On with the show

Джо возвращается домой. Она устала после рабочего дня, а он был долгим — обучала новых сотрудников, считала бухгалтерию, пересчитывала привезенный алкоголь. Ей хочется одного: упасть на постель и уткнуться носом в подушку, так, как она делает последние двадцать лет, так, как она засыпает после работы. За последние два года Джо сменила несколько квартир, а последнюю снимает в многоквартирном доме недалеко от Сансет стрип, так, что она может спокойно ходить до бара пешком. У Джо внутри – дыра вместо сердца, но работа помогает забыться. Её с каждым днем съедает тоска по Никки Сиксу, по его прикосновениям и поцелуям, по вечерним разговорам и жарким объятиям, по его привычке играть на гитаре, сидя на тигриной шкуре у камина, и по его смеху. По его глазам, похожим на небо её родного штата… блять, Джо по нему тоскует так, что в груди завывает вьюгой, но чертов Сикс — мудак, каких в Калифорнии едва ли наберется с десяток, и Джо сама ушла от него. А, значит, как бы её не сжирала тоска, она должна жить без него. Иногда Джо думает, была ли она права, когда оставила его? Она устала — от его эгоизма, от его вечно лелеемых обид и нежелания оставлять позади ссоры, от неумения сочувствовать и сопереживать кому-то, кроме себя самого. Джо знала его много лет, но не думала, что однажды будет наблюдать, как его дурной характер коснется её саму и её близких людей. Возможно, ей стоило тогда поговорить с ним, не рубить с плеча, но она вспоминает худенькое личико умирающей Скайлар, слёзы Винса и упрямое нежелание Никки поддержать бывшего друга, более того — его недовольство тем, что Джо поддерживает Винса, и… Что сделано, то сделано. Только стоит ей прикрыть глаза, как она видит его лицо, его глаза, ухмылку на его губах. И поэтому фигура Никки чудится ей сидящей на лестнице рядом с её квартирой, и поэтому Джо моргает, думая, что видение сейчас уйдет. Никки отправляет окурок прямо в лестничный пролет. — Я — тупой кретин, Джо, — говорить он начинает без вступления, просто говорит, а Джо беспомощно хватается за перила, вся дрожит, потому что ей кажется, всё это сон, и сейчас она проснется. Сердце глухо и часто бьется о ребра. — Сам не знаю, за чем я гонялся, хотя моя семья всегда была здесь. Ты и группа. Джо хочется то ли заплакать, то ли обнять его, то ли погнать прочь. Слова застревают в горле, не находят выхода, а глупое сердце несется вскачь. Никки подстригся, и, хотя его волосы всё ещё достигают плеч, они всё равно короче, чем она помнит, а под нижней губой он отрастил короткую бородку, она смотрится даже забавно. Боже, ей тридцать пять, а её жизнь носится кругами, как загнанный конь по цирковой арене, и раз за разом она возвращается в исходную точку. Или та самая исходная точка возвращается к ней. Никки Сикс. Он всегда возвращается, как бродячий кот, он всегда знает, что может вернуться. И Джо думает: вдруг он манипулирует ей? Но что-то в его взгляде говорит: нет. И ей, черт возьми, так хочется верить в это, хочется обнять его, хочется снова принадлежать ему. — Пустишь меня? — Никки встает со ступеньки, склоняет голову набок. — Весь зад отморозил, пока сидел тут. Джо очень хочет впустить его. Нащупывает в кармане джинсов ключи, сжимает их в кулаке. Никки смотрит на неё, и в его взгляде прячется столько чувств, что у неё ноги подкашиваются, и хочется схватить его за руку, втащить за собой в квартиру и начать целовать — сразу на пороге, вообще не тратясь на слова, потому что слова не нужны, потому что она задыхается от желания ощутить его всего, потому что она так скучала… Ключи впиваются в ладонь. Что она, к черту, творит? Похоже, ничего нового. — Заходи, — Джо устала, так устала, но и сопротивляться смысла не видит. Перестанет ли она хоть когда-нибудь танцевать на этих граблях? Наверное, нет. Никки сует руки в карманы кожаной куртки. Он стал чуть мощнее, хотя и раньше худым не был, но в глазах по-прежнему сияют зеленые искорки. Джо смотрит на него в её собственном коридоре и думает, что не видела его больше двух лет, кроме как в телевизоре. Он явился, как Винс и предсказывал — раз уж Никки Сикс выбросил белый флаг перед носом Винса, то следовало бы ожидать его и у дверей Джо. Никки явился, и, кажется, жизнь Джо возвращается на круги своя. — Кстати, — Сикс улыбается, — Я купил вина. Ты будешь? Наплевав на бокалы, они пьют вино прямо из горла, как в старые-добрые, и Джо чудится, будто они снова молоды, снова в полуподвальной комнатке, а не в её небольшой, но уютной арендованной квартирке на третьем этаже. Вино сладкое и терпкое, оседает на языке, сластит губы. Джо невольно облизывает их и ловит на себе жадный взгляд Никки. Обоим до ужаса хочется целоваться, до одури, так, чтобы легкие горели, чтобы дышать было нечем, но им стоит — и очень нужно — поговорить. — Как ты, Джо? — у Сикса на губах замирает «моя Джо», и ей хочется, чтобы он уже это сказал. Или не говорил. — Винни сказал, где ты работаешь, но я решил прийти сразу сюда. Нил тебя сдал с потрохами, — он делает долгий глоток из бутылки, передает её Джо, и ей фантомно кажется, будто она снимает с горлышка прикосновение его губ, как поцелуй. — Винс ещё по башке за это получит, — она ставит бутылку между ними, как преграду, но преграда эта ничтожна, потому что Джо чувствует: их тянет друг к другу, волоком волочет, у неё даже пальцы покалывает от желания коснуться Никки. Они так давно не прикасались друг к другу. — Я работаю, Никки. Как и всегда. «Я работаю. Я скучаю. Я чертовски по тебе каждый день скучаю, и у меня никого, я не шучу, никого не было после тебя» Джо не произносит этого вслух. Никки забирает бутылку, осторожно касается её ладони, и обоих будто током прошибает, от макушки до пят. Джо знает, что обоих, видит по его потемневшему взгляду. Она сглатывает. «Поцелуй меня. Поцелуй, поцелуй, поцелуй» Никки тоже сглатывает тяжело, прикрывает глаза. — Джо, я спрашивал не об этом. Он уже рассказал ей, что узнал о смерти его отца, когда позвонил ему — подумал, что стоит поговорить с ним ещё раз, второй раз в его сознательной жизни. А там, с другой стороны телефонной связи, ему сказали, что Фрэнк Феранна умер. Человек, который дал ему своим семенем жизнь, умер, и Никки понял, что простил его. Где-то в глубине души, хотя и всегда знал, что отцу плевать на него, что никогда они не были бы настоящей семьей. Он рассказал, что помирился с Винсом, потому что Винс был и остается его братом — ну, вот такие вот они братья-засранцы, так же, как и его почти-близнец Томми, так же, как и Марс, который вполне бы им даже не за старшего брата, а за отца сошел. Джо слушала и думала, что мир, на куски разломанный, наконец-то начал склеиваться, и, быть может, раны затянуться, заживут. Может быть, Никки наконец-то научился прощать и просить прощения. — Я знаю, о чем ты спрашивал, — твою ж мать, он может не смотреть на неё так? — Никки, я… У неё язык не поворачивается сказать, что она в порядке, потому что в порядке Джозефина Энн Лоуренс все эти два года ну никак не была. Она давится воздухом; Никки прижимается лбом к её лбу, пальцами зарывается в волосы у неё на затылке. Джо недавно остригла их чуть ниже плеч, забавно, что им обоим пришла в голову эта идея. — Я чуть не просрал тебя, — Никки смотрит ей в глаза, будто в душу заглядывает, а душа у Джо в пятки падает, как в пропасть. — Джо, моя Джо… вернись. Моя Джо. Его слова проходятся по ней, как бархатом, и Джо зажмурилась бы от искристого удовольствия, но не может не смотреть на Никки. Ей по лбу опять старыми граблями летит, ну и ладно, ну и пусть. Она улыбается. Никки навсегда в ней, навсегда её проклятье и её благословение, яд в крови и любовь всей её жизни. — Повтори ещё раз про кретина, — Джо хочется смеяться, хочется уткнуться в Никки лицом, потому что сейчас она уверена, что всё будет иначе. Может быть, она дура. Может быть, ничего по-другому не будет, но ей кажется, что в Никки что-то изменилось. Настолько, что она сможет простить его за Винса, раз уж сам Винс простил. Настолько, что даже его роман с Донной кажется пустяком — ради Бога, всегда ведь так было. Настолько, что ей хочется попробовать снова. Потому что, на самом деле, для Джо Лоуренс не существует мира, если в этом мире нет Никки гребаного Сикса. Никки запрокидывает голову назад и хохочет. — Ты слишком долго общалась с Винни! Этот придурок сказал то же самое. Они смеются вместе, громко, будто им по двадцать лет, а потом замолкают. Тишина окутывает их в мягкий шелковый кокон. Джо тяжело сглатывает снова, Никки взглядом скользит на её губы. У Джо сладко тянет в низу живота от этого четкого предвкушения поцелуя. — Джо… — выдыхает Никки. А потом склоняется к ней, как в воду ныряет, и они едва не сталкиваются носами, потому что она-то подается к нему навстречу, рывком. — Твою ж мать, Джо… Впервые за много лет они ощущают себя, как подростки, целующиеся по-взрослому, просто потому, что всё вообще кажется новым. Они, наверное, в глубине души и есть те самые подростки, для которых их чувства есть единственная константа, хотя им уже лет на двадцать так больше, чем любым тинейдежрам. Какими же они были идиотами все эти годы… Джо зарывается пальцами в волосы Никки, непривычно короткие, он обжигает её талию ладонями, скользит ниже, на бедра. Воздуха нет, не хватает катастрофически, но оторваться от губ друг друга сил нет вообще, никаких. Джо размыкает губы, Никки слизывает винный вкус языком, ладонями оглаживает её бедра, задницу, и Джо хочется быть к нему ближе, ещё ближе, к нему, и чтобы между ними не было этой дурацкой одежды — её джинсов, его любимых кожаных брюк с этой блядской шнуровкой, футболок. — Я хочу тебя, — кажется, они произносят это одновременно. Никки смеется. У Джо сердце колотится загнанным зверем. Она думала, что всё будет быстро, потому что обоих почти трясло, но никуда они, кажется, не торопятся, не сегодня, не как раньше, когда одежда в стороны только так летала. Никки раздевает её медленно, губами повторяет путь своих ладоней, будто вспоминает или изучает заново. Он сдерживает себя, как может, и, кажется, он и в этом изменился. Джо пальцами ведет по его новым татуировкам, по старым рисункам, языком чертит линию ключицы, добирается пальцами до его брюк — чертовы блядские брюки и чертова шнуровка, в морские узлы вязаная — и замирает. Никки кивает, уткнувшись носом в её волосы. Глухо шепчет: — Моя Джо… — и к черту, она просто рвет на себя шнуровку дурацкую, Никки хохочет: — Джо, моя Джо, как я завтра домой-то в таких штанах пойду? — и, всё ещё смеясь, приподнимается над ней, смотрит в глаза. — Да и в жопу это всё, — добавляет. Продолжает опалять её взглядом. Джо впивается ногтями в его плечи. У неё внутри всё заворачивается морскими узлами похлеще, чем его завязки на чертовых штанах, и она знает, что если сейчас Никки её не трахнет, она взвоет. Жар, охватывающий её, обжигает невыносимо. — Я тебя хочу, — сообщает она почти сердито. — Сделай с этим что-нибудь! — Как скажете, миледи, — Никки ухмыляется, и эта ухмылка возвращает прежнего Никки Сикса родом из восьмидесятых. Того, который брал, что захочет, и разводил руками: имею полное право. Того, который всегда будет в нём жить. Когда он входит в неё одним долгим движением, Джо протяжно стонет и подается вперед, обнимая его ногами, и, похоже, для них обоих это — последний момент осознанности, потому что потом она помнит только поцелуи и стоны, и его горячую спину под ладонями, и каплю пота, скользящую по его виску. Рваные движения и ритм, свойственный только Никки, и жадный шепот, и удовольствие, накрывающее её с головой даже быстрее, чем она думала. Джо наверняка вскрикивает, громко, как и всегда. — Господи, Никки… — Ох, Джо, твою ж мать… — отзывается он, сжимает её пальцы почти до боли. Стонет так, что его голос по позвоночнику проходится бархатным прикосновением, тогда как собственные вскрики раздирают ей горло. И Никки, и Джо медленно приходят в себя. Чья-то машина подъезжает к дому, и по потолку мажет желтоватым светом фар. — Знаешь, — Никки смазано целует Джо в висок, опрокидывается на спину и тянет её к себе на плечо. Джо утыкается носом в его шею. — Кое-что не меняется. То, как ты в постели зовешь меня богом. — Иди в жопу, Никки Сикс, — она бьет его кулаком в бок, хотя смеется против воли, и Сикс перехватывает её руку, подносит к губам, лаская её запястье. — Можно и это устроить, — мурлычет он. Джо не знает, плакать ей или смеяться — и то, и другое от счастья. Она готова простить ему всё, как всегда и прощала, и смутно надеется и верит, что два года не прошли для него даром, а уроки действительно усвоены. Она выбирает смеяться.