killing your darling

      Задыхаться от чувств. Задыхаться от близости. Задыхаться от болезни. Задыхаться. Не чувствовать себя и сплёвывать какие-то остатки себя на пол. Потом подбирать эти остатки, чтобы не быть таким жалким. Таким… несовершенным. Слюна, оставшаяся во рту, стекает по подбородку. Франция одним махом вытирает её тыльной стороной ладони и снова заходится в кашле, чувствуя, как горло начинает гореть. Туда засыпали горячий песок, чтобы невозможно было бы сделать вздох. Ему приходится прикрыть лицо руками и стараться умереть, потому что по-другому он не справиться. По-другому он сломается. Его внутренности поглотят себя, оставляя только после себя открытые раны. Его внутренности не будут обогащаться таким необходимым кислородом, потому он просто умрёт. Так жалко и глупо, ведь не хочет лечиться. Ему это, кажется, не нужно. Не сейчас, когда на политической арене обострённый конфликт между «сверх» державами.        Обострённый конфликт сказывается на нём слишком открыто. Россия, большой и добрый (не все это видят), смотрит своими тусклыми глазами прямо в душу и всё понимает, но ничего не говорит. Черта русских — не давить, быть лишь слушателем и чуть улыбаться, будто понимает. Россия, такой мёртвый внутри, чуть прикрывает глаза и качает головой, когда слышит от Франции хрип, который замещает дыхание. Он ничем не сможет помочь. Он может только сочувственно попытаться склонить голову и, не произнося ни слова, удалиться, потому что по одному болезненному хрипу понимает, что Франции нужно побыть в одиночестве. Француз надеется переболеть. Француз надеяться, что скоро это всё закончиться, забывая, что нужно лечиться, когда такие болезни проявляют себя.        У них были хорошие отношения. На много лучше у некоторых стран на политической арене. Кажется, у них была та самая любовь, о которой нельзя говорить и упоминать всуе. Кажется, они были слишком добры друг к другу, потому у них настали те времена, когда даже они начали сходить медленно с ума. Вслед за остальными. Те сходили с ума своеобразно. Кто-то начинал ненавидеть, кто-то начинал безумно привязываться. Кто-то вскрывал собственный живот и простреливал череп. Они начали сходить с ума постепенно. Их головы начали посещать странные, нелогичные мысли, из-за которых начинали болеть головы. Возможно, именно из-за этих мыслей Рейх решил покончить со всем. Окончательно. Возможно, из-за этих мыслей они все стали тем, кем они являются.        Великобритания стал ревнивцем. Стал слишком много требовать и слишком мало отдавать. Стал ненавидеть чужие взгляды, чужие вздохи. Чужую болезнь. Ему было хорошо, когда Франции становилось плохо. Их хорошие отношения давали трещину, которую никто не замечал. Либо же делал вид, что не замечал. Однако Великобритании было плевать, он чуть сильнее сжимал свою руку на чужом рту, чтобы перестал кашлять, перестал раздражать. Перестал болеть. Это было невыносимо слушать, а уж тем более видеть, как из приоткрытого рта стекает слюна, а глаза наполняются не прошеными слезами. Они заканчивались как люди в этот момент. Франция начинал чувствовать себя не лучше домашнего питомца в их доме; Великобритания оставался хозяином положения, что давил на гордость, давил на чужую жизнь и чужое горло. В этом доме Франция боялся сделать лишний вдох и был готов есть с пола, а потом сбежать, покинуть.        У них были хорошие отношения. Затянувшаяся любовь. Затянувшаяся петля на шее, не смазанная малом, чтобы больнее, чтобы шею окончательно переломить. Раз уж не может покончить со всем обычным образом, то покончит именно так. И каждый раз его останавливала проснувшаяся нежность в чужом взгляде, чужом голосе. Великобритания зачем-то прижимал близко к быстро бьющемуся сердцу и шептал. «Просто закрой глаза, всё будет хорошо». «Скоро наступит рассвет, и ты будешь в безопасности». Себе француз не признавался, что именно в этих успокаивающих объятиях, он чувствовал себя в безопасности. Ведь совсем недавно эти объятия душили, перекрывали воздух, не хуже болезни.        Их отношения закончились, когда Великобритания занёс руку, потому что слишком громкий кашель, слишком тихий голос, слишком ненавидит, слишком любит. Его суждения были противоречивы, а на белоснежных костяшках осталась кровь Франции, что тихо глотал свои слёзы и давился кашлем. Он не понимал, чего от него хотят. Чего от него требуют. Франция собрал свои вещи и вернулся на свою родину. Он собрал останки себя и продолжил жить, словно нормальный. Словно всё с ним хорошо. Словно он больше не любит заносчивого придурка, что сошёл с ума. Обезумел. Неизвестно только от чего.        И тогда всё началось заново. Великобритания не смотрел на него на съездах всех стран; Великобритания поправлял свой монокль и чуть улыбался Италии, что прятал свои красивые руки. Это раздражало. Бесило. А потом Франция смирился. Смирился, что всё наконец-то закончилось, что больше не будет унижений, что больше его ничто не будет сдерживать. Но в голове вертелась мысль, что сам он тоже сходил с ума с ним. Сам он тоже что-то получил.        Он получил только потраченное прошлое и сочувствующий взгляд русского, который всё понимал. А если понимал русский, то понимал и белорус, что крутился всегда рядом. Как-то так получилось, то именно с ними француз стал хорошими друзьями. Как-то так получилось, что именно русский держал его голову и шептал на ухо о том, как надо восстановить дыхание. А потом русский не смог. Не смог приехать. Не смог быть рядом. Зато рядом смог быть Германия. И он оказался лучше русского, что оставался всё тем же холодным и закрытым.        Вернуть свои чувства в нормальное русло не получалось. Они будто продолжали быть на волнах, когда дыхание чуть сбивалось и становилось слишком болезненным. Они были на дне, когда Великобритания обращал на него своё внимание на советах. Они плыли по течению обычно. И всё казалось таким спокойным. Казалось. Что угодно могло пойти не так. И пошло.        Кашель снова настигает его. Кашель тонет в его руках. Франция присаживается на корточки в каком-то уголке и ударяется с силой затылком об стенку. Франция не может сдержать себя, когда слюна вырывается изо рта и капает на пол. Кажется, что сейчас его вырвет. Вырвет свои желудком, потому что последние дни ничего в покрасневшую глотку не лезло. Он только пил кофе или чай, заедая это своей плотью. Так сильно прикусывал губы из-за обжигающего кипятка. Ему бы водки выпить, чтобы забыться, но Франция не пьёт. Франция терпит.        Кто-то хватает его руку, что держит рот, и не даёт вырвать, сорваться. Франция чувствует знакомый запах чая, денег и роз. Этот запах настолько знакомый, что Франция не может проглотить свой всхлип. Перед глазами всё плывёт из-за слёз, поэтому он не видит красивое лицо, которое любил больше, чем собственную жизнь. Да ему это и не нужно. Ему нужно сказать всего пару слов. Этого не даёт сделать кашель, что вырывается из глотки вместе с кровью. Чужие тонкие пальцы сжимают щёки, а ладонь сильнее давит на рот. Теперь слюна стекает по чужой руке. Второй рукой его придерживают за тонкую, почти женскую талию. Франция и сам вырваться не пытается, потому что сил нет. Ладонь давит всё сильнее, болезненно впечатываясь в зубы. Больше неприятно, чем больно. Больше хочется прокусить кожу ладони, чтобы не было так больно.        Взгляд наконец-то фокусируется, и Франция начинает вырываться. Вместе с фокусировкой взгляда к нему возвращаются рациональные мысли. К нему возвращается осознание того, кто сейчас перед ним. Этого он не хочется. Он лучше задохнётся, вырвет себе гортань, но не даст этому человеку прикасаться к себе. Франция начинает вырываться, начинает что-то произносить. Великобритания сводит брови на лице и приближается к его лицу, целуя собственную ладонь, которая держит его лицо. Француз замирает, пораженный. И даже кашель прекращает терзать его глотку. Будто на это мгновение останавливается время. Либо же замирают они сами. Великобритания продолжает смотреть своим взглядом из-под лба. Этот взгляд не передать. Строгий, но не как у СССР. Весёлый, но не как у США. Безумный, но не как у Рейха. Этот взгляд такой… свой, что его не передать. В этот взгляд Франция влюбился. За этот взгляд он готов был отдать свою жизнь.        Рука Великобритании с талии перемещается на открытое горло. Пальцы сжимают с силой. Останутся синяки. Но французу на это, видимо, плевать. Он только поддаётся вперёд, растирая по своему лицу слюну, что осталась на ладони англичанина. Франция хочет сам прикоснуться, почувствовать его. Но его сдерживают. Его сдерживают не руки, а чужой взгляд. От этого взгляда не скрыться, не спрятаться.        — Просто закрой глаза, дорогой, всё будет хорошо, — томный шёпот касается его уха. Франция закрывает глаза и чувствует, как его отпускают эти сильные руки. Он слышит, как удаляются чужие шаги. Он видит под закрытыми веками родное лицо и всхлип теряется в собственных ладонях.        Он так сильно хотел избавиться от этих чувств, но они накрыли его волной, как осознание собственной ничтожности перед этим всем. Эти чувства накрыли его с головой. И он в них тонет, без возможности на помощь и спасение.