killing your darling

      Капли водки падают на спортивные штаны, когда рюмка опрокидывается на столе, а вслед за ней опрокидываются и чужие чувства. Обрушиваются огромным комом и холодной водой, что остужает горячую голову, где ни одной здоровой мысли, только совсем чужая ненависть и совсем чужие эмоции. Это даже не любовь. Это даже не зависимость. Это что-то эфемерное, что невозможно почувствовать, ощутить. Ты просто знаешь, что где-то совсем далеко внутри теплиться такое. Ноющее и тлеющее. К этому чувству подносят огонь, и оно вспыхивает словно топливо, словно спичка, что быстро сгорает в руках, обжигая чувствительную кожу пальцев. Скоро на этом месте будут волдыри и плёнка, покрывающая мясо и гной. И чтобы было больнее, эту плёнку снимают, а волдыри вскрывают, ошибочно предполагая, что так быстрее заживёт. Быстрее ничего не заживёт, но шрамы на теле останутся. Однако шрамов и так слишком много, потому больше или меньше — не имеет значения.        Девять алкогольных минут, что Россия смотрит в стену, где висят старые фотографии. Там висят не только фотографии. Там висит целая жизнь. В этой жизни есть те чувства, которых нет в России. Он уже просто бездушный ублюдок, что только и может опрокидывать в себя и на себя рюмки водки, просирая свою молодость и переживая очередной закидон, когда снова полосуешь себе по руке и пытаешься проглотить собственные слёзы. В такие моменты Россия любил отсчитывать минуты, как точный секундомер. А в голове всплывал голос отца, который с умным видом отсчитывал свои шаги и предполагал, что может случить на каждом шагу, так объясняя теорию вероятности. «Если вероятность события равна нулю, то оно всё равно может произойти». И отец подбрасывал свою огромную монету, каждый раз угадывая, что должно выпасть в этот раз. И маленький РСФСР всегда удивлялся этой «магии», пока рядом БССР восторженно хлопал в ладоши и улыбался во весь свой рот. Бокал в руке с каким-то алкоголем, что был в закромах холодильника, почти обжигал холодом, не хуже самого сильного огня. Там на дне лимонная долька плавает; Россия прокручивает в голове теорию вероятности и вглядывается в коричневую жидкость. Девять алкогольных минут он думает о чём-то своём. Думает. Думает. И вспоминает. Вспоминает свою первую маленькую любовь и разные глаза, в которых душа отражена, которые скрыты под тёмными очками, чтобы никто эту душу не видел. В них можно было смотреть целую вечность. В них он мог найти своё отражение. Красноватые волосы всегда пахли лимоном и апельсином; а кожа чем-то резким, богатым. Цитрусовый запах колется острыми иглами изнутри. В дольку лимона Россия вгрызается, как в кусок хорошо прожаренного мяса, после большого глотка оставшегося напитка. Сок вместе с алкоголем брызгает в глаза. Рядом в пепельнице тлеет сигарета.        Чувство отчуждённости растекается по телу, как и кровь по столу, когда Россия давит лезвием чуть сильнее, чем обычно, раскрывая старые раны. Он из тех, кто срывает корочку с раны, а потом пытается её зализать. Но это не помогает, от слова, совсем. Всё время кажется, что рана снова открывается, даже если её не трогаешь. Русский срывает корочку с сердца первый раз, когда подставляется под замудрённые ласки, едва ему исполняется семнадцать. Русский срывает корочку во второй раз, когда слушает чужие советы, и закрывает глаза, когда в стране обостряются конфликты. Русский срывает корочку в третий раз, когда всё начинает выходить из-под его контроля, а Америка только чуть улыбается, пытаясь пробить брешь в идеальной защите от чужаков. А после рана не затягивается, только больше становится. И сердце кровь уже не качает, оно само начинает кровоточить. Нужна, как минимум, операция, как максимум — другая, захудалая жизнь. Жизнь без болезненного чувства, что хуже самых изощрённых пыток. На его шее виднеется красная полоса, что перетекает в синяк. На его пальцах вместе с кровью частички себя и пороха из пистолета, что дал осечку. Его желудок уже не может поглощать еду, ведь слишком много таблеток, слишком много алкоголя и слишком много попыток оставить это в туалете. Россия делает надрез на покрасневшей коже и выдыхает наконец-то через нос.       Никто из них не произносил заветных слов. Их просто не было. Были какие-то свои обиды. Были свои нездоровые проблемы. И была своя ненависть. Не такая, как когда-то между Союзом и Рейхом. Эта ненависть была больше похожа на сладкий сон, где всё, вроде, должно быть хорошо. Ведь во сне ты управляешь тем, что происходит. Никто из них не управлял друг другом, однако велись оба. Начиналось всё как в плохом кино, а продолжилось как в хорошей мелодраме с особой жестокостью и отношением. Никто не произносил ни единых слов вслух. Даже когда они были настолько близки, что казалось бы сейчас должно начаться счастье. И тогда никаких слов не нужно будет. Америка уверен, что именно так думал русский, что смотрел с неким обожанием. С ним было всё понятно. Единственное, что Америка не понимал, как этот парнишка не видит дальше своего носа. Отец его учил разгадывать людей, чтобы с ним не поступили так же, как с Союзом. Либо же парнишка видел, но просто не придавал значения. Или придавал, но не давал этого понять. Гадать можно вечно. Америка не решался спросить, потому у них и настал тот момент.       «Тот момент» произошёл, когда американец расслабился, а пацан решил, что настал его час. Его час никогда не наступал, но тому было плевать. Его голос был глубоким, звенящим в тишине между ними. Его голос казалось убивал без ножа. Его голос чуть надрывался на самом сложном для него слове, но он продолжал повторять, будто сумасшедший, будто священник, читающий одну и ту же молитву вот уже несколько часов. Для него эти слова и вправду могли стать молитвой. Тогда Америка во второй раз за их знакомство увидел в чужих больших глазах застывшие слёзы, что сменились на отрешённость, негодование и какую-то ненависть. Ни к себе, ни к американцу, а к этому эфемерному чувство. Вслух и в голове его не произносят. Вслух и в голове его пытаются забыть, ведь оно только мешает на политической арене, где каждый готов предать друг друга лишь бы получить выгоду. Россия учится и предаёт первым те (не)отношения, что были у них. Свои слова ненависти и оскорбления американец слышит сквозь какую-то плёнку, потому что его мозг отключается, как сломанный телевизор. Девять алкогольных минут Америка пытается понять, в какой момент он позволил увидеть себя насквозь. И не просто старому союзнику, а сыну главного врага. Бывшего главного врага. Теперь у него два новых — он сам и чужие ненавистный чувства. В голове продолжает давить мысль, что это просто всё шутка, плохой розыгрыш, на который Россию решил подбить Китай. Однако и без умной головы понятно, что это не так. Что всё это не плохо продуманный план по завоеванию Америки. Американец и сам понимает, что все его мысли — попытки вернуть что-то, что стало потеряно теперь. Ведь «я… тебя».        Девять алкогольных минут хватает Америке, чтобы решиться на визит к России, чтобы всё самому узнать. Лучше понять всё из первых уст, чем продолжать гадать и всё больше ненавидеть такого хорошего союзника по всем параметрам. Им нужно восстановить отношения.        Он встречается со стеклянным взглядом из-под пушистых ресниц. Америка входит без стука. Без стука врывается в тихую и мрачную обитель одинокого человека. Без вопросов несётся на кухню, где слышит болезненные стоны. Без возможностей понять чувствует резкий железный запах крови и чужого сожаления. Он встречается с алкогольным опьянении русского человека и понимает, что сам до этого довёл. Сам был с ним слишком хорошим. Сам был тем, кто первым приходил. Сам был тем, кто дал ему лезвие в руки и оскорбил. Это ли не чувство вины? Америка прикусывает губу, так что сразу начинает течь кровь. Он осматривает не только русского, что продолжает смотреть будто сквозь него. Он осматривает стол, на котором несколько бутылок алкоголя стоят, рядом маленькая пепельница с каким-то вычурным рисунком и пожеланием. Он осматривает запёкшуюся кровь на чужих руках и дереве пола. Определённые усилия ему требуется приложить, чтобы снова не оскорбить, чтобы самому не взять и провести по рукам глубже, сильнее, резче. А потом выпить его кровь, как хорошее вино, что с годами становится только лучше. Так же и про Россию, видимо.        Они смотрят друг на друга. Россия и вправду не понимает, что происходит сейчас, в этом мире, где боль должна ощущаться. Его боль такая же ненастоящая, как и все его чувства к кому-то такому далёкому. Он притворный. Приторный. Изнутри его тоже режет лезвие. Кривое и тупое. Оно даже больше не режет, а рвёт. Всё это через призму, страшный сон. Кажется, что сейчас его в чувства сможет привести только хороший сон, возможно, холодный душ. Но ни к первому, ни ко второму он не спешит. Он продолжает смотреть за Америку, где висит старая иконка. Заслуга деда, который спрятал от отца эту вещицу в доме матери Казахстана. БогоМатерь с иконки ему усмехается, чуть ехидно склоняет голову и словно спрашивает: «И это всё?» Её разочаровывать Россия не хочет. Его взгляд на мгновение проясняется, чтобы наконец-то посмотреть на Америку, а разбитые губы растягиваются в подобие улыбки.       — Я всё уберу за собой, не беспокойся.       Девять алкогольных минут. Девять капель крови падает перед тем, как Америка поймёт смысл слов. И вместо руки, Россия проведёт лезвием по шее.