killing your darling

      Красным остаются полосы на спине. Его ведёт от этого. Это его руки так касаются, чтобы наконец-то показать, кто главный здесь. Кто может поставить на колени и заставить сожалеть. Вслед за красными полосами, он оставляет на лице звучную пощёчину, чтобы не засыпал и не пытался скрыть свой единственный глаз. Он бы вырвал его и заставил кричать от боли, но он уверен, что все эти крики боли будут проглочены со всеми оскорблениями и словами ненависти. Разве можно ненавидеть, кого-то ещё больше, чем Рейха? И это всепоглощающее чувство настолько приятно, что им приходится упиваться. Кто-то говорил, что именно оно его и погубит. Как жаль, что этих людей Рейх приказал расстрелять.        В своём бреду Рейх смеётся. Для него самого этот смех сквозь призму. Для него самого этот смех — уродство, которое надо запретить. В своём бреду Рейх оставляет на разбитом лице поцелуи, что кислотой растворяются на чертах, болью очерчивая линию прикосновения губ. Дивно. Дивно лицо СССР кривиться от этих прикосновений. Как красиво между бровей прокладывает морщинка от хмурости, губы сжимаются в тонкую линию, а из ноздрей выходит тяжёлый и тёплый вздох. Языком Рейх ведёт по острым скулам, слизывая застывающую кровь и снова тревожа раны, которые сам и нанёс.        — Дорогой Союз, — немец опрокидывает стул, на котором, даже привязанным, величественно восседал Союз. Тот не дёргается, всё с тем непроницаемым лицом падая на свои многочисленные раны. Это должно быть очень больно, но ни единый мускул не дрогнул на красивом лице русского. Будто он перестал чувствовать всю ту боль, которую испытывает уже в течение двух лет. Так дело не пойдёт. Лицо Рейха искривляется в ярости. Ногой он ударяет мужчину по лицу, отчего на чёрной коже появляются капли крови. Омерзительно. Со всей своей силы фашист наступает на открытое горло. Из чужой глотки вырывается слабый писк, что заводит садиста внутри. Ни вдоха, ни выдоха. — Ты же не думал, что всегда будешь таким великим и холодным.        Рейх сильнее давит на горло, но Союз только смотрит прямо. Этот взгляд заставляет Рейха так сильно сжать челюсть, что зубы начинают свой скрежет. В этой игре в гляделки с одноглазым Он точно проигрывает. Чёртов русский. Чёртов мир. Ещё один удар ногой приходится по волевому подбородку. Пускай он почувствует эту боль. Пускай он взмолит о помощи своему чёртовому Богу. Этот Бог ему ничем не сможет помочь. Этот Бог давно отвернулся от него. Ему должно быть сейчас тяжело и страшно. Почему Рейх не получает того, чего требует? Это всего лишь маленькое требование. Всего лишь пойти против своей гордыни. Как у человека может быть настолько железные принципы и настолько огромная сила воли?        Часы отбивают свой мерный ритм. На календаре восемнадцатое июля сорок второго года. Союз ведет острым языком по разбитым губам, пытаясь проглотить вставшую поперёк горла кровь. Ему хочется спать. Выходит только запрокинуть голову, чтобы единственный глаз не заплыл слишком сильно. Каждая мышца в теле отдаётся болью. Ничего живого в нём точно не осталось. Его тело можно кинуть падальщикам, они не откажутся. Сожрут с потрохами и ничего не оставят.       Рейх не заходи к нему уже сутки. Его огромных глаз Союз уже не видел целые сутки, что было огромное достижение. Эти сутки были райскими для русского. За эти сутки он успел снова привыкнуть к этой боли. Сейчас он смог бы даже станцевать на стекле, если бы Рейх заставил. А тот мог заставить. Как-то он поднёс дуло пистолета к ребёнку из одной из захваченных деревень, которую ещё не успели выжечь. СССР просто не мог не сделать того, что от него требовали. Из соседней комнаты слышится шум. Мужчина не издаёт и звука, вглядываясь в темноту комнаты. Сейчас ворвётся Рейх и будет требовать. Требовать того, чтобы сдались, чтобы перестали, чтобы сломались. Союз будет снова молчать.       Он врывается. Приносит с собой запах пороха, крови и смертей. От него несёт гнилью, и СССР требуются непомерные усилия, чтобы не скривить лицо, не отвести взгляд, не попытаться найти в этой зловонии остатки нормального, свежего. Рейх будто изнутри гниёт. Его изнутри крысы проедают, пытаясь выбраться наружу, на свет. Если бы так было, Союз уверен, Третий давно бы вспорол себе живот, вытащил бы из своих кишок грызунов и приказал бы пожарить на обед своим солдатам. Это представление такое ясное, что русскому становится тяжело и тошно. Или это уже от прогнившей еды, что ему недавно принесли. Жевать, конечно, было невозможно, на грани боли и ненависти к собственному бессилию. Такие же чувства он испытывал к немцу, что скалился, словно дикий зверь, вещал что-то о правильности и пытался, пытался, пытался. Союз поднимает свои пустые глазницы прямо на Рейха и растягивает губы в усмешке, замечая его потрепанный вид. За эту усмешку по косой по скуле снова проходится кулак, оставляя очередной синяк.       Вода. Живительная влага. Союз упивается ей, забывая о том, что пьёт из рук врага. Он упивается ей и забывается всего на мгновение, которого хватает, чтобы снесло крышу. Видимо, крышу сносит не у него одного, ведь он чувствует, как чужие пальцы касаются открытых участков, но ни для причинения боли, а для удовольствия. Возможно, у немца появились какие-то мысли, как заставить его сдаться, как показаться своё превосходство снова. СССР не поведётся. Но он уже повёлся, когда принял подачку от человека, что готов голыми руками оторвать его голову и повесить на стене, как трофей. Как голову убитого животного, что своими безжизненными глазницами смотрят прямо внутрь. Вглядываются и видят каждую тайну души. Рейх как-то говорил, что у Союза точно такие же глаза. Пронзительные и глубокие. И как же Рейх был счастлив, когда Финляндия попал прямо в глазницу.       Его ведёт. Сначала тошнит прямо на кожаные сапоги Рейха. Потом бросает в жар. Удушливый и столь сильный, что Союз практически задыхается. От близости, от открывшихся разом ран, от всевозможных чувств, что были где-то в глубине. Там не ненависть. Там обида, чувство предательства. Словно его сердце вывернули наизнанку и заставили взглянуть на всю ситуацию взглядом человека, который, кажется, любил. Его сердце вывернули и показали самые страшные тайны, которые он сам пытался скрыть за показным безразличием, раздражением. Из его единственного глаза вытекает что-то похожее на слёзы. Союз не знает, что это. Никогда в его жизни по его щекам не стекали обжигающие капли. Однако сейчас он чувствовал себя беззащитным, сломленным и ужасно пристыженным. Эти чувства разом ворвались в его тело, и его снова бросило в жар. В пекло.        Только теперь СССР обратил внимание, что Рейх ведёт себя странно. Его длинные пальцы любовно обводят раны на лице, ласково вытирают слёзы, продолжающие стекать по окровавленным щекам. Его чёрные бездны смотрят на него сквозь мутную плёнку. Его покусанные губы растягиваются в подобие мягкой улыбки. И русскому страшно, ведь внутри него точно такое же существо пожирает. Скребётся когтями по желудку, требует внимания и бессильно поджимает губы, когда Союз дёргает руками, завязанными за спиной. Вдохи становятся тяжелее. Вздохи теряются в чужих покусанных губах.       Их ведёт. По краю. Границе сознания. Прикосновение губами к губам столь нерешительное, пугающее и болезненное. Союзу кажется, что это ранит его сильнее, чем раскаленная кочерга. Его пытали, давили раны и вырывали ногти. Его пытались свести с ума, подставляя оружие к неповинным людям. Его пытались убить, перерезая артерии и помогая только в самый последний момент. Ему перекрывали горло и выбивали кости. С ним творили всё, что хотели. Но сейчас кажется, что ему вырывают из груди сердце. Оно пульсирует, продолжает биться в больших ладонях так же быстро, как и в груди. Словно он под какими-то наркотиками.        — Наркотики? — выдыхает ему в губы Союз, резко отстраняясь, как от удара. В его глазах нет того обожания, обиды. В его глазах омерзение и презрение смешивается с желанием покончить со всем этим. Он снова дёргает руками; в тех местах кожа уже стёрлась в кровь. В тех местах раны начали гноиться, зарастать плёнкой коричневого. Он срывает эту плёнку, когда с силой ударяет Рейха по лицу своим лбом, и сам шипит, потому что там синяк, там порез и, кажется, у него в том месте чуть надломлен череп. Рейх кривит губы в привычном оскале и заливается смехом. Таким громким, долгим и режущим по ушам. — Насколько ты отчаялся? Самому от себя не противно?        — Ты глубоко ошибаешься, дорогой Союз, — немец стирает кровь из носа языком, будто пробуя на вкус. Союз уверен, что его кровь ядовита. Змеиная кровь, которую используют в ритуалах, чтобы приворожить, оставить подле себя и заставить подчиняться. Кровь человека, который готов пойти на геноцид, чтобы утвердиться, чтобы доказать, что его надо боятся. — Глубоко ошибаешься.        В этот раз он целует настойчивей. Он целует так, словно от этого зависит вся его жизнь. Кровь из его носа не перестаёт течь. Она смешивается с их слюнями, с грязью на лице Союза. Железный привкус остаётся на его языке, как напоминание о чём-то плохом. Русскому приходится глотать эту гадость, пока Рейх пытается достать своим языком до его гланд. Это неудобно. Это противно. СССР сейчас вырвет снова на кожаные сапоги Рейха, которыми совсем недавно наносил ему удары и сдавливал горло, пытаясь перекрыть последний воздух. Союзу душно. Вздохи становятся всё быстрее, всё чаще. Он чувствует, как каждая клеточка его тела пропитывается наркотиком, запахом тела немца и его любовными касаниями. Так не должно быть. Они должны вгрызаться друг другу в глотки, отрывая куски и пуская последние капли жизни, что качает мышца в груди. Но они сжимаются сердца друг друга через рёбра. У них швы на местах прикосновения, потому что так не может быть. Невыносимо.       Союз не замечает, как Рейх оказывает без своей извечной формы. На нём остаются одни штаны. И всё его крепкое тело прижимается к широкой груди русского, будто пытаясь в нём раствориться. Его пальцы сильнее сжимают плечи, а коленями он сдавливает его бёдра, удобней усаживаясь на ногах русского. В местах соприкосновения больно. Больнее чем от ногтей, что вскрывают старые раны. Длинные пальцы растирают его кровь по телу, ведут по груди, очерчивают линию пресса. СССР хочет, чтобы это никогда не заканчивалось. Хочет ли? Или в его голове говорит наркотики, которыми его накачал Рейх? Может в нём говорит какой-то стокгольмский синдром? Или он окончательно сходит с ума, вслед за немцем?        — Не волнуйся, дорогой Союз, я тоже накачал себя, чтобы ты не чувствовал себя так одиноко, — с какой-то насмешкой тянет Рейх и проводит рукой по светлым волосам, что слиплись из-за крови и грязи. Немец дёргает пряди с такой силой, что кажется, что вместе с локонами волос он отрывает части кожи. Теперь такая боль кажется в несколько раз сильнее, чем обычно. Будто все его чувства в один момент обостряются, а потом в такой же момент подавляются.       Сквозь плёнку до него начинают доходить слова, фразы и вздохи. Сквозь плёнку до него доходят какие-то признания и новые касания. Союз им просто поддаётся и пытается не растаять, как мороженое на жаре. Это переходит уже все его принципы. В своих принципах он сам теряется. Рейх касается языком, зализывает раны. Это чётко остаётся в нём. Холод его языка, словно у мертвеца, остужает разгорячённую кожу. Ему бы свежего воздуха глотнуть. Ему бы просто выдохнуть спёртый воздух в лёгких, что осел на дне и никак не выходил. Ему хочется выплюнуть чужие слюни из своего рта, продезинфицировать хлоркой и получить ожог глотки. Или уксуса выпить, чтобы уже наверняка. Но почему-то он сам подставляется под своеобразные ласки и ловит кайф, сравнимый лишь с настоящим удовольствием. Удовольствие у них нереальное, навязанное наркотиками. Сами они тоже нереальные. Навязанные друг другу враги, так хорошо начинавшие в какой-то своей дружбе.        Прикосновения становятся жёстче, рваней. Рейх касается уже не так нежно, не так развязно. Он знает, чего хочет от этих прикосновений. Он знает, чего хочет добиться. Союз ему это не даст. Сочащийся смазкой член упирается мужчине в живот, прямо в швы от слишком глубокого пореза. Немец ёрзает на нём, старается сорвать с губ столь заветные стоны, но получает только тяжёлый взгляд из-под бровей и румянец на щеках. И ему этого кажется достаточно, чтобы возбудиться ещё больше. Третий подставляет шею, чтобы СССР тоже укусил в заветные эрогенные зоны, однако русский не спешит этого делать. Только чуть ведёт носом вдоль шрамированной кожи и дразнит горячими вздохами и лёгкими касаниями. У него самого стоит так, что больно. Он не подает вида, пока немец продолжает ёрзать на нём, чуть сильнее надавливая на стояк. Он сам себя касается, трётся красной головкой о жёсткую кожу и стонет так развязно, запрокидывая голову так, что становится видно не только шрамы, но и тонкие вены, поры и мелкие родинки. От такого вида Союз сам готов кончить, не прикасаясь к себе.        Всё заканчивается так же быстро, как начинается. На своём животе Союз чувствует вязкую сперму Рейха, которая стягивает кожу. Ему самому хватает рваных ёрзаний и взгляда. Немец утыкается ему лбом в шею и дышит, словно загнанный зверь. Он пытается проглотить самого себя, и его кадык нервно дёргается, когда перекинувшись через русского, его рвёт на пол. Токсин выходит из него с последними приступами оргазма, ведь руки ещё чуть содрогаются, а глаза ищут, за что зацепиться. Цепляется его взгляд всё-таки за связанные руки и раны. Длинными пальцами он проводит по ранам и чуть прикусывает нижнюю губу. Между ними несколько миллиметров, чтобы стать ещё ближе, но никто из них не решается. Между ними будто сразу вырос барьер, который не даёт сдвинуться. В воздухе повисает неловкость и запах секса. В воздухе остаётся только их рваные вдохи и непроизнесённые вслух слова во время их недо-близости.       Кто-то стучит громко и вырывает их из этой зыбкой пучины спокойствия и остатков наркотика. Это кто-то просит Рейха срочно. И Рейх ничего не может поделать, как одеться и выйти. Немец не смотрит на искусанное тело Союза, не смотрит на собственную сперму на его животе. Немец не чувствует того возбуждения, той тяги к этому красивому мужчине. Не чувствует, а должен. Из него будто разом выкачали все чувства, окатили ледяной водой и не вернули их.        Он выходит, не оборачивается. Только думает о том, что надо будет повторить это. Выходит, слушает новости и снова врывается в маленькую тёмную комнату, где СССР кажется начал засыпать. Врывается уже не для того, чтобы оставить жёсткие поцелуи, а для того, чтобы снова оставить жёсткие удары на чужом теле. И он снова начинает требовать, угрожать, потому что Сталинград не взяли, потому что Красная Армия не сдаётся.