Белые лилии

Милость даяния да будет ко всякому живущему, но и умершего не лишай милости. Сир.7,36

      Вой ветра в ушах. Пыль, вздымающаяся в воздух из-под копыт скачущих лошадей. Запах выжженной травы. Слепящее глаза солнце, что поднялось в зенит. Частый стук отчаянных сердец.        «Сложно сказать, в какой именно момент всё обернулось сущим кошмаром, однако после многих лет самокопаний я стал считать им одно странное событие.       Оно произошло на экспедиции за стенами. Мой второй год на посту главнокомандующего. Большие амбиции и огонь в глазах. За это время удалось снизить смертность моих людей, однако результатов, которые бы удовлетворили мои интересы, у нас все ещё не было.       И вот, вылазка. На обратном пути Кис Шадис догоняет меня на передовой позиции и докладывает о том, что был найден человек, блуждающий за стенами. Сначала я думал, что меня приведут к трупу, который остался после встречи с титаном, однако всё оказалось совершенно иначе.       Когда я впервые увидел его, то не поверил собственным глазам — этот мужчина был целым и невредимым. Был он лишь едва потрепанным. Он смотрел на нас так, будто впервые видел других людей и явно не понимал, как здесь оказался. Я велел погрузить его на повозку.       После нашего возвращения, мужчину передали солдатам Гарнизона, а я никак не мог успокоиться. Помню, нелепо стоял на месте, прожигая взглядом пустоту и обдумывая всё случившееся. Легиону наконец улыбнулась удача доказать свою полезность. Мне было просто необходимо ещё раз допросить того человека. Поэтому, взяв с собой Киса, мы незамедлительно отправились в место, где Гарнизон держал заключенных».

***

      — Тебе крупно повезло, что Легион заметил тебя раньше титанов.       Голос Марлона Адлера нарушил напряженную тишину, что повисла в крохотном помещении.       Холодные стены и пол из тёмного камня заставляли ёжиться. На их поверхности были видны глубокие борозды, а мертвенный свет тускло освещал угол, где стояла простая деревянная койка с тонким матрацем. В другом углу бледно горела маленькая свеча, отбрасывающая на эти стены мрачные тени. Воздух был насыщен запахом сырости и старости, словно тяжелые мысли заключенных оставались в этом пространстве навсегда.       Однако у человека, стоявшего перед молодым главнокомандующим, никаких мыслей не было.       — Легион? Где я нахожусь?       Марлон подошёл ближе к прутьям, что разделяли их, и удивленно вскинул брови. Склонил голову, внимательно рассматривая мужчину. Они были примерно одинакового роста, и хоть Марлон с виду выглядел крупнее в плечах, недоумевающий перед ним человек тоже имел крепкое телосложение.       — В Тросте. Это камера для заключенных, — ответил он. — Неужели не знал, что выход за пределы стен для гражданских карается законом?       Глаза оттенка бирюзы широко распахнулись. На целых десять секунд в сырой комнатушке вновь воцарилась тишина.       Хмыкнув, Марлон сложил руки на груди.       По выражению лица этого человека стало ясно, что он не до конца понимает, о чем ему говорят. Мужчина все так же молчал. И, по правде — это интриговало.       — Пребывание за стенами стёрло тебе память и укоротило язык?       Тон главнокомандующего похолодел, вынуждая незамедлительно ответить хоть что-то.       — Ничего не понимаю, — наконец пробубнил мужчина, покачав головой.       — Кто ты такой и как мне к тебе обращаться?       Поднял глаза. Откуда не возьмись, появилась в голосе уверенность.       — Гриша Йегер. Я доктор.       Светловолосый мужчина кивнул. На его лице прорезалась едва уловимая улыбка. Свет горящих свечей двумя искрами отразился в зеленых глазах, и тогда Гриша впервые о чём-то задумался.       — Хорошо.       Послышался приближающийся с каждой секундой топот, который отдавался эхом в каменных стенах. Через пару секунд в проёме показался солдат гарнизона. Розовощекий и скучающий. Ему не было особого дела до мужчины за решеткой. Окинув его равнодушным взглядом, он язвительно обратился к разведчику.       — Командор Адлер, твой сослуживец попросил напомнить, что ты уже опаздываешь на встречу с неким господином Аккерманом, — вяло доложил он, после чего добавил, уже строже: — Я вам не посыльный. Чего тебе вообще от него надобно?       Проигнорировав слова солдата, Марлон, всё это время не сводивший взгляда с мужчины, представившегося Гришей, мягко кивнул и коснулся рукой стального прута.       — Что ж, продолжим, когда освобожусь, — сказал он ему.       Вновь улыбнулся, стараясь расположить к себе. Это было важно. Обернувшись, Марлон направился к лестнице, что вела к выходу. Там его уже наверняка заждался Кис.       — Позаботься об этом человеке, пока я не вернусь.       На мгновение розовые щеки солдата вспыхнули пуще прежнего, и он хотел было возразить, мол, это вовсе не его обязанности, однако вспомнив, кто перед ним, придержал свой пыл. Вспышка раздражения быстро сменилась радушием. Об одиннадцатом главнокомандующем Разведкорпуса говорили много всякого. Хорошего и плохого. Одни твердили, что был он человеком не по годам мудрым и расчетливым, знающим толк в сражениях и в цене людских жизней. И не спроста — Марлон Адлер был третьим в поколении своей семьи, занимающим высшую должность Легиона. Это вызывало какое-никакое уважение. Другие же кривились, называя его самонадеянным фанатиком и извечной занозой в делах Полиции.       — Да я не думаю, что он может кому-то навредить, — помявшись на месте, отмахнулся солдат. Он повернулся к Марлону и одарил его кривоватой улыбкой. — Давайте-ка не будем составлять на него рапорт и просто отпустим, а?       — Ханнес, делай, что тебе велят.       Командор свернул за угол и скрылся в тенях коридора, оставив его в недоумении. Медленно моргнув, он лишь уставился в удаляющуюся фигуру Марлона, на спине которого развивалась темно-зелёная мантия. Эмблема «крыльев свободы» раскачивалась в такт его быстрым шагам.       — Простите, — донесся хриплый голос Гриши, что выглядывал из-за прутьев и, так же как и Ханнес, прожигал взглядом спину командора. — Его фамилия… Адлер?

***

      «Более ста лет назад у человечества появились враги. Разница в силе между ними и нами была необъятной, и люди оказались на грани вымирания. Для защиты выжившая часть человечества воздвигла вокруг себя три ряда стен и прожила за ними благополучно век. Именно этому учит нас история. Но мне всегда казалось, что здесь было слишком много несостыковок. Словно некто желал замылить людям глаза.       Что-то подсказывало тогда, что Гриша Йегер был тем самым человеком, который приведёт меня к ответам на мои вопросы. А их с каждым годом накапливалось всё больше. Например, откуда появились гиганты? Кто их создал? Как человечеству удалось скрыться от них за стенами и кто их построил? В преподаваемой нам истории было слишком много пятен.       Ты была тогда слишком юной чтобы понимать, чем именно занималась наша семья на протяжении многих поколений, а я так и не успел передать тебе эти знания. Думал, что тебе не придётся окунаться в это болото, особенно, когда Алрой добровольно захотел вступить в ряды королевского правительства. Оно состояло из семей, что брали свои истоки с начала времён. И мы были одни из них. Нашей задачей, как и Аккерманов, заключалась в защите короля Фрица. Но начать следовало бы по порядку.       Прошло уже приличное количество лет с тех пор, как Аккерманы впали в немилость новоиспеченного хозяина Стен. Воспротивившись его правлению, они взбунтовались, посеяли раздор меж другими семьями и в конечном итоге оказались на грани полного истребления. Лишь некоторые их представители остались и продолжили служить Фрицу, боясь повторить судьбу своих родственников.       Но такое забыть невозможно, я это прекрасно понимал. Аккерманы относились ко мне настороженно, с опаской. Всё потому, что когда-то мой отец отказался присоединяться к ним ради переворота. А теперь, когда он давно погребён под землю, я занял его место.       Казалось, что, будучи частью королевского правительства, мне удастся пролить свет на правду, которую, как я полагал, от нас тщательно скрывали. Но общество, приближенное к королю, оказалось вовсе не таким, каким я его себе представлял. Алчное, корыстное и тем не менее — запуганное. Хитрые взгляды, надменные голоса, пытающиеся заглушить первозданный страх и речи, что быстро заставили меня опомниться. Я с ужасом и непониманием смотрел на то, как это самое общество изо всех сил старалось обуздать природное стремление человечества достигнуть хоть какого-нибудь прогресса. Любые попытки докопаться до истины были жестоко пресечены приказами короля.       Несколько раз я пытался вразумить их, и каждый раз наблюдал гадкие усмешки в свою сторону. Существование Легиона было для них насущной проблемой, поэтому они не единожды пытались расформировать его. Однако поняв, что у них не удастся переубедить меня, они решили взять наш корпус под пристальный контроль и сделать из него эдакую марионетку. Именно поэтому наша деятельность не должна была выходить за установленные ими рамки и из-за этого она уже длительное время переживала стагнацию и недоверие горожан.       Позже один старый Аккерман посоветовал мне всегда держать язык за зубами и оставить своё недовольство при себе. Ради выживания, их семье пришлось склонить голову перед королём, однако разъедающее чувство мести никуда исчезнуть не могло. Я проникнулся к ним. Несмотря на нежелание моего отца противостоять королю, мои намерения оказались несколько иными.       Время от времени я стал встречаться с главой Аккерманов и делиться последними новостями и своими мыслями. В одну такую встречу я поведал ему о человеке, найденном за стенами.       Я полагал, что разговорить Гришу Йегера будет трудно, однако до меня быстро дошло — у нас могут сложиться вполне взаимовыгодные отношения. Он действительно ничего не знал о жизни в стенах и о порядках, по которым мы всё это время жили. Предположение было безумным, но никаких других вариантов я так и не придумал — этот мужчина каким-то образом попал к нам из вне. Оттуда, где не водились титаны. Оттуда, где существовала другая часть человечества. И хоть Гриша всякий раз убеждал меня в том, что он лишился памяти, я догадывался о его лжи. Для начала я решил играть по его правилам. Я рассказал Йегеру обо всём — о наших законах, технологиях, подразделениях армии и традициях. И он адаптировался, стал жить как обычный человек. Вернулся к деятельности, которой занимался ранее».

***

      Под нежными пальцами Марты оживали чёрно-белые клавиши фортепиано. Звуки расплывались в воздухе, кружили по светлой и просторной гостиной. Лёгкий ветер трепал её тёмные волосы. На мгновения Марта прикрывала зелёные глаза, сливаясь с инструментом, а пальцы все так же скользили по клавишам, словно переплетаясь с ними в незримый танец. Музыкальные фразы рождались и умирали, оставляя за собой её особый эмоциональный след. Звуки тихо шептали, как ветер в июльский полдень.       А потом Марта вздрагивала всем телом.       Игра обрывалась, окончившись резким громом клавиш. Кашель женщины рождался из глубины её истертых легких, словно каждый приступ — это битва между жизнью и страшной тенью болезни. Звучал он, как горькая нота в мелодии, отчаянно пытающаяся вписаться в композицию, где присутствовала только бесконечная одинокая печаль. Каждый кашель — это пламенный гимн её силе и уязвимости. Он начинался тихо, как вздох, потом нарастал, словно волны, накатывающие на берег, только чтобы рассеяться в никуда. Её глаза в такие моменты закрывались, словно Марта собиралась с силами, чтобы выдержать бурю, и лишь после последнего приступа, что заставлял её содрогнуться, она вновь возвращалась к реальности, уставившись в потолок с мольбой в глазах.       — Не стой же так в проходе. Я давно почувствовала, что ты за мною наблюдаешь, — с выдохом и хрипотцой произнесла Марта, потянувшись за белоснежным платком, на котором виделись пятна, похожие на рассыпь красных бусин.       — Терия просила тебя не тревожить, пока ты играешь, — пройдя в гостиную, Марлон подозвал к себе ещё одного человека. — У нас гость.       Обернувшись, Марта смахнула с глаз выступившие от кашля слёзы и взглянула на незнакомого ей мужчину.       — Это Гриша Йегер. Недавно он сумел помочь людям из Шиганшины, когда на них обрушился неизвестный нам недуг, — начал Марлон. — Я хочу, чтобы он осмотрел тебя.       В последнее время ей становилось хуже. Местные врачи рекомендовали Марте почаще дышать свежим воздухом, однако сил на длительные прогулки с каждым месяцем становилось все меньше. Музыкальный инструмент, на котором она постоянно играла, пришлось переставить к большому окну. Слабость плотно обвивала её хрупкое тело, а каждый шаг становился подвигом. Дыхание, когда-то спокойное и ровное, было теперь нарушено сильными приступами кашля. Потеря веса, как немой крик её организма, который стоял перед борьбой за выживание. Её руки, что были умелыми и грациозными, словно потеряли свою силу, став худыми и слабыми, отчего каждая композиция, сыгранная на любимом фортепиано, превращалась в сражение с коварным недугом.       — Похоже, что мне некуда деваться, — улыбнулась Марта, однако вышло у неё это печально и измучено. — Спасибо.       Она всегда ценила заботу своего брата, который, казалось, ощущал и переживал её страдания вместе с ней.       Переместившись в мягкое кресло, Марта стеснительно сложила руки на слабых коленях и принялась внимательно наблюдать за действиями господина Йегера.       Началось всё с различных вопросов. Гриша был весьма скрупулёзен, записывая ответы женщины, и правда пытался помочь. Время от времени их разговор перебивался внезапно наполняющим дом детским смехом и быстрым топотом ножек, после чего следом слышался строгий женский голос, который велел им вести себя потише.       Остановившись, Гриша удивленно обернулся на дверь.       — Сын с племянницей вернулись со двора, — объяснила Марта, украдкой глянув на брата.       Взглянув на её довольное выражение лица, Марлон и сам не заметил, как начал улыбаться. Шум в коридоре стремительно затих, а потом и вовсе сменился на тишину.       Гриша вновь принялся за работу.

***

      «Вскоре господин Йегер стал частым гостем в нашем доме. Помогая Марте, ему удалось на время замедлить развитие болезни и облегчить её состояние. Тогда она стала больше ходить, проводить время с тобой и Алроем. Она начала снова играть на фортепиано. Почти как прежде.       Мне же выпала возможность сблизиться с Гришей. Через некоторое время мне впервые удалось его разговорить.       После очередного визита к моей сестре, он задержался, когда я обмолвился о своей деятельности в королевском правительстве. Больше всего Гриша заинтересовался личностью короля Фрица. Я был весьма удивлён этим. И доволен, ведь мои догадки начали оправдываться.       Когда я стал рассказывать ему о личности нашего монарха, воодушевленный вид Гриши изменился. Непонимание яркой чертой отразилось на его лице. Он стал переспрашивать меня, ничего ли я не спутал. И тогда моё терпение начало иссякать. Я в момент решился на один конкретный поступок.       Настрой среди ранее угнетаемых семей с каждым месяцем становился всё более волевым, всё решительней. Это было похоже на огромную тугую тучу, которая вот-вот намеревалась начать извергать из себя вовсе не дождь и не ливень. А чёрный яд, созданный людской ненавистью, что будет обрушиваться местью на короля и его ведомую стаю. Если только не взять всю эту злобу под контроль.       Моей идеей было пойти против самоуправства монарха.       Через месяц Гриша поведал мне кое о чём, чего, оглядываясь назад, я бы предпочёл никогда не знать. Уже долгое время он втирался в доверие влиятельных людей в попытке узнать местонахождение настоящей королевской семьи. Тогда я ничего не понял. Остатки трезвости вопили о том, что это ересь безумца, однако Гриша, представляешь, оказался прав.       Позже Аккерманы рассказали мне обо всём — мой отец не решался идти против короны, поэтому не посвятил меня в то, что стенами управляет вовсе не тот человек, что всё это время восседал на троне. Это был мужчина с виду совсем неприметный и простой. Человек по имени Род Рейсс. Мне были неизвестны подробности, однако я узнал, что он получил власть не так уж и давно. Но тем не менее правление его началось с малых чисток неугодных. Это посеяло новую вспышку негодования.       И я осмелился действовать первым. На очередном собрании королевского правительства я должен был рассказать всем об обмане, который уже столетие мешает человечеству двигаться дальше.       Однако я не смог.       Стоило приоткрыть рот, когда десятки пар глаз с надменностью уставились на меня, как нечто до боли колючее изнутри сковало моё тело. Жар окутал с головой, я застыл на месте, не в силах и пошевелиться, а после услышал знакомый голос за своей спиной. Голос человека, которого уже давно не было в живых. И этот голос вторил мне: «молчать». Я с трудом сумел обернуться. В глаза бросился призрачный силуэт отца, который показался мне тогда совсем уж реальным. С тех пор каждый раз, когда я хотел рассказать о фальшивом короле, меня сковывал приказ отца, который, казалось, въедался под корку головы, не давая возможности ему сопротивляться.       Даже сейчас, пытаясь выводить пером эти слова, моё тело содрогается. Я всё ещё не до конца научился перечить его воле.       Но для меня правда всегда стояла на первом месте. И, если потребуется, я переступлю через законы, других людей и даже самого себя, что противится нести истину.       Гиганты являются не самой большой проблемой человечества. Ложь и людская алчность — вот, что губит всё на своем пути.       Общество, государство, народ. Это ничего более, чем двойные оковы с цепями. Одна выкована с твёрдого железа — насилия, а вторая, параллельно с ней, сплетенная из мягкой паутины — условной и принятой всеми лжи. Одна цепь обвивает тело, вторая душу, и всё с одной целью — запутать, склонить и обезличить вольное творение природы — людскую единицу.       Королевская династия вот уже как век использует свою особую силу, чтобы стирать человеку память, делая из него послушного раба и лишая его возможности задавать ненужные вопросы. Именно поэтому по сей день не нашлось ни единого воспоминания о том, что происходило до воздвижения стен и появления гигантов.       После этого, боясь обнаружения, члены королевского рода сменили свою фамилию Фриц на Рейсс и затерялись среди обыкновенной аристократии.       Но были те, кто имел иммунитет к этой силе. Гриша рассказал мне и об этом. Некая инакородность или особая кровь стала причиной, по которой Аккерманы, мы и ещё несколько семей не были подвластны замене памяти и королевской воле.       И поэтому, объединившись, мы начали продумывать план государственного переворота.       Для начала нужно было приоткрыть глаза простым людям, которые впоследствии должны были осознать, что человечество может интересоваться внешним миром, не чувствуя более страха над гигантами.       Я взял эту задачу на себя. Переговорив с Шоном, я убедил его увеличить суммы, которые стали поступать в Легион. С его помощью мне удалось улучшить условия для солдат и укрепить их боевой дух. Мы стали проводить вылазки под покровом ночи, не смотря на запреты верхушки, и выяснили, что гиганты неактивны без солнечного света. Нам удалось расширить и дополнить уже существующие карты. Мы обнаружили лес с гигантскими деревьями, где расположили первую базу вне стен и многое другое.       Успехи Легиона и позитивный настрой гражданских совсем не радовали королевское правительство. Аккерманы оказали мне открытую поддержку, чем ещё больше подорвали авторитет монарха.       Наши задуманные планы начинали срабатывать один за другим, ломая устоявшуюся систему изнутри.       Но одно событие оказало на всё непоправимые последствия.       Я был слишком погружен в игру с правительством, совсем переставая замечать, что происходило у меня под носом, в моей собственной семье.       Марта умерла, когда меня не было рядом, и, вернувшись домой, я застал лишь её пустую холодную постель и такие же пустые и холодные глаза племянника. Алрой стал винить меня в смерти матери за мою безответственность. И, честно говоря… я был согласен с ним. Амбиции затуманили мое сознание, лишив возможности быть рядом со своей семьёй. На некоторый срок я воздержался от идей переворота, давая возможность Аккерманам взять всё в свои руки. Но счетчик, который отсчитывал время до катастрофы, уже был запущен.       Отстранившись, Алрой совсем замкнулся в себе, не позволяя мне наладить с ним отношения. Сразу после похорон Марты он изъявил желание стать кадетом. Так он и поступил. А когда пришло время выпуска и все ожидали пополнения разведчиков в нашей семье, Алрой пришёл ко мне лично, чтобы сообщить о своём решении стать членом Военной Полиции.       Совесть моя не позволила ему возразить. И, возможно, это было второй роковой ошибкой, которую я допустил тогда.       Я не сумел догадаться, что Алрой сам пробьёт себе путь в королевское правительство и сыщет в нём благосклонность короля».

***

      — Это уже третий случай за последнее время, Марлон, — обхватив себя руками, подытожила Терия. — Я начинаю тревожиться.       Она какое-то время стояла у окна, созерцая, как снег крупными хлопьями кружил и падал за окном гостиной. Иней мелкими кристаллами обрисовал узоры на тонком стекле. Снаружи была стужа, однако в доме было как всегда — тепло и уютно, — помещение периодически наполнял треск горящих в камине дров. Подрагивающий свет отражался на отделанных деревом стенах, переливался на изысканных тканях мебели и штор, блестел на лакированной поверхности уже давно никем не тронутого фортепиано.       Устало потерев переносицу, Марлон оторвал взгляд от книги, которую всё не мог дочитать, и с серьезностью посмотрел на свою супругу. Вид её прямой спины, утянутой молочного цвета корсетом, что подчеркивал тонкий стан, выдавал напряжение. Светлого оттенка платье волнами струилось к полу, делая Терию похожей на замершую фарфоровую статуэтку.       Марлон нахмурился.       — Кто?       — Господин Хаммель. Ещё один учитель истории. Его нашли в какой-то подворотне Каранесса. В газетах говорят, что убили при попытке грабежа, — вздохнув, Терия обернулась. Свет скользнул золотом по её волосам. Она продолжила, но уже на порядок тише: — Только ерунда это всё. Я не верю.       Отложив книгу на резной столик у кресла, Марлон уперся руками в колени и подпёр ими тяжелеющую голову. Одна и та же история. Один и тот же сценарий. Пустой взгляд устремился в никуда. Странные обстоятельства и смерти вновь стали главным заголовком местных газет, сея страх не только среди интеллигенции, но и среди обычных горожан.       Марлон ощущал вину. Это чувство, уже давно поселившись в его сердце, с каждым днём увеличивало груз ответственности, который он должен был носить на своих плечах. Таким уж было его наказание за допущенные ошибки.       Он просчитался. Вновь позабыл о том, что единственные люди, которые имели на него огромное влияние, всегда носили с ним одну фамилию.       До Марлона уже давно дошла весточка о делах, которыми промышлял его племянник. Продвинувшись по службе и получив покровительство подлинного короля, Алрой быстро поддался его идеологии. И теперь, уже приличное количество времени, активно помогал ему со сбором информации на неугодных монарху людей, путая Марлону все карты.       — Наша община хочет провести собрание в ближайшее время. Решить, что делать дальше и как противоборствовать этому беспределу.       — Даже не думай вмешиваться в это, — сразу же возразил Марлон.       До ушей донёсся женский смешок.       — И смотреть, как от светлых умов избавляются одним за другим? Как ты можешь так говорить?       Поднявшись с кресла, Марлон направился к ней. К этому времени вьюга снаружи лишь набирала обороты. Ветер с завыванием ударялся в окна, заставляя снег кружиться в его хаотичных потоках.       Терия ни о чём не догадывалась. Ни о том, что Марлону уже было обо всём известно. И ни о том, что Алрой косвенно приложил ко всем убийствам руку. Правда заставила бы её ужаснуться.       — Я говорю это как раз потому, чтобы уберечь тебя.       Заглянув в родные глаза жены, которые, как казалось, горели синим пламенем, Марлон быстро смекнул, что она не станет просто так отступать.       Терия была другой. Не такой, как рядовые жители столицы. Будучи воспитанной в семье аристократов, она всегда олицетворяла гармонию между благородством и решимостью. Когда они впервые встретились, Марлона сразу же привлекли её красота и изящество. Но вместе с этим в глазах Терии мерцали убеждение и сила, что говорили о её готовности отстаивать справедливость.       В обществе, где господствовали спорные правила и нормы, она нашла способ помогать другим людям, спонсируя школы и семинарии, оказывая поддержку угнетаемой интеллигенции и вставая на защиту тех, кто не мог говорить сам за себя.       — Бездействием мы лишь даём им молчаливое согласие, неужели ты не понимаешь? — коснувшись рук супруга, ответила Терия. — Ты ведь знаешь, что происходит, я не глупа.       Взяв её ладони в свои, Марлон поднёс их к губам.       — Знаю, — низким шёпотом произнёс он, — знаю.       — Я тебя совсем не узнаю, Марлон… у нас маленькая дочь, а ты хочешь отсиживаться тут, пока за нами не придут так же, как за моими товарищами?       Вскинув голову, Терия изо всех сил пыталась разыскать во взгляде мужа прежнюю решимость. Легкими касаниями она прошлась по его лицу, вынуждая Марлона посмотреть на неё.       Она так любила его и совсем не понимала, как ему помочь в эту минуту. Изумрудные глаза смотрели на неё с отчаянием. В них мерцали искры боли и беспомощности, словно свет факела, который медленно угасал во мраке. Взгляд Марлона был устремлён в никуда, будто погрязнув в попытках найти выход из лабиринта тяжелых обстоятельств. И ему этого никак не удавалось.       — Почему же ты молчишь?       В этот момент Терия почувствовала легкую дрожь по его телу. Марлон прикрыл веки, словно проглатывая лишь ему одному известную боль. Отнял её руки от своего лица и с тяжестью выдохнул.       — Прости меня за это, — он нашел в себе силы снова взглянуть на Терию, крепче сжав нежные руки в своих ладонях. — Моя дорогая, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вам ничего не угрожало.

***

      «Род Рейсс оказался страшным человеком. Страшнейшим из тех, которых я когда-либо встречал. Ты никогда не узнаешь, на какой шаг он осмелится дальше, чтобы удержать власть в своих руках. И в то же время, этот человек ни за что не позволит марать себе руки самостоятельно.       Я пытался достучаться до Алроя несчётное количество раз. Но в его глазах я всегда оставался эгоистичной сволочью, что забыл о родных в угоду собственных амбиций. Всякий разговор заканчивался ничем.       Недавно обо всём узнала Терия. Когда я вернулся домой, она со слезами на глазах дочитывала последние страницы моих записей. Она не стала кричать, не стала злиться за то, что я утаил от неё правду. Вместо этого Терия крепко обняла меня, обмолвившись всего одной фразой: «За тобой, каков бы не был путь, я не испугаюсь идти до конца». За всё время было убито слишком много людей, чтобы закрыть на это глаза и опустить руки. С выбранного мною пути у меня больше не было возможности свернуть в обратную сторону. И со скорбью и тяжестью на сердце я и вправду принял решение идти до конца. Даже если мне придётся расплачиваться за это жизнью.       С тех пор я и Терия стали открыто выступать против идеологий короля вместе с ещё несколькими людьми, среди которых всё так же были и Аккерманы. Хоть порой голос собственного отца приказывал мне отступить, я всё равно продолжал медленно подписывать себе смертельный приговор.       В те дни я часто проходил мимо церкви. Святые никогда не интересовали меня, однако тогда я почему-то решил войти внутрь. Надо мной возвышались яркие фрески и живопись на стенах с изображением Марии, Розы и Сины. Помню, что запахи ладана и воска мешали мне формулировать мысли, однако я спросил у святых один единственный вопрос: правильно ли я поступал? Ответа, как ты догадалась, не последовало. Они всегда молчали. Хотя, возможно, что я не заслуживал их ответа. Я ступил на опасную тропу. И не до конца осознавал, на что пойдет враг. Как оказалось — до сих пор не осознаю.       И поскольку мне неизвестно, когда за мною придут, я решил писать правду здесь, на бумаге. Быть может, когда-то эта информация станет полезной для людей, которые будут жить уже после меня.       Я был честен, был хорошим командиром для своих солдат и был плохим отцом. Похоже, что я и вправду эгоистичный человек. Чувствую, как исход всех моих решений уже дышит мне в спину… и всё равно не нахожу времени написать тебе, моей милой дочери, о том, как же сильно я люблю тебя. Меня не страшит моя смерть, я ужасно боюсь оставлять тебя одну. Такую юную и невинную.       Меня не было рядом, когда ты училась читать и писать, когда ты впервые услышала игру тёти Марты на приёме, когда засыпала в грозу или когда гуляла под знойным солнцем. И как же прискорбно осознавать, что я не увижу и то, как ты вырастишь, как приведёшь в дом любимого человека, как ты будешь жить и оставаться счастливой. Надеюсь, ты найдешь в себе силы простить меня за это.       Я знаю, что твоё сердце никогда не было чёрствым. Прощение — этап, который длится годами, и в конечном итоге приносит облегчение. Рена, будь милосердна к своему брату. Уверен, в глубине души он уже давно раскаивается за свои деяния и, поверь, внутренний голос наказывает человека сильнее, чем ненависть ближнего. Поэтому, не держи на него зла. Прости и Алроя тоже.       Совсем скоро Род Рейсс созовет для чего-то всех членов королевского правительства, однако я не имею желания более появляться там. Предчувствие вопит, что ничем хорошим это не закончится. Напротив, больше всего на свете мне бы хотелось провести своё время с вами. Тобой и Терией.       Осознавать свой проигрыш не так уж и ужасно. Ужасает, сколько многого я не успел и пропустил. Но жалеть об этом мне не позволяет совесть.       Я так сильно горел идеей, что не заметил, как пламя охватило всё вокруг. И… словно это могло бы быть моим спасением, в этом пламени сгорел и я сам».

***

4 апреля 839 года

      Скрип.       Прислушавшись, Марлон замер, бросая взор на тёмные силуэты снующихся людей за окном. Один, два, три, четыре. Больше, чем он предполагал. Затем перевел взгляд вглубь комнаты. Вид перепуганного лица Терии сотней маленьких иголок уколол сердце. Её руки, что задрожали, как слабые ветви на ветру, потянулись к нему.       — Тише. Только не бойся, — проговорил Марлон, утыкаясь в макушку жены. В последний раз вдохнул сладкий запах её волос. — Они не станут трогать ребёнка, слышишь? Он не пойдёт на это.       Обхватив ладонями её побледневшее лицо, он запоминал переливы синих оттенков в родных глазах, каждую родинку и мимическую морщинку, линии ключиц, форму губ, которые со страстью целовал, когда они оба были моложе. Сожалений с каждой секундой становилось меньше. Как и их времени.       Снаружи послышалось, как падает замок у входной двери.       — Я люблю тебя, — прошептала Терия, прижавшись к мужской груди.       — И я тебя, дорогая.       Тяжелые шаги и лязг оружия стали заглушать их сердцебиение. Всё должно решиться быстро. А значит, и бояться было нечего.       — Ну же, беги за Анной, она присмотрит за дочерью. Я задержу их.       Смахнув слезу, Терия коротко кивнула и направилась к лестнице, что вела на второй этаж.       Но стоило ей оказаться в проеме на выходе из гостиной, как её грубо схватил за плечи солдат с нашивкой зелёного единорога. Она успела лишь сдавленно вскрикнуть.       Марлон сорвался с места, чувствуя, как ярость начинает бурлить глубоко внутри. И наконец, он замирает, когда его глаза встречаются с глазами ещё одного Адлера. Алрой перегородил проход, становясь перед Марлоном. Перед человеком, который изо всех сил пытался заменить ему отца, но вместе с этим заставлял ненавидеть себя всё больше. Несправедливо, больно и страшно. Вчера Алрой навсегда лишился свободы выбора и остатков своей человечности. Приказ служить Рейссу стал его наказанием, расплатой и персональным адом, от которого ему уже не суждено избавиться. Знали бы святые, сколько же сожалений было тогда в его покрасневших от боли глазах.       — У нас не так много времени, — процедил Алрой. — Нужны все доказательства, которые ты имеешь на Рейсса.       — Посмотри на себя, — голос Марлона зазвучал тихо, тая в себе угрозу. — Думаешь, Марта оценила бы твои успехи?       Удар пришёлся по его челюсти. Пошатнувшись, Марлон почувствовал, как по подбородку потекла горячая струя крови. Женский вскрик послышался из глубины коридора.       — Ни слова о ней из твоих уст.       Брезгливо тряхнув рукой, Алрой обернулся, ловя на себе побаивающиеся взгляды своих подчиненных.       — На гувернантку мне плевать. В подвал тащить троих.       Слова заставили сердце замереть. Озноб неприятной волной прошелся по телу, когда Марлон посмотрел в глаза Алроя и не увидел в них ни капли здравого рассудка. Солдаты бросились врассыпную по коридорам и на второй этаж.       — Что ты делаешь? — мужской голос дрогнул. — Ты не станешь вредить Рене.       — Тебе нужно было побеспокоиться об этом раньше.       Как в подтверждение словам Алроя, наверху прогремел глухой выстрел.       Терию, что начала извиваться в попытках выбраться, силой поволокли в сторону подвала. Толкнув её, солдат ввалился в небольшую комнатку вместе с ней, принявшись ворошить там всё вверх дном. Ещё один полицейский встал позади неё, крепко держа заведенные за спину руки и приставив нож к подрагивающему от всхлипов горлу. Вслед за ними в подвал вошли Марлон и Алрой. Увидев объятый страхом взгляд Терии, разведчик хотел броситься к ней, но прямо у его затылка послышался щелчок, который пригвоздил его на месте.       — Опускайся на колени. И без лишних движений.       До скрипа стиснув ноющую после удара челюсть, Марлон медленно опустился вниз, не сводя при этом взгляда с жены.       В этот момент из коридора донеслись звуки едва оказываемого сопротивления.       Белёсая макушка Рены влетела в подвал, руки задели разбросанные по полу бумаги и книги. Схватившись за воротник её василькового платья, полицейский с силой впечатал девочку в стену.       Марлон тут же дернулся в сторону дочери, однако холодное дуло револьвера, прижавшееся к его виску, заставляло лишь замереть и наблюдать перед собой заплаканное лицо его любимой малышки.       — Что-ж, теперь вся семья в сборе. Продолжим с чего остановились, — с напускной равнодушностью отозвался Алрой, игнорируя всхлипы собственной сестры. — Кто ещё знает о короле?       Обернувшись, Марлон обрывисто дышал и смотрел на него, пытаясь совладать с собой.       В подвале было душно и пыльно. Горло жгло и это мешало трезво мыслить.       А в глазах у обоих начала отражаться одна и та же необъяснимая боль. Одно и то же желание воспротивиться воле своего пленителя. Святые наблюдали за ними и заливались хохотом из-за того, что им уже никогда не будет суждено рассказать друг другу о том, что с ними произошло на самом деле.       — Об этом знаю только я. Отпусти сейчас же Терию и Рену.       Когда-то ясные глаза смотрели на него бездушным раскрасневшимся взором. Алрой долго всматривался Марлону в глаза. В мыслях, признаться, перебирал моменты, связанные со своей семьей. Но они, словно вспыхнув пламенем, стали исчезать из его воспоминаний один за другим. Ничего не поделаешь. Он обрывисто выдохнул.       — Понятно.       Один кивок — и горло Терии перерезали отточенным, натренированным движением. Алая кровь каплями брызнула на стену и лицо Рены, хлынула к ногам Марлона. Девичий крик, такой пронизывающий и горький, был заткнут рукой солдата.       Время в этот момент остановилось. Тело сковал ужас. Это был тот итог, к которому он шёл всю свою жизнь.       — Только пальцем тронь Рену, и я достану тебя, — Марлон говорил тихо, тон его пробирал до костей. — Хоть с того света, но ты пожалеешь о том, что переступил порог нашего дома.       Он медленно обернулся. Это было похоже на взрывную силу — то, какая ярость накрыла его в это мгновение. Алая, огненная, неистовая. Такая, что Марлон даже перестал дышать. Ярость колола его, резала, обжигала, кусала за сердце, пускала в кровь яд, а Алрой просто молчал. Смотрел на него в последний раз и молчал.       А затем прозвучал выстрел.