Союзные спаседрабблы

Метель зверилась за окном хуже, чем в 1812 году. Тогда Михаил был юн и отец с маменькой звали его Мишель, повторяя за гувернёрами, а он, глядя из окна поместья, мечтал о военных походах, отчего-то никому об этом не говоря. Это казалось в ту пору немного зазорным, да и отец готовил Бестужева-Рюмина к гражданской должности. Мальчишка же, зачитываясь новостями с полей, часами слушая рассказы бывалых офицеров, всё сильнее грезил военной службой. И ни разу не пожалел о своём решении выбрать именно её стезёй всей жизни. С тяжёлым сердцем, не находя себе места, Михаил шагал из угла в угол, привычно, по-военному, чеканя шаг. Иллюзорность контроля над ситуацией, над самой жизнью даже смешила немного, но отказать себе в этой слабости он попросту не мог и продолжал мерить шагами низкую избёнку. Получалось всего девять по диагонали, а по ширине и длине он сосчитать не имел возможности — там последний шаг был неполный, и это выбивало из колеи, так что он зверем, запертым в узкой клетушке, метался по кабинету Муравьёва-Апостола и ломал руки, решительно не зная, что делать. Сергея не было уже почти сутки. Вчера вечером он, взяв коня и накинув на плечи лёгкую шинель, уехал в соседнюю деревню, чтобы увидеться с расквартированным там Артамоном. И должен был вернуться клятых четыре часа назад. Но ночью была страшная метель, дороги замело и добраться можно было не иначе как на резвой тройке, запряжённой в сани. Михаил понятия не имел, располагал ли кто-либо в той деревушке такой роскошью, как ходящие в тройке кони и сани. Также не знал он, стал бы Сергей просить, чтобы его в таком виде доставили домой. Всё-таки полк был под командованием Гебеля и ротных офицеров, присутствие подполковника, хоть и было желательно, всё же не было обязательным настолько, чтобы, сбивая ноги, мчаться обратно во весь опор. Несмотря на страшное волнение и даже какую-то странную, тянущую тоску, усталость брала своё, и Бестужев-Рюмин, краснея щеками, широко зевнул. Такое предательство от собственного тела казалось почти кощунственным. Пестель поднял бы его на смех, окажись он рядом. А Сергей Иванович и вовсе мог бы сказать, что он, как умаявшийся щенок, зевает и жаждет упасть в тёплую постель. На заре их дружбы он часто говорил такие вещи, от которых румянец не сходил с бледных и слишком впечатлительных щёк Михаила ещё несколько мучительных часов, а отголоски смеха Муравьёва-Апостола и вовсе преследовали его днями напролёт, вынуждая сомневаться в каждом своём шаге и каждом принятом решении. В каждом, кроме одного, самого главного — избрать путь военного. Ему выпала честь служить в одном полку с настоящим героем, с тем, кто гнал Наполеона впереди своей армии до самого Парижа. Воспоминания немного отвлекли, и он даже замедлил шаг, а после и вовсе остановился. С улицы послышался топот, будто кто-то пытался на пороге отряхнуть сапоги, но не находил в себе достаточно сил, чтобы топнуть как следует, да так и мялся у двери. Михаил уже хотел кликнуть слугу, но, раскрыв рот, вспомнил, что сам отпустил его ещё днём, не в силах больше выносить бессмысленной его болтовни про барина. Он служил у Сергея давно и мог рассказывать часами о том, как готовил очередной мундир или штопал штаны барину. Безусловно, слушать о походах было любопытно, однако Евсей рано или поздно скатывался в хозяйственные россказни, и его пришлось отослать. И сейчас, злее Сатаны, Михаил в несколько шагов преодолел расстояние, разделяющее его и вход в сени, и, позабыв о приличиях и необходимости хоть мундир накинуть, рванул дверь. И чуть не сел назад — красный от мороза, на него смотрел Сергей Иванович. Сейчас он глядел снизу вверх, стоя в сенях и не шевелясь, а во взгляде его читалось озорство. Словно он был маленький мальчик и сделал что-то, за что его неизбежно заругают, если поймут, за что ругать. — Сергей Иванович, — кое-как совладав с голосом, прошелестел Михаил и качнулся, всерьёз намереваясь обнять Муравьёва-Апостола, но, в последний момент передумав, он лишь хлопнул его по плечу, — вас так долго не было, что я немного начал волноваться, не сгинули ли вы в снегах. Бестужев ухмыльнулся, да тут же закаменел весь: веселье спало с подполковника, соскользнуло с лица, словно плохо прилаженная деревянная маска, оставив после себя только смертельную усталость. — Знаю, — как обычно тепло, улыбнулся Сергей Иванович. От такой его улыбки, когда на щеках появлялись заметные складочки, а глаза лучились, Михаил ощущал сладкое смятение. Он, желая заслужить одобрение и ещё одну такую улыбку, готов был и хвостом вилять, если потребуется, но старался этого не выказывать слишком рьяно: как бы Муравьёв не стал снова над ним шутить, потешаясь молодости и определённой неопытности младшего по званию офицера. Меж тем Сергей продолжил: — Ты не поможешь мне снять шинель? Так замёрз, что рук не чувствую. Да и ног, если признаться... — и снова эта улыбка. Тут только он заметил, что Муравьёв-Апостол стоит даже не сняв шляпы. Он весь больше напоминал сугроб, чем человека: на плечах, на полях шляпы, на спине — всюду был слой белого, искристого снега. Несколько сбитый с толку, Мишель стянул шинель, отряхнул её, а повесив, помог стянуть головной убор и прикоснулся всё-таки к щеке своего товарища. Кожа оказалась сухой и холодной, настолько, будто Сергей спал в снегу. — Пойдём же, — Мишель потянул его за руку в сторону комнаты, — там натоплена печь, ты ледяной совсем. Муравьёв кивнул и послушно прошагал за ним. Он шёл медленно, как будто каждый шаг давался подполковнику с трудом. Бестужев пригляделся, отметил и чрезмерную бледность кожи, и общий уставший вид, и тот факт, что Сергей вернулся позже, чем он ожидал, — всё это стало складываться в голове, но разгадка не находилась. — Ты поздно, — на пробу начал он. — Да, лошадь сломала ногу по дороге сюда и её пришлось застрелить, а идти назад я уже не стал. Решил, что доберусь сам. В груди болезненно заныло, и Михаил подошёл ближе. Помог снять перчатки с побелевших пальцев, с ужасом отметив, насколько они холодные, неживые. Сам не свой, он стянул с подполковника сюртук и тут же закутал того в одеяло. Сергея начала бить крупная дрожь, хоть он и пытался её сдержать, однако же тело, явно истерзанное холодом, слушалось очень слабо. Весь его вид был уставший и какой-то даже несчастный. От такого непривычного Муравьёва Бестужев терялся. Разумеется, он не понаслышке знал, насколько сильным может быть Сергей Иванович. Эта же сила, несгибаемая воля и сейчас были заметны. И во взгляде, и в осанке, и даже в том, что Муравьёв до сих пор не испросил ни водки, ни чаю горячего. Словно очнувшись, Мишель заметался по комнате. Поставил чайник, налил стопку и, чёрт знает зачем, сам опрокинул её, хоть и не любил горькую. Обычно вот так, залпом и не закусывая, пил Павел Иванович. Вторую он налил уже спокойнее и принёс Сергею, протянул. Тот мотнул головой, давая понять, что не сможет удержать в озябших пальцах, или просто не хотел, так что пришлось отставить. Опустившись перед ним на колени, Бестужев стал стягивать сапоги. За голенищами оказался снег. Он набился внутрь и уже не таял, потому что кожа была холодной, не способной согреться. Как же далеко отсюда лошадь сломала ногу? Тяжело сглотнув, Михаил убрал сапоги ближе к огню, а сам стал хлопотать, стараясь не смотреть на пропитанные кровью портянки — Сергей явно растёр все ноги и не ощущал боли только оттого, что едва не отморозил себе пальцы. Почему-то стало ужасно горько. Он стал хлопотать дальше. Звать прислугу показалось излишним. Мишель налил в таз воды, добавил немного горячей, тронул рукой, убеждаясь, что не ошпарит друга — вода в тазу была чуть тёплой. Усевшись перед Муравьёвым, Бестужев аккуратно стал распутывать ленты портянок. — Ты мог бы вернуться к Артамону и послать за санями. Я бы на них за тобой приехал, — он не хотел ругать старшего товарища, но и промолчать не было никаких сил. Страх от того, что Муравьёв мог просто сгинуть в пурге, леденил, делая движения неуклюжими. — Мог бы, но решил, что ты будешь волноваться, и пошёл. Если бы не стемнело, я бы пришёл быстрее, но заплутал немного. В горле появился ком. Он мешал говорить, и проглотить его никак не удавалось, так что Мишель просто замолчал, принявшись разматывать непокорные тряпки. Стопы Сергея были холодными и бледными, с разводами свежей и чуть подсохшей крови. Мозоли уже лопнули, оголив раны. Глаза защипало, но он не останавливался. Привычным движением стянув ткань и задрав штанины, поставил ноги Сергея в таз, принялся аккуратно их мыть, стараясь не сделать больно. — Я, конечно, волновался, но никоим образом не мог помыслить, что ты в метель пойдёшь своими ногами сюда. — Я шёл к тебе, — едва слышно отозвался Сергей, плотнее кутаясь в шерсть одеяла. Зубы у него стучали, зато выглядеть он стал чуть лучше, живее. Жаркий румянец затопил щёки Бестужева. В груди стало тесно, и дышать сделалось почти невозможным, так что Михаил некоторое время просто смотрел перед собой на окрасившуюся розовым воду в тазу, а когда уже не смог держать всё в себе, уткнулся лицом в колени Сергея, стараясь не заплакать от нахлынувших эмоций. В такие моменты, когда и Муравьёв-Апостол подтверждал то, в чём Бестужев-Рюмин не сомневался, ему становилось даже немного не по себе. Об их нежной дружбе ходили самые разные слухи, однако никто не знал истины. Они были друзьями, братьями, пусть не по крови, но по духу, и Михаил нежно, отчаянно ценил эту дружбу, дорожил ею больше, чем своею жизнью. Получая подтверждение того, что и Сергей любит его не меньше, он всё же терялся и робел немного, пока в груди жарко разливалась благодарность пополам с восторгом. Кое-как совладав с собой, он поднял голову, всё так же пылая щеками, и принялся мыть ноги Сергея. Стирать с них кровь и грязь, стараясь стереть и боль. Кожи коснулись ледяные пальцы, и Михаил поднял голову, ощущая, как она кружится немного. А Сергей, улыбаясь мягко, погладил его по щеке. Несмотря на то, что его руки были холодными, в каждом скованном движении ощущалась та знакомая нежность, с которой неизменно касался его Муравьёв. — Я рад, что ты ждал меня, — вкрадчиво, как умел он один, заметил Сергей. Михаил прикрыл глаза, по щекам тут же покатились горячие слёзы. Не удержавшись, он прижался губами к ладони Муравьёва, зажмурился крепче, прижал руку к плечу, вжался в неё, словно только это позволяло дышать, да так и замер. За окном зверился декабрь, где-то в посёлке Пестель писал «Русскую правду», в Петербурге Александр правил Россией, не подозревая о предательстве, а здесь жизнь, казалось, замерла. Вселенная уменьшилась до размеров комнаты, а время стало двигаться рвано, в ритме сердца Бестужева-Рюмина. Сергей пошевелил ногой под пальцами, и морок спал, рассыпавшись колким снегом. Мишель склонил голову и принялся ухаживать за товарищем, совершенно хмельной от радости.