Помоги мне...

Спустя неделю после похорон Чимин сидел в своем кабинете, перебирая старые, пожелтевшие от времени рисунки Дженни. Те самые, что она отдавала ему на анализ. Он искал ключ. Зацепку. Любую деталь, которая могла бы пролить свет на страшное признание ее отца. «У нее никогда не было младшей сестры». Эти слова не давали ему покоя, звенели в ушах громче любого навязчивого голоса. Его взгляд упал на один из самых ранних рисунков. Ему было лет десять. На нем была изображена река. На берегу – группа детей. А на середине реки, почти у самого обрыва, где течение становилось опасным, – две маленькие, почти идентичные фигурки. Одна тянулась к другой. У обеих были одинаковые черные косы и желтые платьица. Подпись в углу, выведенная детским почерком, гласила: «Я и Джису». Сердце Чимина екнуло. Он всегда интерпретировал это буквально. Но теперь... теперь он смотрел иначе. Он взял лупу и пристальнее вгляделся в фигурки. Они были похожи. Слишком похожи. Как отражение в воде. Он схватил телефон и набрал номер отца Дженни. Его голос дрожал. — Мистер Ким, мне нужно увидеть вас. Срочно. Это касается Дженни. Час спустя они сидели в тихом кафе неподалеку от кладбища. Старый человек выглядел еще более сломленным. — Я должен был сказать вам раньше, доктор... но было слишком больно. И мы... мы сами старались это забыть, —начал он, не глядя на Чимина. Он глубоко вздохнул и начал свою историю. Ту самую, которую они с женой годами прятали даже от самих себя. Той весной Дженни было двенадцать. Она была тихой, мечтательной девочкой, не самой популярной в школе, но у нее была одна закадычная подруга – Розэ. И был мальчик. Минджун. Самый красивый и смелый мальчик в классе. И он пригласил ее на пикник к реке. Для Дженни это было событием вселенского масштаба. Она надела свое лучшее желтое платье, заплела косички и, солгав родителям, что идет в библиотеку, помчалась на встречу. День был чудесным. Солнечным, теплым. Крошечный песчаный пляжик на излучине реки был их секретным местом. Ребята принесли гитару, мама Розэ испекла яблочные пирожки. Они смеялись, ели, брызгались водой. Дженни сидела рядом с Минджуном, и ее сердце готово было выпрыгнуть из груди от счастья. Она чувствовала себя частью чего-то большого и важного. Нормальной. Потом Минджун, желая похвастаться перед ней, предложил заплыть на другой берег, до старого полузатопленного дуба. Это было далеко и опасно –течение там было сильным. Но Дженни, окрыленная его вниманием, тут же согласилась. Она была хорошей пловчихой. Они поплыли. Все остальные остались на берегу. Сначала все было хорошо. Они смеялись, гонялись друг за другом. Но по мере приближения к середине реки Дженни стала уставать. Ее красивое, но неудобное платье тянуло ее ко дну. А течение оказалось гораздо сильнее, чем она думала. — Минджун, подожди! — крикнула она, но ветер унес ее слова. Мальчик, увлеченный гонкой, уже почти достиг дерева. И тут ее свело судорогой. Острая, обжигающая боль пронзила ногу. Она захлебнулась, наглотавшись холодной, мутной воды. Она начала тонуть, беспомощно барахтаясь, пытаясь крикнуть, но только пуская пузыри. Минджун обернулся, наконец заметив, что ее нет рядом. Он увидел ее отчаянную борьбу. И... испугался. Ужас сковал его. Вместо того чтобы броситься на помощь, он в панике развернулся и изо всех сил поплыл обратно к берегу. К безопасности. К ребятам. А Дженни шла ко дну. Тьма смыкалась над ней. В ее сознании вспыхивали обрывки мыслей: предательство Минджуна, страх, ледяная вода, легкие, полные огня... И страшное, всепоглощающее одиночество. Ее оставили. Ее бросили умирать одну. Но смерть не забрала ее в тот день. Сильное течение вынесло ее бездыханное тело на мелководье в нескольких сотнях метров ниже по течению. Ее нашел местный рыбак. Реанимационные действия врачей вернули ее к жизни. Но ее психика, хрупкая и чувствительная, не выдержала двойного удара: физической травмы и глубочайшего психологического предательства. Отец Дженни замолчал, его руки дрожали, сжимая чашку с остывшим кофе. — Она провела в коме три дня. А когда очнулась... она была другой. Она не помнила самого момента предательства. Ее мозг... он стер эту боль, заменив ее другой историей. Историей, где она была не жертвой, а виноватой. Где она была не брошенной, а оставившей кого-то. Где был не мальчик, которого она обожала и который ее предал, а младшая сестра, которую она не смогла спасти. Она... она разделила себя надвое. Чтобы справиться с невыносимой правдой. Чимин сидел, ошеломленный, пытаясь осмыслить услышанное. Вся картина ее болезни предстала перед ним в совершенно новом, ужасающем свете. Он лечил ее от симптома, даже не подозревая о истинной причине. «Джису»... это была она сама. Та, юная, наивная, доверчивая часть ее самой, которую она не смогла спасти от предательства и которая «утонула» в тот день в холодной воде равнодушия. — А мальчик? Минджун? — еле выдохнул Чимин. Отец горько усмехнулся. — Его родители быстро увезли его из города. Говорили, что он получил сильную психологическую травму. Никто никогда не говорил о его трусости. Вся вина... вся вина легла на Дженни. На ее «неосторожность». А мы... мы были слишком заняты собственным стыдом и желанием забыть этот инцидент, чтобы увидеть, что творится в душе нашей дочери. Мы предпочли поверить в ее сказку о сестре, потому что это было менее болезненно, чем признать, что наш ребенок стал жертвой и ее мозг сломался, чтобы защититься. Чимин вышел из кафе, не чувствуя под ногами земли. Он шел по улицам, не видя и не слыша ничего вокруг. Он думал о Дженни. О той маленькой девочке в желтом платье, которую предали в самый счастливый день ее жизни. О той женщине, которая всю жизнь носила в себе эту рану, превратив ее в другую личность, в голос в голове, в вину за несуществующее преступление. Он понял, что ее последнее письмо, ее признание в любви к нему, было, возможно, первым и единственным по-настоящему честным поступком в ее жизни. Это была попытка той, настоящей Дженни, до предательства, до травмы, прорваться наружу и сказать то, что она чувствует. И он понял самое страшное. Он, как и все остальные, тоже ее предал. Он не смог докопаться до правды. Он лечил следствие, а не причину. Он боролся с тенью, в то время как настоящее чудовище сидело в ее прошлом. Он поднял голову к серому небу Сеула, и по его лицу, наконец, потекли слезы. Слезы не только по Дженни, но и по тому мальчику, который испугался, по тем родителям, которые предпочли забыть, и по себе – врачу, который так и не сумел стать тем, кто по-настоящему спасет. Он осознал, что шизофрения Дженни не была болезнью в чистом виде. Это был монумент, воздвигнутый ее психикой величайшей человеческой слабости –предательству.  И этот монумент поглотил ее целиком.