Союзные спаседрабблы

В камине треснуло полено, взметнув жидкий фонтан оранжевых искр. Мишель повернул голову, мазнул остекленевшим взглядом по чёрной решётке и отвернулся. В отблесках пламени его пшеничные волосы казались совершенно рыжими. — Если тебя поцеловать, я стану удачливым? — Серж шагнул в комнату, положил треуголку на стол и тут же протянул озябшие пальцы к огню. — Я не ирландец, и тебе это известно. Снова шутишь? — голос Миши звучал глухо, как будто под фарфоровой кожей совсем ничего не было. Пустота и холодный воздух. Когда он моргал, можно было различить тихое шуршание механизма. Светлые ресницы его не дрожали. — Стараюсь разрядить обстановку. Как он? Имя другого Сергея в этом доме давно не произносили вслух. Идеологический предатель, он был полумёртв для них. Для них всех. После того, что произошло на площади, каждый из солдатиков пошёл своей дорогой. Сергей Петрович Трубецкой приковал себя чёрными цепями к скале. Словно изображая Прометея, несущего людям огонь, он мёрз зимой и страдал от жажды летом, но не сдавался. Он исхудал, стал бородат, космат и страшен, но не сдавался, влекомый странной идеей искупления через страдания. — Насколько мне известно, жив. Ему хватило ума не вырезать на боку карман и не прикармливать диких птиц собой. Как Анна? — голос Мишеля на секунду сломался, стал высоким и звонким, словно девичий или голос шута, кривляющегося на городской ярмарке. — С ней всё в порядке. Её пряничный домик немного подмочили дожди, но я помог напечь новых коржей. Мы укрепили фундамент карамелью, а крышу вафлями. Сверху покрыли шоколадом и тонкими леденцами. Теперь она ещё лучше прежней. Мишель наклонил голову, словно прислушиваясь к тихой песенке завода, где-то глубоко внутри. — А что Арбузов? Я слышал, он выпал из окна и теперь кормит рыб? — Знаю не больше твоего, — отозвался Муравьёв-Апостол и стянул наконец перчатки. Они были совершенно белые от сахарной пудры и источали сладковатый запах. В петлицу его мундира был вставлен цветок апельсина. Выглядело это утончённо и как-то слишком по-светски. Словно он только что вернулся со свадьбы. Внутри у него начало понемногу оттаивать. Он мчался сюда со всех ног, чтобы увидеть того, кого обожал. Кого любил так сильно, как ни одного из своих братьев. Братьев по крови и по оружию. Милый Мишель был для него всем. Луной и Солнцем, Закатом и Восходом. Всем. Подполковник несколько раз согнул и разогнул руки, в попытке разогнать кровь, потёр онемевшие пальцы и, не сдержавшись, шагнул к сидящему на полу Мишелю, коснулся открытой шеи. Тот даже не вздрогнул. Фарфор попросту не ощутил ледяного прикосновения. Но, привычный к его манере, Бестужев угадал движение. Он повернулся, посмотрел куда-то в сторону и, с тихим шорохом прикрыв глаза, склонился к плечу, поцеловал твёрдыми, точно кукольными, губами обветренные костяшки пальцев Апостола. Сергей сжал худые плечи, чувствуя, что не проминает плоть. Что плоти не осталось. Одна пустая оболочка из фарфора. Никто не может жить без сердца. И Мишель не стал исключением. Все они, все до одного, так или иначе потеряли свои сердца. Но только Бестужев сберёг его. Спрятал, не стал отдавать, наверняка выиграв этот шанс в карты или переспорив тюремщика. А потом принёс горячее в руках. Положил Сергею на колени и, глядя стекленеющим взглядом, улыбнулся. — Серёж, поцелуй меня, а? Это было первое, что когда-то услышал от него Муравьёв на русском. Упрямый Мишель использовал только французский язык. Да так привык, что совсем позабыл родной. Уже в заточении, перед казнью, он учил его словно заново. Сидел над словарями. Чтобы прямо перед самой казнью вложить своё сердце в чужие руки. Чтобы дать вторую жизнь тому, у кого вот-вот отнимут первую. * Сказочник поставил точку и отложил скрипучее перо в сторону. Он оставил книгу раскрытой, позволяя чернилам высохнуть, и поднялся со стула. В груди старого Сказочника билось молодое сердце.