On with the show

Никки не говорит Джо, что любит её — он вообще вряд ли знает, что это такое, но Джо достаточно и того, что он рядом. Что не боится в открытую говорить всем, она — его женщина, его возлюбленная, а не просто подруга, за спиной которой шептались, что для Сикса она — подстилка. Брэнди ещё не подписала бумаги о разводе, но Никки плевать, он перевозит вещи Джо к себе, ведь жена-то съехала, и обещает, что, если она захочет, он хоть весь дизайн дома к черту переделает так, как ей понравится. Единственное, что всегда было нужно Джо — это Никки Сикс, поэтому она утыкается носом в его шею и обнимает его, сжимая ладони на его спине, нащупывая кончиками пальцев едва заметные контуры свежей татуировки. Сикс хохочет, подминая её под себя, и целует так, как никогда раньше. Будто он её действительно любит. У них есть неделя до начала репетиций перед туром, и они носа из дома не кажут — заказывают китайскую еду с доставкой, занимаются любовью и разговаривают. Джо кажется, они за последние годы столько не разговаривали, сколько за эту неделю. Никки рассказывает про запись «Доктора Неболит», рассказывает про СССР, про странных русских, которых они видеть-то видели, но так и не поняли, чем они отличаются от американцев. Рассказывает, что скучал по ней, и, смеясь, кончиком языка снимает каплю соуса с её подбородка, и они перестают целоваться только минут через десять, когда китайская лапша уже остыла и на вкус как клей. Джо старается не думать, как разобьется её глупое сердце, если Никки, с его влюбчивостью, снова устремится за какой-нибудь юбкой, оставив Джо с осколками её собственных чувств. Джо не хочет ожидать этого с каждой минутой. Она хочет жить здесь и сейчас. — Ну неужели, — ржет Ти-Бон, когда Никки приводит Джо на репетицию, крепко сжимает её ладонь в своей. — Обосраться теперь! Я думал, до тебя никогда не дойдет! Никки показывает ему средний палец, тянет Джо к себе и целует её в висок, носом ведёт по её щеке, и у неё в груди расцветают розы, прямо из пепла, в который гребаный Сикс превратил её сердце, женившись на Брэнди. Ей немного страшно, хотя и Томми, и Винса, и Мика она знает долгие годы, но… Винни развеивает её сомнения. Он выдирает Джо из объятий Никки и обнимает сам, приподнимает в воздух, отчего она растерянно взвизгивает. — Убери руки от моей женщины, или я тебе их оторву, — фыркает Сикс, но по его тону слышно, что он не всерьез. — С открытием тебя, Сикстер, и иди ты нахуй, — Нил отпускает Джо и хлопает Никки по плечу, пока Ли сгребает Джо в медвежью хватку, и лиц Никки и Винса она уже не видит, потому что их заслоняет тощая фигура Томми. — Я думал, ты до финиша вообще не доползешь! Мик сдержанно усмехается, но в этом весь он: то ли делает вид, что знал всё заранее, то ли правда знал. Томми треплет Никки по голове, тот уворачивается и толкает Ли, не сильно, однако ощутимо. Джо чувствует себя почти как раньше, когда садится с ногами на кожаный диванчик, наблюдает за группой, подключающими инструменты, но осознание, что она теперь — женщина Никки Сикса, щекочет где-то за ребрами, напоминая, что всё по-другому. Гордится ли она этим? Нет. Она просто любит, и, черт, она не думала, что блядский Сикс тоже что-то испытывает к ней. А он же испытывает…? Никки поднимает голову, отвлекаясь от настройки баса, и подмигивает Джо, улыбается: не бойся, детка, прорвемся. Они всегда прорывались, только сейчас-то всё по-новому. И когда перед концертом в хорошо знакомом им «Виски», где количество билетов было ограничено настолько, что фэны за каждый буквально дрались перед билетными кассами, фотографы цепляют Никки и Джо, крепко держащихся за руки, Никки сдерживается и не шлёт их в жопу. Джо сжимает его ладонь, чувствуя, как по лицу расползается предательский румянец. Прямо под вспышками камер Сикс притягивает её к себе и целует, отлично зная, что завтра это крупным планом покажут по МТВ. Джо известности боится, но рядом с Никки иначе быть не может — он затаскивает всех на собственную орбиту. А, когда на пресс-конференции перед презентацией альбома, кто-то из журналистов спрашивает Сикса, откуда взялась девушка, с которой он приехал на концерт, и где его жена, Никки всё-таки высылает наглеца нахуй. — Я хочу, чтобы ты поехала со мной, — Никки головой откидывается к Джо на колени, пока она задумчиво вплетается пальцами в его черные волосы. — Нет, правда, — он открывает глаза, смотрит на неё снизу вверх. — Мне тебя мало. Мне пиздец как тебя мало. Джо моргает, осознавая неожиданное предложение. Она уже смирилась, что скоро Никки сваливает в мировой тур и дома будет по две недели раз в четыре-пять месяцев. Она знает, что у него за жизнь, ведь она была рядом все эти годы. Она полагала, что будет тихо ждать его дома и работать, и надеяться, что Сикс не встретит за это время очередную модель и не вышвырнет её из дома вместе с вещами. Никки предлагает ей бросить всё и поехать с ним. — А моя работа? – ляпает она первое, что приходит в голову. Никки закатывает глаза. — Джо, — он приподнимается на локтях, черная прядь ползет ему на лоб. — Моя Джо, ты вообще можешь не работать. Она теряется: как это — не работать? Последние десять лет Джозефина Энн Лоуренс только и делала, что работала. Посудомойкой, официанткой в баре, бартендером, управляющей. Она постепенно поднималась по своей маленькой карьерной лестнице, лелея мечту однажды открыть собственный бар — эта мечта пришла к ней не сразу, но года три назад она уже начала робко задумываться об этом. И теперь… всё бросить? — Никки… - она качает головой. — Я не могу. Ты же знаешь. Я не могу не работать. Он закусывает губу жестом, знакомым Джо до сладкого тянущего ощущения в животе. — Хорошо, — тянет задумчиво, — а если на месяц? Джо… — Никки садится, лбом упирается в её лоб, — я не хочу тебя оставлять. — Да зачем я тебе в туре? — Джо цепляется пальцами за его плечи; она хорошо знает, зачем понадобилась Никки на гастролях, и знает, что он скорее язык себе откусит, чем скажет что-то, что ей хотелось бы услышать. Сикс ухмыляется: — Угадай, — и выгибает бровь лукаво. Джо смеется. — Ладно, — она кивает, — я поеду с тобой. Но отпрашивать меня у владельца бара ты будешь сам! Никки фырчит, ладонью забирается под её майку, горячими пальцами — по её животу и выше, пока Джо не ахает, выгибаясь в спине. Целует её в шею. — Я умею убеждать. Джо всё ещё не уверена, что должна ехать с ним в тур, но любые аргументы испаряются, когда Никки заваливает её спиной на тигриную шкуру, служащую ковром, цепко прихватывает за зад и толкается бедрами, обтянутых кожаными штанами. Джо смеется, отбиваясь, но не особенно сопротивляется его рукам, скользящим под её майкой, потому что не только Сиксу мало её – Джо тоже мало его, чертовски мало, и она кайфует от его прикосновений и поцелуев, от его голоса и смеха, от самого осознания, что они вместе. Это всё ещё кажется сном. — Иди сюда, Джо, — мурлычет Никки, подхватывая её на руки. Она зарывается пальцами в его волосы, Сикс ластится к ней, как дворовый, соскучившийся по ласке кот, и Джо задыхается от нежности, пока он сползает вниз, прилипая губами к её груди, животу, поднимает голову и ухмыляется знакомой, кривоватой усмешкой. Джо не нужны наркотики, чтобы её размазывало по постели, чтобы жар волнами поднимался от низа живота вверх по груди, обжигая изнутри. Она стонет, громко и не скрываясь, и Никки улыбается, она чувствует его улыбку, ей кажется, что она даже ресницы его чувствует, пока не проваливается куда-то в темноту, потому что сознание внезапно взрывается фейерверком. Вытянувшись рядом, Никки прижимает её к себе, носом утыкается в её шею. Губы и подбородок у него влажные и чуть липкие; Джо медленно очухивается от оргазма, открывает глаза. — Обожаю, как ты реагируешь, — хмыкает Никки, и в его тоне она слышит столько самодовольства, что не удерживается от улыбки. Его — их? — спальню окутывает сумерками. Лос-Анджелес за окнами никогда не спит, но дом Никки стоит в богатом районе, и люди здесь предпочитают тишину и уединение. Почти так же, как предпочитают тратить на дизайн своих домов баснословные суммы денег. Джо кажется, что Никки спит, но он прерывает уютное молчание. — Почему ты переехала в Калифорнию? Джо вздрагивает. Он никогда прежде не задавал этого вопроса, а она не хотела рассказывать: её семейные беды ныли слишком долго, чтобы она хотела бередить эти раны. Джо знала историю жизни Сикса, но он тоже не был любителем эмоциональных, выбивающих слезу рассказов. Она знала, что большую часть своих мыслей он доверяет дневнику, а не высказывает вслух. — Никки… - Джо сглатывает. В истории её жизни нет ничего особенного, таких девчонок в Калифорнии по одной на пару метров. Некоторые пытаются устроиться в Голливуде, некоторые разносят кофе, некоторые убивают себя, если не хватает сил выживать. Нужна ли эта история Никки? — Ты… — Я хочу знать, — он поднимает её лицо за подбородок и смотрит в глаза. — Если, конечно, ты хочешь мне рассказать. Почему-то Джо не сомневается, что он спрашивает искренне, и где-то в горле у неё встает горький комок, мешая говорить. Она закусывает губу, сглатывает снова. Лишь бы не заплакать. Никки смотрит на неё сверху вниз, подается вперед, прижимаясь лбом к её лбу. — Джо, если ты не хочешь говорить… Она мотает головой: да, она не хочет говорить, но этот шрам давно зажил, и рано или поздно кто-нибудь бы спросил её всё равно, и пусть это будет Никки. У него на глазах ей разрыдаться не страшно, он знает её давно, он знает, какой она бывает, когда чувствует себя незащищенной и слабой, он знает… её. Всю. — Это не такая уж страшная история, — Джо пробует улыбнуться, но губы всё равно подрагивают. — Я расскажу, если ты хочешь знать. Сикс кивает. И она рассказывает. Вываливает на Никки всё, начиная с детства. Воспоминания о матери льются из неё сплошным потоком, от первых уроков чтения до последних дней перед её смертью. Джо помнит, какой счастливой была их семья, и помнит, что после похорон отец не расставался с бутылкой. Помнит, как он пьяно рыдал на кладбище; как свалился с дивана, упившись в хлам. Как стыдно ей, в её-то двенадцать, было перед соседями и родственниками за него. Отца оправдывали все, даже она сама, но к пятнадцати годам она устала оправдывать, впахивать и таскать ему пиво, пока он просиживает зад и жалеет себя. И сейчас Джо вспоминает его расплывшуюся фигуру, его пьяные возмущения, что она вернулась домой слишком поздно после смены в кафе, хотя она работала, чтобы они хоть как-то сводили концы с концами. Она помнит, как собирала вещи и уезжала, ей было шестнадцать, и за плечами не было даже среднего школьного образования, но было желание просто исчезнуть, и гори оно синим пламенем. Джо рыдала, уезжая из Мэна. Джо плачет сейчас, уткнувшись лицом Никки в грудь, а он мягко гладит её по спине, и кто бы, черт подери, знал, что он способен на такую нежность? Что он будет слушать её и обнимать её, и просто давать ей выговориться, выплакаться ему в плечо. Прошлое обрушивается на Джо оглушающее, и, оказывается, она прятала в себе слишком многое, а сейчас нарыв прорвало, и гной хлынул наружу. — Моя Джо… — Никки ладонью скользит по её спине, по шее, в волосы. — Моя охренительно сильная Джо… И ей кажется, что эти слова сильнее, чем признание в любви, сильнее, чем что-либо ещё. Она дрожит в его объятиях, пока воспоминания не отступают, превращаясь в тени. Оказывается, говорить о матери, об отце, о Мэне и о причинах её побега совсем не страшно. Сикс целует её в лоб, в нос, собирает губами слёзы с её щек; Джо кажется, что никогда такого не было, и она боится спугнуть этого Никки, боится потерять связь, которая между ними стала ещё крепче и сильнее. Они были друзьями всегда, они были любовниками, они, кажется, даже стали парой, но никогда ещё за десять лет они не были так близки друг другу. Так чертовски уязвимы. — Эй, — Никки целует её в кончик носа. — Ты здесь. Ты справилась. И я… — он смотрит на неё как-то странно, как никогда раньше не смотрел. — Я с тобой, — заканчивает он и подмигивает. — Прорвемся, моя Джо. Веришь мне? Верить Никки Сиксу — самая дурная идея на свете, но Джо ему верит. Они прорвутся. Они всегда прорывались.