Помоги мне...

Кабинет доктора Пака был таким же, как и всегда: стерильно чистым, залитым холодным светом люминесцентных ламп, заставленным стопками медицинских карт и научных журналов. Но сегодня в воздухе висела напряженность, густая и звенящая, как натянутая струна перед разрывом. Ким стоял посреди комнаты, не решаясь сесть без приглашения. Он чувствовал себя школьником, вызванным к директору за вопиющую провинность. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. Он слышал, как за спиной Чимин закрыл дверь с тихим, но окончательным щелчком. Доктор Пак прошел к своему столу, не глядя на ассистента. Он медленно снял очки, протер их платком, надел снова. Каждое движение было выверенным, почти механическим, сдерживающим бурю внутри. — Садись, Тэхён, — наконец произнес он, и его голос был низким, безэмоциональным. Интерн опустился на стул, сжимая подлокотники влажными ладонями. — Доктор, я могу объяснить… — начал он, но Чимин резко поднял руку, останавливая его. — Объяснишь. Но сначала я хочу услышать правду. Всю правду. Что произошло в мое отсутствие? — он сложил руки на столе и уставился на Кима своим пронзительным, рентгеновским взглядом, который, казалось, видел все – и страх, и ложь, и ту глупую, нелепую надежду, что теплилась в глубине души интерна. Тэхён глубоко вдохнул. Он приготовил оправдание –про необходимость свежего воздуха, про ее подавленное состояние, про мимолетный, ничего не значащий импульс. Но под этим взглядом все приготовленные слова показались жалкими и фальшивыми. — Я… я вывел ее во внутренний дворик. Ненадолго.Минут на пятнадцать, — выдохнул он, опуская глаза. — Зная мой прямой запрет, — констатировал Чимин. Это был не вопрос. — Да. Но, доктор, вы не видели ее! Она смотрела в окно, как… как узник в камере. Ей был нужен глоток свободы! Хотя бы крошечный! — в голосе Тэхёна зазвучали нотки отчаяния и защиты. Чимин молчал несколько секунд, изучая его. — И что же? Она «глотнула свободы»? И стало ей лучше? — спросил он наконец, и в его тоне прозвучала ледяная ирония. Ким вспомнил, как она вырвала руку и убежала. Как ее глаза наполнились ужасом. — Не… не совсем. Она немного напугалась. Но это из-за неожиданности! — он пытался убедить не только доктора Пака, но и самого себя. — Чего именно она испугалась, Тэхён? — голос наставника стал тише, но от этого еще опаснее. — Испугалась просто выхода на улицу? Или чего-то еще? Может, твоего поведения? Интерн почувствовал, как его лицо заливает краска. Он не ответил. — Тэхён, — Чимин откинулся на спинку кресла, и его лицо вдруг стало не злым, а усталым и бесконечно разочарованным. — Я не слепой. Я видел, как ты на нее смотришь. Я видел, как ты ищешь любой предлог зайти к ней. Я надеялся, что это просто юношеская влюбленность, профессиональное любопытство, которое пройдет. Я ошибался. Ким понял, что все кончено. Ложь бесполезна. Он поднял на Чимина взгляд, и в его глазах вспыхнул вызов, рожденный отчаянием. — А что в этом плохого? Да, она мне нравится! Она не просто пациентка, она – человек! Запуганный, одинокий, прекрасный человек! И ей нужно нормальное человеческое взаимодействие, а не только таблетки и сеансы терапии! Он выпалил это почти криком, вскакивая с места. Годы восхищения своим наставником, годы попыток заслужить его одобрение – все это рухнуло в одно мгновение, сметенное волной его собственных, неконтролируемых эмоций. Доктор Пак не шелохнулся. Он лишь смотрел на него, и его спокойствие было пугающим. — Нормальное человеческое взаимодействие? — он произнес эти слова медленно, с расстановкой. — Тэхён, она – моя пациентка. Она страдает от тяжелой, хронической шизофрении, усугубленной глубокой психологической травмой. Ее восприятие реальности хрупко и искажено. Она не способна отличить здоровую симпатию от болезненной привязанности. Твое «нормальное человеческое взаимодействие» может разрушить годы усиленной работы. Может разрушить ее». — Вы преувеличиваете! — парировал Ким, все еще пытаясь стоять на своем. — Я видел, как она меняется! Она стала больше говорить, рисовать… Она доверяет мне! — Доверяет? — Чимин наклонился вперед, и его глаза вспыхнули холодным огнем. — Или ты пользуешься ее уязвимостью? Ее зависимостью от любого проявления внимания? Ты, интерн, который нарушает врачебную этику самым вопиющим образом? Это не доверие, Тэхён. Это манипуляция. С твоей стороны. Или, в лучшем случае, глубочайшая, непростительная непрофессиональность. Слова жгли, как раскаленное железо. Ким отшатнулся, словно от удара. — Это неправда… Я… я люблю ее, — вырвалось у него, тихо и безнадежно. В кабинете повисла мертвая тишина. Доктор Паксмотрел на него с каким-то почти что жалостливым недоумением. — Любишь? — он горько усмехнулся. — Ты не знаешь ее. Ты знаешь ее болезнь. Ты знаешь ее боль. Ты видишь хрупкую, несчастную девушку, которую хочешь спасти, чтобы почувствовать себя героем. Это не любовь. Это патологический комплекс спасителя. И лечить его нужно тебе, а не ей. Он встал и подошел к окну, глядя на мокрые от дождя крыши Сеула. — Ты отстранен от работы с пациентом Ким Дженни. С немедленным вступлением в силу. Твои действия будут рассмотрены этическим комитетом. Вопрос о твоей дальнейшей работе здесь… под большим вопросом. Ким почувствовал, как земля уходит из-под ног. Все рушилось. Карьера, репутация, все, к чему он так стремился. — Доктор Пак, пожалуйста… — его голос сорвался на шепот. — Я… я ошибся. Глупо, по-юношески. Дайте мне шанс исправиться. Я буду соблюдать все правила, я… Чимин обернулся. Его лицо было непроницаемым. — Решения этического комитета не обсуждаются. Выйди, Тэхён. Взгляд его был окончательным. Приговор был вынесен. Интерн, пошатываясь, вышел из кабинета. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Он прислонился к стене в пустом коридоре, пытаясь перевести дыхание. В ушах звенело. Перед глазами стояло лицо доктора Пака – холодное, разочарованное. И лицо Дженни – испуганное, отстраняющееся. Он понял, что потерял все. И самое страшное было то, что он, возможно, потерял ее навсегда, даже не по-настоящему владеть ею. В этот момент из-за угла появилась Лалиса. Она шла, что-то напевая себе под нос, но, увидев его бледное, растерянное лицо, остановилась. На ее губах играла едва заметная, торжествующая улыбка. — Ну что, Ким? — прошептала она, проходя мимо. — Я же предупреждала. Надеюсь, она того стоила. Она ушла, оставив его одного с его горем и унижением. Тэхён закрыл глаза, сжав кулаки. Гнев, стыд и отчаяние боролись в нем. Он чувствовал себя загнанным в угол животным. А в палате 219 Дженни, сидя на кровати, вдруг резко подняла голову. Голоса в ней затихли, сменившись странной, зловещей тишиной. А потом один, самый главный голос, голос Джису, прошептал ей на ухо тихо, ласково и ядовито: — Вот видишь? Он из-за тебя пострадал. Из-за тебя его накажут. Ты приносишь всем только боль и несчастье. Тебе не место среди них. Твое место — здесь. С нами. Навсегда. Дженни медленно кивнула, и в ее глазах погас последний проблеск надежды.