответил: «Я буду учиться в России». И уехал к нам в Питер. И никто не смог его остановить. Он рассказывал мне, что его любимые писатели — Акутагава: «Я читаю его, когда мне хочется, чтобы стало хорошо» и Салтыков-Щедрин — читаю его, когда хочу, чтобы мне стало плохо». А еще он читал Достоевского — для своего душевного равновесия. — Знаешь, Тош, ты напоминаешь мне каменную глыбу. — Потому что слишком высокий и пользуюсь белой пудрой? — Ха-ха. Нет. Потому что ты сливаешься с Питером. Он долго смотрел на меня, а потом улыбнулся. — Это потому что я — великий русский самурай. Хииияяяя — и он начал дурачиться и показывать, как вонзает в себя самурайский меч. Он много рассказывал мне о жизни в Японии, о японской литературе, философии, о буддизме. Говорил, что помнит о своем недолгом российском детстве. О том, как мечтал вернуться и обнять мать. Но на личные темы он хоть и говорил, но говорил поверхностно и неконкретно. Каждый раз, когда мы гуляли в компании, Тошия был самым умопомрачительным. Никто не мог пошутить с таким блеском, как он. Мне казалось, что все в дело в его постоянном молчании — он просто фильтровал шутки — плохие и средние он не произносил, но самые смешные — всегда. А еще он всегда ходил в черной одежде. Он очень любил стиль Еджи Ямамото и одевался примерно так же. А на сцене и репетициях он надевал черную длинную юбку, которая еще больше стройнила и удлиняла его безупречное тело. И вот однажды этот безупречный русский самурай пришел ко мне домой в метель. —Алина, я больше не могу. —Не можешь что? —Продолжать жить. —Почему? Он улыбнулся своей безупречной улыбкой: —Перечитал Достоевского с Акутагавой?.. Оказывается, он влюбился. Влюбился в прекрасную сильную женщину, которая улетает вечером к будущему мужу в Германию. И он плакал. Сначала навзрыд в подушку, а потом тихо, смотря, как зажигаются фонари на улице. — Я хочу умереть — повторял он, — Заснуть и видеть сны, как у Шекспира… — Не надо, ты же нам всем нужен. — Я ей не нужен. Я себе не нужен. Никому не нужен… Ночью он ушел. Я просила его остаться, боялась, что с ним что-то случится, но он будто пришел в норму, хотя до конца я в это не верила. — Ты уверен, что справишься и дойдешь до дома и что там все будет хорошо, Тоша? — Конечно, солнышко, не переживай. Я еще гульну на твоей свадьбе». Он улыбнулся в свои безупречные тридцать два зуба и скрылся в продолжающейся метели. Утром я узнала, что он пытался повеситься, оставив записку: «Прости, солнышко, я не смог. В следующей жизни попробуем еще раз. Твой побежденный обрусевший самурай».