Помоги мне...

Сознание возвращалось медленно, как сквозь толщу мутной, холодной воды. Сначала – обоняние. Резкий, неуютный запах антисептика и стирального порошка. Потом – осязание. Шероховатая ткань простыни под пальцами, невесомость одеяла. И наконец – зрение. Белый потолок с мелкими трещинками, белые стены, тусклый серый свет из окна, рассекаемый темной решеткой. Палата 219. Психиатрическая клиника «Сонгъи». Ее дом уже практически десять лет. Дженни медленно села на кровати, привычным движением обхватив колени руками. Ее движения были выверенными, почти механическими – результат тысячиповторений. Здесь все было предсказуемо. Расписание, еда, визиты врачей. Предсказуемость была ее новым щитом от хаоса, бушевавшего внутри. Дверь открылась без стука – еще одно правило заведения. В проеме возникла знакомая фигура в белом халате. — Привет, Дженни, — его голос был таким же, каким она его запомнила с четырнадцати лет. Спокойным, ровным, якорным. Пак Чимин. Ее лечащий врач. Ее спаситель. Ее тюремщик… Он вошел, и дверь закрылась за ним. Он выглядел уставшим, но его улыбка, обращенная к ней, была искренней. Именно он добился ее перевода в эту клинику после неудачной попытки суицида. Именно он сражался с ее родителями, которые видели в ее состоянии лишь позор для семьи. Ее мать так ни разу и не навестила ее здесь. Отец приезжал пару раз в год, отводил глаза и быстро уезжал, оставляя деньги на ее счете. — Как себя чувствуешь? — он присел на краешек кровати, соблюдая дистанцию, но нарушая формальность стула напротив. Она пожала плечами. Говорить было тяжело. Слова казались ненужными, тяжелыми валунами, которые приходилось ворочать внутри себя. — Джихе сказала, ты снова почти не спала прошлой ночью, — он не упрекнул, просто констатировал. — К тебе приходила Джису? Имя сестры, произнесенное вслух, всегда било током. Дженни непроизвольно сжалась. Голос в голове, похожий на голос сестры, шептал ей постоянно, но признаваться в этом доктору было страшно. Страшно, что он снова увеличит дозу таблеток, от которых мир превращается в ватное марево, а голоса становятся тише, но не уходят, лишь прячутся в тумане, становясь еще более зловещими. — Нет, — солгала она, опуская глаза. — Просто не хотела спать. Она потянулась за альбомом, лежавшим на тумбочке. Рисование было ее единственным способом коммуникации с внешним миром и с самой собой. Она открыла его на последней странице – набросок, сделанный вчера. Темная вода. Тонкая, бледная рука, исчезающая в глубине. И пара широко раскрытых, полных ужаса глаз. Чимин заметил рисунок и мягко, но настойчиво отодвинул ее руку, чтобы лучше видеть. Он долго смотрел на него, и его лицо стало серьезным. — Дженни, мы знакомы с тобой много лет. Ты всегда можешь рассказать мне все, что тебя беспокоит. Я здесь, чтобы помочь, а не чтобы судить, — он говорил тихо, почти умоляюще. Он видел, как она отдаляется, и это пугало его больше, чем ее открытые приступы. Она ничего не ответила. Щеки ее горели. Его близость, его внимание – все это вызывало в ней странную, болезненную путаницу чувств. Он был доктором. Он был единственной опорой. И он был мужчиной, который проводил с ней больше времени, чем кто-либо другой в ее жизни. Эти мысли были запретными, пугающими, и она гнала их прочь, приписывая их своему больному сознанию. — Тебе нужен новый альбом? — спросил он, меняя тему. Она кивнула, с облегчением хватаясь за эту соломинку. — Да. Только можно не розовый? — Конечно, — он улыбнулся. Она протянула ему старый альбом. Их негласное правило: он забирал все ее рисунки на анализ. Она отдавала их, как отрезала часть себя, надеясь, что он сможет прочитать в этих линиях то, чего она не могла сказать словами. Чимин вышел, и почти сразу же дверь снова открылась. На пороге стоял Ким Тэхён, молодой интерн, ассистент доктора Пака. Он был полной противоположностью Чимину – энергичный, немного неуклюжий, с открытым лицом и быстрой, заразительной улыбкой, которая, однако, редко доходила до ее глаз. Он появился в клинике полгода назад, и Дженни поначалу боялась его – нового человека, нового взгляда. — Держи, — Тэхён протянул ей желтый альбом и коробку цветных карандашей. — Чимин просил передать. Она взяла подарок и тут же вскрыла коробку. Ее пальцы привычно потянулись искать черный цвет, но его там не было. Она подняла на Тэхёна вопрошающий взгляд. — Чимин сказал убрать черный, — тут же объяснил он, и в его глазах мелькнуло непонимание. — Говорит, пора и за цветные браться. Он подошел поближе, сел на стул напротив, не нарушая ее личного пространства, но и не создавая дистанции, как Чимин. С Тэхёном было проще. Он не давил авторитетом, не копался в глубинах ее сознания. Он просто был рядом. Она перелистывала страницы нового альбома, чувствуя странное волнение. Желтый цвет был теплым, живым. — Может, тебе стоит попробовать рисовать портреты? — негромко предложил Тэхён, наблюдая за ней. — У тебя хорошо получается передавать… настроение. Она вздрогнула, погруженная в свои мысли. Она думала, он уже ушел. — Извини, — он смущенно улыбнулся. — Я просто предложил. Как вариант. Он уже направлялся к двери, когда она тихо, почти неслышно произнесла: «Я люблю фиолетовый цвет. Запомни это, пожалуйста». Тэхён остановился и обернулся. Его лицо озарила настоящая, глубокая улыбка. — Конечно, Дженни. Обязательно запомню.  Для него это была победа. Маленькая, но значимая. Она заговорила с ним. Добровольно. Он чувствовал себя особенным, избранным, и это чувство было опасным и опьяняющим. Как только он вышел, атмосфера в палате снова изменилась. Свет из окна померк. Тени в углах сгустились. Шепот в ее голове, на время притихший, вернулся с новой силой. «Он тебе нравится, да? Молодой, сильный. Не нравится этот старый, занудный доктор. Тэхён смотрит на тебя как на женщину. А Пак Чимин – как на сломанную куклу. Игрушку, которую надо починить». Дженни зажала уши руками, пытаясь заглушить голос. Она схватила новый желтый альбом и с силой швырнула его в стену. Потом упала на кровать, рыдая от бессилия и ненависти к себе, к своим мыслям, к этому проклятому месту. Она не заметила, как дверь приоткрылась и в щель просунулось любопытное лицо другой пациентки. Она не услышала приближающихся шагов дежурной медсестры. Она уже была в другом месте. В своем внутреннем мире, где не было стен, но были бесконечные коридоры, полные страха, и темная, холодная вода, которая ждала ее, чтобы забрать к себе. На следующее утро медсестра нашла ее спящей на полу, прижавшейся щекой к холодному желтому альбому. На первой странице она успела нарисовать одинокую фиалку, растущую из трещины в бетоне.