Союзные спаседрабблы

Изба была невысокой, и Михаил раньше часто ударялся лбом о притолоку, однако уже свыкся с особенностями жилища Сергея и пригибался при входе и выходе. Остаться у подполковника его вынудила непогода: дождь совсем разошёлся и к вечеру, когда они ожидали его успокоения, напротив, стал лить ещё злее. Тогда Муравьёв махнул рукой на крошечную комнатку, в которой не было печки, но была узкая койка, и без лишних расшаркиваний предложил провести ночь там. В бытность походную Бестужев спал и на сырой земле, так что предложенное ложе воспринял с воодушевлением. А чтобы ему было теплее, Сергей не стал закрывать дверь в свою комнату, где топилась печь. И сейчас, лёжа на кровати, не в силах сомкнуть глаз из-за мыслей, лезущих в чуть одурманенную хмелем голову, Михаил рассматривал трещины в белёном потолке. Свечу он так и не задул. Из комнаты Муравьёва-Апостола долетел слабый стон, будто бы Сергею было не то больно, не то душно. Михаил напрягся, прислушиваясь, но возня быстро стихла, только шорох капель за окном нарушал тишину ночи. В лёгком раздражении Бестужев-Рюмин дунул на свечу так сильно, что она заплакала воском да и затихла, погасла, медленно затухая красным на конце фитилём. Он прикрыл глаза, мыслями возвращаясь к словам Пестеля о революции. Павел был прав: нужно было быстро, практически одномоментно уничтожить правящую верхушку, буквально отсечь голову гидре, как делал это Геркулес, и прижечь, не позволяя ей отрастить ещё две, поменьше. Раскола власти следовало избежать любыми способами — к революции они были готовы, к длительной войне нет. Вдруг стон повторился. Такой же тихий и такой же жалобный. Взволнованный, Бестужев-Рюмин резко поднялся с кровати и, как был босой, в исподнем, схватил шпагу и, выставив её перед собой, тихо ступил в комнату Сергея. Сердце колотилось как сумасшедшее, однако ничьей тени он не заметил. Здесь не было никого, кто мог бы потревожить сон старшего товарища. Сам Муравьев лежал на постели, одеяло сбилось в ногах, рубашка на груди распахнулась, открывая взгляду крест, огнём горящий в неверном свете лампады, да мокрую от пота грудь. Сергей застонал снова, заметался на постели, будто ему было невыносимо. Михаил бросил саблю и кинулся к нему. Осмотрел бегло, однако никакого беспокойства вечером Сергей не выказывал, а теперь метался, мокрый от пота, и стонал. Бестужев, совершенно растерявшись, стоял чуть приоткрыв рот и смотрел. Муравьёв поморщился, словно от сильной боли, застонал громче, метаясь на сбитых простынях. Михаил, не зная чем помочь, влез к нему на кровать, сел рядом, кое-как поймал лицо ладонями и прошептал, надеясь дозваться, успокоить: — Сереж... Серёжа… — он говорил совсем тихо, не желая разбудить, но желая дать понять, что он рядом. Муравьёв притих ненадолго, лицо его расслабилось, однако спустя пару благословенных секунд он снова застонал и тут же обхватил Михаила поперёк тела, прижал к себе, словно признал. Бестужев наклонился и выдохнул едва слышно: — Серёжа… — Помедлил чуть, прижался губами к макушке, пару раз неуклюже поцеловал, прильнул к влажному виску. — Серёж… Сам прикрыл глаза, слыша рукой заполошно колотящееся сердце. Да так и просидел, пока подполковник не успокоился и не затих. А следом за ним заснул и сам подпоручик.