Помоги мне...

Тишина в доме Кимов после полуночи сталаобманчивой. Она не была пустой или спокойной; она оказалась густой, напряженной, словно наполненной невидимыми вибрациями, которые слышала только она. Четырнадцатилетняя Дженни лежала, уткнувшись лицом в подушку, стараясь дышать ровно и глубоко, подражая спящему человеку. Но под веками ее глаза бешено бегали, а в ушах стоял навязчивый, неумолчный гул, постепенно распадающийся на отдельные голоса. Вот женский смех, высокий и колкий, словно кто-то царапает стекло. Вот мужской шепот, неразборчивый, но полный недобрых намерений. А вот и главный голос –тихий, ласковый, зовущий. Голос, который принадлежал ее младшей сестре, Джису. Той самой, что утонула два года назад. Той, в смерти которой Дженни винила только себя. — Дженни… поиграем? — шептал голос, будто доносясь из самого угла комнаты, из-за шторы, которая колыхалась от сквозняка. Дженни вжалась в матрас, стараясь не шевелиться. Она знала, это не поможет. Но надежда умирает последней. Она уже неделями не могла нормально спать. Ночные бдения стали ее проклятием. Под глазами залегли глубокие, фиолетовые тени, лицо потеряло детскую пухлость и стало осунувшимся, почти прозрачным. Она похудела, отказываясь от еды, потому что еда казалась безвкусной, а процесс ее поглощения – слишком утомительным, отвлекающим от главной задачи – прислушиваться к тишине, которая не была тишиной. Иногда, доведенная до отчаяния, она вскакивала с кровати и, поддавшись животному порыву, бежала через темный коридор в спальню родителей. Она втискивалась между ними, зарывалась лицом в мамину спину, вдыхая знакомый запах духов и сна, умоляя в душе о защите. Но даже там, в, казалось бы, самом безопасном месте на земле, шепот не прекращался. Он становился тише, настойчивее, язвительнее. — Они тебя не любят. Смотри, как она вздрогнула. Она боится тебя. Они все боятся тебя. Ты ненормальная. И тогда Дженни замирала, чувствуя, как тело матери действительно напрягается от ее внезапного прикосновения, слыша сонное ворчание отца. Она понимала, что является помехой, нарушителем спокойствия. И через несколько минут, сгорая от стыда и страха, она так же тихо выползала из их постели и возвращалась в свою комнату, в свой персональный ад. Вскоре она перестала приходить к ним вовсе. Единственным ее спасением стал рисунок. В тетрадях по алгебре, на обороте старых писем, на клочках обоев она выводила странные, пугающие образы. Извилистые линии, сплетающиеся в паутину, глаза во тьме, силуэты в воде. Иногда она рисовала одно и то же неделями, забывая, что уже изображала этот точно такой же образ день назад. Родители, случайно находившие эти рисунки, лишь качали головами, с раздражением отшвыривая их в сторону.  — Прекрати рисовать эту ерунду и займись уроками! — кричала мать. Они не видели в них крика о помощи. Они видели лишь странные каракули несостоявшегося ребенка. Все изменилось утром, когда мать, входя в комнату разбудить Дженни в школу, увидела ее лицо при дневном свете. Не просто уставшее, а изможденное, серое, с синюшными, ввалившимися глазами и губами, белыми от постоянного напряжения. Женщину, наконец, кольнуло что-то похожее на материнский инстинкт. Не любовь, нет, а скорее страх общественного осуждения. Что скажут соседи, если ее дочь сойдет с ума? Что скажут учителя? — Одевайся, — резко сказала она, не глядя Дженни в глаза. — Поедем к врачу. Кабинет терапевта показался Дженни продолжением ее кошмара, только более стерильным и пахнущим лекарствами. Яркий свет, белые стены, гулкий пол. Стул, поставленный в самый центр комнаты, напоминал электрический. Она чувствовала себя лабораторной мышью, приготовленной для опытов. Врач, молодой мужчина с усталыми, но добрыми глазами и мягкими чертами лица, представился Пак Чимином. Он вежливо, но настойчиво попросил мать подождать в коридоре. Женщина лишь пожала плечами, с облегчением уткнувшись в телефон, словно ее и не касалось происходящее. Оставшись наедине с девчонкой, Чимин не сразу начал задавать вопросы. Он дал ей время осмотреться, привыкнуть к его присутствию. Его взгляд был внимательным, аналитическим, но без тени осуждения или насмешки. Он видел перед собой не «проблемного ребенка», а испуганного, измученного человека. — Как тебя зовут? — его голос был спокоен и ровен. — Ким Дженни, — она прошептала, уставившись на свои стоптанные ботинки. — Сколько тебе лет, Дженни? — Четырнадцать. — Расскажи мне, что тебя беспокоит? — он отложил ручку и скрестил руки на груди, всем видом показывая, что готов слушать. И это удивило ее. Мама всегда перебивала, отмахивалась, говорила, что она все выдумывает. — Я… я не могу спать, — начала она, и слова потекли сами, подгоняемые месяцами молчания и страха. — Мама говорит, что это бессонница… — А что именно мешает тебе заснуть? — он мягко подтолкнул ее. — Голоса… — выдохнула она, и по ее спине пробежала дрожь. — Я слышу голоса. Они шепчут… зовут меня. Мне страшно. Комната становится маленькой, стены давят… Иногда я вижу… тени. Она говорила, сбивчиво, путано, и вдруг мир снова поплыл у нее перед глазами. Яркие пятна затанцевали в воздухе, пол ушел из-под ног, а в ушах зазвенело. Она почувствовала, как падает, но вместо жесткого удара о пол ее подхватили крепкие руки. — Дженни! — его голос прозвучал как гром среди ясного неба, резкий и четкий, пробивающий пелену паники. — Дженни, все хорошо? Дыши со мной. Глубоко. Вот так. Он держал ее за руку, его пальцы были теплыми и реальными. Это прикосновение, профессиональное и твердое, стало ее первым якорем в этом бушующем море. Она медленно пришла в себя, чувствуя жгучую слабость и стыд. — Извините… — прошептала она. — Не извиняйся. Это не твоя вина, — он вернулся за свой стол и что-то быстро записал в ее карту. Кажется, он понял. Выйдя к матери, Чимин был мрачен. Женщина, не отрываясь от телефона, бросила: «Ну что, прописали ей снотворное?» — Нет, — его голос прозвучал твердо. — Симптомы указывают на серьезное расстройство. Вероятно, шизофрения. И развивается оно не первый месяц. Почему вы привели ее только сейчас?! — в его тоне впервые прорвалось что-то похожее на гнев. Мать вздрогнула и наконец оторвалась от экрана, ее лицо исказилось в гримасе. — Что? Какая шизофрения? Вы что, с ума сошли? Она просто не высыпается из-за школы! Да и вообще, это вы, врачи, готовы по любому поводу ярлыки клеить! — Когда она впервые пожаловалась на бессонницу? — настоятельно перебил ее Чимин. — Давно… полгода, наверное… — Полгода?! И вы все это время ничего не предпринимали? — он не кричал, но его тихий, сдавленный голос был страшнее любого крика. — Да с чего вы берете на себя право меня судить? Я ее мать! Я сама решаю, когда и к какому врачу ее водить! Она пару раз пожаловалась и перестала! Меньше надо ужастики смотреть! Чимин смотрел на эту женщину и видел не злодейку, а глубоко несчастного, ограниченного человека, который предпочел закрыть глаза на проблему, чтобы не усложнять себе жизнь. Его гнев сменился горькой жалостью. К ней. И к девочке, запертой с ней в одном доме. — Ей нужна помощь специалиста. Сейчас. Я дам вам направление. Пройдите курс терапии и приходите ко мне через несколько месяцев, посмотрим на динамику, — его тон был неоспорим. Он вернулся в кабинет и позвал Дженни. Она молча встала и пошла к двери. На прощание он присел перед ней, чтобы быть с ней на одном уровне, и посмотрел ей прямо в глаза. Его взгляд был серьезным, но полным обещания. «Увидимся через пару месяцев, хорошо? Думай только о хорошем». Он улыбнулся ей, и его улыбка была как маленький, теплый свет в ее темноте. Она кивнула, а внутри у нее кричало: «Помоги мне…»Она прекрасно знала, что таблетки и разговоры с незнакомым дядькой не помогут. Ничто не может заткнуть голос в ее голове. Как она и предполагала, «лечение» не принесло облегчения. Ее состояние только ухудшилось. Новые таблетки вызывали странные побочные эффекты – то вялость и апатию, то, наоборот, приступы немотивированной тревоги. Голоса не умолкали, они становились злее, настойчивее. Она окончательно перестала ходить в школу, замкнулась в своей комнате, боясь выходить даже в туалет, потому что мать, не видя улучшений, окончательно уверилась в ее симуляции и могла наброситься на нее с криками и оскорблениями, а иногда и с ремнем. Ее мир сузился до размеров комнаты, а единственным спасением оставались рисунки. Она рисовала свои страхи, свою боль, свои голоса. Она рисовала утонувшую сестру, которая смотрела на нее с укором с листа бумаги. Родители, находившие эти рисунки, лишь крутили пальцем у виска. Они не понимали, что творчество было ее единственным способом не сойти с ума окончательно. Так продолжалось до того дня, когда голоса стали настолько громкими и требовательными, что заглушили все остальное. Они приказали ей сделать это. Избавиться от боли. Избавиться от себя. И она послушалась. Она нашла пачку старых таблеток, оставшихся от бабушки, и запила их водой из-под крана в ванной, глядя на свое испуганное, осунувшееся отражение в зеркале. Ее нашли без сознания на полу, сжимающую в руке рисунок, на котором была изображена она сама, лежащая в гробу, а над ней склонилась фигура в черном, с лицом ее сестры.