Его княгиня

      Олег чувствует, как воздух тяжелеет в легких, когда Мира настойчиво целует его в шею, лишь успев переступить порог покоев. Князь жадно впитывает дрожь ее тела, отвечает на ее желание рваными вдохами, но не спешит брать инициативу в свои руки. Он слишком много думает: правда ли любимая женщина хочет его так неистово. Нет, определенно, она хочет его. Его или все же Аскольда, которому так любезно улыбалась пятью минутами ранее. Мужчина не может быть уверен.       Аскольд гостит долго, очень долго, Олегу все тяжелее дышать с каждым днем. Кровь в его висках стучит слишком громко, чтобы думать разумно, а паранойя все прогрессирует. В больной фантазии князя брат торопливо наматывает светлые локоны его жены на кулак, чтобы добраться губами до белой кожи. Он и сам знает, что не в порядке.       Мира почти вечность уверена, что любит в князе лишь чистоту: редкие мужские слезы и целомудренные поцелуи в лоб. Свет вообще полюбить легко, можно и не заметить, как в твоих собственных глазах появляются искорки счастья, такие же неуловимые и непостоянные, как блики на воде. Гораздо труднее смириться с мыслью о верности чужой тьме — части души из самого ада. Но хотя влюбиться в тьму непросто, только однажды впустив под кожу нежность к ней, выскоблить ее обратно уже не получится. Как невозможно уже выскоблить Олега из вен Миры, как невозможно разбавить чувства к нему даже красивой улыбкой Аскольда.       А Аскольд манит ее, завлекает пустыми разговорами, мнимыми военными подвигами и глупыми комплиментами. Но Аскольд — не Олег, чей язык, всласть отведавший человеческой крови, она каждый раз все охотнее впускает в свой рот, чьи руки, сжимающие ее ягодицы, уже всерьез боготворит, притворяясь, что не этими руками он задушил молодую невесту своего брата.       Аскольд падает замертво пред гостями на очередном пиру под истерический смех князя, грубо наложенный на истошный крик служанок. Но князь хоть как-то реагирует, Мира же не чувствует ничего. Она будто мертва сама, и дело не в скорби — лишь защитная реакция, просто несколько минут на то, чтобы стереть воспоминания об очередном убийстве и роли Олега в нем. У нее, конечно, снова не получится. Проигрыш в борьбе с рассудком ей уже вполне привычен.       — Зачем ты? Я же и так всецело твоя.       — Не мог по-другому.       Мира не хочет смотреть в его глаза цвета рая, эти глаза — не зеркало души. Радужка князя не должна быть светлее оттенка запекшейся крови, той самой, что все еще чернеет подтеками на подбородке Аскольда. Она хочет видеть его истинные глаза, чтобы бороться с рвотными позывами от того, насколько отвратителен он внутри. Она хочет наказывать себя за любовь к нему до последнего вздоха, но, пожалуй, не в этой, в следующей жизни. Здесь и сейчас она находит утешение в его душащих объятиях.       Олег боится, что убьет ее когда-нибудь. Он представляет, как багровое пятно будет расползаться по ее небесно-голубому платью где-то в районе сердца, после того, как она скажет про кого-то: «Я люблю его. Прости». Вот только любимый топор в ее хрупкой груди он не может себе даже вообразить, максимум — изящный серебряный нож, который выберет с тщательностью, граничащей со священным трепетом. Выбор оружия для него слишком важен: этим клинком он отнимет жизнь у Нее, им же перережет себе горло.       Когда-нибудь.       Когда-нибудь точно.