Белые лилии

      К ночи погода вновь испортилась. Холодный ветер настырно пробирался под промокшую накидку и норовил стянуть с головы капюшон. Эрвин, едва чувствуя пальцы, сжимал поводья и подгонял коня — впереди, сквозь дождевую пелену, уже мерцали огни.       Днём ему доставили письмо, содержание которого, мягко говоря, совсем сбило его с толку. Ведь было оно не от Рены, Шона или даже от Алроя.       Бросив все свои дела и назначенные встречи, Эрвин вскочил в седло и помчался в восточный штаб, не дав себе времени на раздумия.       Обескураженные столь неожиданным появлением солдаты поспешили открыть ворота для командора и пропустили его внутрь.       Эрвин спешился и направился прямиком в главный кабинет. Гнетущие мысли вскружили голову, выталкивая его из реальности, а потому он толком не заметил, как миновал все коридоры и лестничные пролёты. Машинально толкнув нужную дверь, Эрвин вдруг замер.       В полумраке сразу же удалось различить высокую фигуру Шона Лорена. Свечи бросали на стены продолговатые тени, и в их неровном свете выражение его лица оказалось ещё мрачнее. Он нервно наворачивал круги по комнате, куря сигарету. Неподалёку у стены находился Леви, опираясь на спинку небольшого дивана. Его взгляд был обращён на... невредимую Рену, что закрывала руками лицо и едва заметно покачивалась взад-вперёд.       Появление Эрвина заставило всех присутствующих обратить на него внимание.       Всех, кроме Рены.       Атмосфера, ощущаемая в ту секунду, напомнила натянутую струну, которая была готова лопнуть от малейшего прикосновения.       — Что здесь произошло? — не выдержал Эрвин, и его голос настойчиво разрезал тишину.       Он шагнул вглубь кабинета, бросив на поверхность стола то самое, немного намокшее от дождя письмо.       — Мне сообщили о похищении Рены двумя неизвестными людьми. И написали об этом её подчинённые. Кейтрин Трант и Доран Мартелл. — Сведя брови на переносице, процедил Эрвин. — Кто мне объяснит, что здесь происходит? Где эти двое?       Его вопросы так и повисли в воздухе. Леви тяжело вздохнул, а Рена вообще не шелохнулась. Они, что, издевались?       Жестом попрося не повышать голос, Шон подошёл ближе к Эрвину. И, Святые, да на нём лица не было! Только сейчас удалось разглядеть, что его серые глаза были очень сморенны и пусты. Столь неожиданное замечание вызвало у Эрвина ещё больше вопросов.       Лорен отвёл его в сторону. — С Рейссом покончено. Вернее, со всеми Рейссами, — сказал он почти шёпотом, украдкой поглядывая на Рену.       Она за это время так и не шелохнулась.       А Эрвин медленно моргнул, не сразу понимая.       — Что значит «покончено»? Где Алрой?       Видать, он произнёс его имя слишком громко. В это же мгновение Рена, будто заведённая игрушка, вскочила с дивана на ноги. Эрвин обернулся.       Лицо её было до жути бледным, перепачканным не то грязью, не то сажей. Под глазами тянулись тени, а по щекам — разводы от высохших слёз. Эрвин никогда не видел Рену в подобном состоянии. Она была полностью разбита. Быть может, произошло что-то действительно ужасное?       Леви спохватился придержать Рену за плечо, но она отшатнулась, давая тем самым понять, что справится.       — Я... хочу поговорить с Джоном, — сдавленно произнесла она.       И не дождавшись какого-либо ответа, разрешения или отказа, просто выскользнула за дверь, громко хлопнув дверью за собой. Тяжёлый стук её шагов еще несколько секунд эхом стихал в пустом коридоре.       Эрвин перевёл раздраженный взгляд на Шона, требуя ясности.       — Мы только что прибыли сюда из Орвуда.       — Что? — его глаза округлились. — Как вы там вообще оказались?       Шон провёл ладонью по влажным волосам, тяжко вздохнув, и подошёл к столу.       — Детишки не соврали, — объяснил он, подхватив письмо. Глаза забегали по строчкам, и Шон закивал, как бы подтверждая, что всё изложенное там — правда.       — Ты лучше присядь, Эрвин. Разговор не будет коротким...

***

      Как он мог?

Почему?

За что ей всё?

Как это вынести?       Она видела, как одна за другой падают балки, как языки пламени поднимаются выше, как где-то среди них мелькает чёрный силуэт — и навсегда исчезает под огненной завесой.       Тогда её мир рухнул — безвозвратно и в одно мгновение. Вместе с горящей часовней.       Рену откинуло куда-то назад, прежде чем её накрыла чёрная завеса. Воздух тогда резко стал густым, как смола, и время потянулось вязкой нитью. Глаза, ослеплённые едким дымом всё пытались найти исчезнувший силуэт, но огонь проглотил его своей ненасытной, дышащей жаром пастью.       Огонь всегда над ней насмехался. Он чувствовал её глубинный страх, потому что был вживлён под кожу уродливым шрамом. Ничего, чёрт возьми, не менялось.       Гарь проникала в лёгкие с каждым рваным вдохом. Рена кашляла, надрывая горло и живот, а её тело отказывалось вставать. Вместо этого оно решило намертво прирасти к дрожащей земле.       Мир вокруг тускнел. Всё, что раньше значило хоть что-то — теперь выцветало, как старые снимки, забытые на солнце. Хаотичные мысли Рены вязли в пепле, который медленно сыпался на неё и обугленные развалины.       Грудью чувствовала, как земля ещё какое-то время продолжала содрогаться. Рена до сих пор не понимала, почему и как. Откуда взялись титаны и были ли они вообще? Может, она просто бредила, ведь вскоре гул утих, а ветер стал уносить дым в противоположную сторону. И тогда время совсем замедлилось. Лишь серый пепел продолжил оседать на её ресницах, путаться в волосах и беспощадно проникать в лёгкие.       Рена не знала, сколько прошло часов. Время потеряло к ней всякий интерес. Впрочем, это было взаимно. Когда она приоткрыла веки вновь, то пламя уже почти угасло. Вокруг стало темно, холодно и серо, словно осень сменилась зимой. Над обугленными руинами поднимались столбы дыма, растворяемые в тяжёлом небе. Где-то высоко в этом дыму испуганно кричали птицы.       Вместе с чудовищным осознанием произошедшего пришла тишина — не обычная, а та, в которой даже мысли переставали шевелиться. И Рена уже не понимала — жива ли она или, быть может, Святые оказались к ней благосклонны.       Дрожащие пальцы впились в покрытую пеплом землю. Хотелось похоронить себя прямо под этими руинами, где когда-то решилась судьба её семьи.       Рену будто наказывали за то, что она позволила себе допустить хотя бы мысль о том, что заслуживает быть рядом с кем-то, кого она любит.       Надежда едва успела появиться — и её тут же раздавили, скомкали и выбросили Рене под ноги убитым зародышем. Снова. Но её больной разум вопреки всему ещё продолжал рисовать фантомные движения: вот она держит его за руку. Он смотрит на неё, и уголки губ едва заметно ползут вверх — улыбка у него всегда была лёгкой, ненавязчивой. Они возвращаются домой, где белые лилии прорасли из осквернённой почвы, но это ничего... они вдвоём отстоят разрушенное, поднимут упавшее и вернут в этот покинутый дом жизнь. Это ли не то, чего они так желали?

...после всего, что я сделал, я не имею права жить дальше,

орлёнок...

      Послышался шум, цокот копыт. Её, снова потерянную в беспамятстве, подняли на ноги знакомые руки. Какой-то порочный и замкнутый круг. Перед глазами — тлеющие балки. Между ними — обугленная кость.       Тошнота резко подкатила к горлу. Согнувшись пополам, Рена закашлялась. Внутри всё вывернулось вместе с желудком.       Кто-то позвал её по имени. Голос один, второй — Шон, Леви. Она попыталась поднять голову, не смогла. Ответить на вопросы — тоже.       Впрочем, они быстро отпали, стоило осмотреться. Более никто не проронил ни слова, пока длилась долгая дорога назад.       Но мысленно Рена продолжала стоять посреди того пепелища. Оглушённая, ослеплённая, словно вместе с ним в огне сгорело всё, что удерживало её стремление к жизни.       Закрытая дверь, огонь, её крик, падающие балки.       Рена с силой давила ладонями на веки, стараясь это развидеть, но картина не исчезала. Наоборот — она вспыхивала ярче. В голове гулко стучало: он там. Под обломками. Он никогда не поднимется.       И тогда всё разлеталось на мельчайшие кусочки. Она осталась одна — теперь уже окончательно. За двадцать лет у неё отобрали всех. По одному, с какой-то животной жестокостью.       Как это вынести и не сойти с ума? Эти мысли, подхваченные паникой, продолжали кружиться в вихре, царапать, выжигать и оставлять глубокие раны прямо изнутри.       Её холодные руки дрожали. Рене хотелось метаться из стороны в сторону, биться головой, лезть на стены — ей продолжало казаться, что всё это не правда. За что с ней так поступили? Почему тётушка Марта сдалась в лапы болезни и ушла так рано? Чем мама с папой заслужили свою чудовищную казнь? За что Алрой оставил её совсем одну? Ну почему? Ведь Рена простила его. Перекроив себя и заново собрав по кусочкам, она нашла в себе силы искоренить из своего сердца ненависть. Она наивно верила, что это спасёт его. Думала, что всё впереди, и у них будет ещё много времени, чтобы понять друг друга.       Но его больше не было. Он остался под горящими обломками.       Так, как когда-то и её родители. И все остальные — семейное кладбище пополнилось новым надгробием.       Давай. Дери на себе кожу, вопи, сходи с ума, но продолжай смотреть на это, пока Святые заливаются хохотом.       Вдох.       Выдох.       Рена тряхнула головой и запустила руки в волосы. Ей нужно было держаться. Из последних сил не позволять этим страшным мыслям завладевать её разумом.       Не думать. Не думать. Не думать.       Она спускалась вниз медленно, почти наощупь. Пальцы скользили по холодной стене.       Когда они добрались до штаба, ей краем уха удалось расслышать, как кто-то из разведчиков доложил Шону о мальчишке в карцере. Удивительно, что именно эта информация пробилась до неё сквозь пелену белого шума.       Разговор с Джоном оказался на деле лишь поводом сбежать. Рена понятия не имела, с чего начать и был ли в этом хоть какой-то смысл. Всё казалось бессвязным, чужим, напрасным.       На входе в карцер стояли Доран и Кейт — тоже усталые, тоже толком не спавшие. Завидев Рену, они переглянулись, будто не веря своим глазам, и одновременно бросились к ней.       Они даже не догадывались, что всё обошлось. А Рена ещё не до конца осознавала, что они стали невольными свидетелями её похищения.       Дорану нужны были объяснения, потому сперва он завалил её тонной вопросов. Но Рена лишь покачала головой, вынуждая его замолчать.       — Потом, ребята. Всё потом.       — Хорошо... я... мы всё же рады, что вы целы. Мы сделали всё, что могли. — Обернувшись через плечо, Доран бросил взгляд на дверь, что вела вниз. — Джон особо-то не сопротивлялся и... похоже сам до конца не понимал, во что ввязался. Скажите, беспорядки в штабе это тоже его рук дело?       Рена коротко кивнула.       — Давайте ключи и идите. Вам нужно отдохнуть.       Кейт хотела возразить, но Доран коснулся её руки, и они оба отступили, наткнувшись на невидимую преграду, которую вокруг себя возвела Рена.       Она смотрела им вслед, пока шаги не стихли за углом, и только тогда позволила себе выдохнуть.       В подвальном помещении было очень сыро и холодно. Этими карцерами уже давно никто не пользовался — времена изменились, и нужды в них больше не было. Но, видимо, Доран с Кейт всё же опасались, что Джон попытается сбежать.       На стене висел один единственный наполовину обугленный факел. Его света едва хватило, чтобы разглядеть лицо перепуганного мальчика.       Услышав шум, он вскочил с места и подошёл вплотную к решётке. В растерянных глазах отразились два маленьких огонька. Он приоткрыл было рот, чтобы что-то сказать, но так и не сделал этого. Вместо этого губы соединились в тонкую линию и задрожали.       Рена остановилась в нескольких шагах от прутьев, склонив голову набок. Смотрела прямо в глаза, даже не моргая. Пристально разглядывала взволнованное юное лицо, боясь, что не узнает в нём никаких прежних черт. И что-то в Джоне, конечно же, изменилось. Но, вот, он моргнул, и вид его стал таким беззащитным и загнанным. Ну, кому такой смог бы навредить?       Рена вздохнула.       — Прости, что тебе пришлось сидеть здесь.       Она потянулась к замку. Решётка протяжно скрипнула.       Не ожидая такой реакции, Джон замер на несколько секунд, а после сделал робкий шаг вперёд. Бросился к Рене и обнял её совсем уж по-детски.       А Рена едва успела что-то понять, ведь всё произошло слишком быстро. Она почувствовала, как его пальцы вцепились в её плечи. И вдруг та боль в груди, что терзала с той минуты, как рухнула часовня, стала отступать. Не исчезла — просто на миг стихла, словно кто-то положил ладонь на рану, не давая ей кровоточить дальше.       Рена подняла руки, осторожно обняв Джона в ответ, и впервые за эти часы ощутила, что всё ещё жива.       — Они выследили меня в Тросте... — с трудом проговорил мальчишка сквозь всхлипы. — Я не хотел! Но они откуда-то знали про Тину, знали, что ей становилось хуже с каждой неделей. У неё начали неметь руки, а те люди сказали, что помогут найти лекарство, если я соглашусь выполнять их поручения. Я думал, что всё безобидно. Я не знал, что это как-то связано с вами, клянусь! — Он с силой сжал кулаки. — Я осознал всё только тогда, когда они сказали привести вас на склад. Но было уже слишком поздно!       Наконец подняв голову, Джон решился посмотреть на Рену и увидел, как по щеке её стекала слеза.       — Я ничего не понимаю... — покачал головой он. — Кто те люди? И как они связаны с вами или... тем полицейским? Они всё время повторяли, что он ваш родственник. — В этот момент Джон осёкся, а его глаза округлились. — Нет, но тогда... значит, вы...       — Да, Всё верно. — Рена устало опустила плечи и поджала губы. — Мне так жаль, что ты оказался втянут в эту отвратительную историю из-за меня. Прости.       — Почему вы извиняетесь? — запротестовал Джон. — Это ведь я виноват! Я должен был отказать, должен был понять, что всё это неправильно. А я просто согласился… — Он провёл ладонью по лицу. — Это ведь самое настоящее предательство… Я был так зол, так разбит после смерти Марка... Как я мог согласиться на такое? Как я мог?!       — Сейчас это всё так не важно.       Ответ Рены был пропитан равнодушием. Ей действительно уже не было дела до недавнего похищения. Это событие успело затеряться в череде катастроф, что разом свалились на её плечи. Но даже такой груз был несопоставим с её огромной зияющей дырой под рёбрами, в которую проваливалось всё живое. Её вряд ли что-то сумеет залатать.       — Лучше скажи… — Рена подняла взгляд на Джона, — те люди выполнили своё обещание? Твоей сестре нашли лекарство?       — Да. Она сейчас под присмотром врача.       — Это хорошая новость.       На мгновение Рена замолчала, просто всматриваясь в его глаза.       Перед ней стоял не солдат и её подчинённый, а мальчишка, каким он когда-то впервые переступил порог казарм — неуверенным, слишком худым для своей формы, с ладонями, стёртыми в кровь после первых учений. Позже Рена узнала, что он решился податься в Легион вслед за своим лучшим другом. В отличие от него, Джону было страшно выходить за Стены, хоть он и никогда не подавал виду.       Он был не самым сильным, не самым опытным, но он был тем, кто умел хорошо ладить с другими. В её отряде тогда собралась пёстрая компания: вспыльчивые, упрямые, недостаточно решительные. Каждый тянул в свою сторону, а Рена ломала голову, как удержать их всех в равновесии, пока не заметила, что есть кто-то, кому это удаётся лучше всего.       И этим человеком оказался Джон. Когда-то он был её правой рукой.       Он знал, когда нужно пошутить, чтобы снять напряжение, а когда промолчать. Мог спокойно выслушать бойкую Кейт и своенравного Дорана, найти между ними то связуещее звено, на котором держался весь отряд. Но после смерти Марка Джон сломался. А Рена прекрасно знала это быстро разрастающееся, словно чума, чувство разочарования.       — Ты сейчас нужен сестре и матери, — сказала она.       Джон моргнул так растерянно, будто не сразу понял смысл услышанных слов.       — Что?..       Рена выпрямилась, почувствовав, что всё же решилась.       — Тебя не накажут. Но остаться в Легионе ты больше не можешь. Я поговорю с командором и распоряжусь, чтобы тебя отстранили от службы.       Его лицо тотчас побледнело. Он хотел возразить. Губы дрогнули, но слова так и не произнеслись.       В глазах Рены мелькнуло искреннее сожаление.       — Я давно это поняла. После того, что случилось, ты разочаровался в Легионе и в том, что мы делаем. Всё же, ты ещё слишком юн, поэтому я не имею права осуждать тебя за это. Просто… среди разведчиков такие долго не задерживаются. А я не хочу сгубить и твою жизнь тоже.       Рена сделала шаг назад, и факел за её спиной дрогнул. Лишь на миг замерев, она мысленно попрощалась не только с Джоном, но и с частичкой себя. А после покинула помещение раз и навсегда.

***

      Новость о гибели семьи Рейсс, вопреки ожиданиям, до столицы добралась очень быстро. Никто не мог сказать наверняка, с чего всё началось — с паники в дворцовых коридорах, перебежчиков из ведомства или купцов, что всегда знали больше, чем следовало. Но одно было очевидно: Митра замерла в напряжённом ожидании.       Оставалось только гадать, какой хаос творился тогда в королевском правительстве. Те, кто ещё вчера уверенно сидел за длинными столами, раздавая приказы и подписывая смертные приговоры, теперь метались в страхе по столице. Говорили, будто в подвалах дворца сжигали документы, а на улицах по ночам исчезали чиновники и полицейские, слишком преданные старому режиму.       До знатных домов слухи доходили отрывками. За несколько недель королевского правительства не стало. Их привычный порядок, выстроенный годами на лжи и терроре, рассыпался в одно мгновение. Как карточный домик, стоило на него слегка подуть.       В конечном итоге, система рухнула, когда отчаянные попытки сохранить власть переросли в борьбу друг с другом. Они просто напросто сожрали сами себя.       Настоящая королевская семья была мертва. Фальшивая же — сбежала, унеся с собой всё, что успели награбить. А те, кто прежде гордился своими титулами и землями, притаились в особняках за наглухо закрытыми шторами.       Когда паника начала нарастать, а слухи вновь превратились в ураганы, всем стало ясно: кто-то должен был навести порядок и взять королевство в свои руки. И этим кем-то оказался Дариус Закклай. Не упустив момента, он появился на заседании Военного совета, когда никто не осмеливался взять ответственность за управление столицей. Его риторика оказалась простой и понятной — гнать прочь всех приверженцев старого устоя. Он призывал к незамедлительным действиям. К очищению, пусть и жестокому, если того требовала цена перемен.       Знавшие его не первый десяток лет были уверены, что он не стремился к славе и не горел идеей вернуть справедливость — его единственная заинтересованность в участии была вызвана давней, выстраданной ненавистью к монархии.       Таким образом, к власти пришла армейская верхушка. А после началась череда нескончаемых судов и разбирательств. Клацали нетерпеливо пишущие машинки. Интеллигенция впервые за много лет подняла голову и начала говорить. Многих оправдали, многих вернули к прежним должностям. Но вернуть убитых и казнённых, конечно же, никто не мог.       Руководство требовало полного контроля над каждым делом, тщательно проверяло показания, фиксировало каждую мелочь — от тона голоса до движения глаз.       — Итак, вы утверждаете, что ваши родители умерли насильственной смертью, а не в ходе несчастного случая, как об этом сообщалось в заключении расследования?       — Да.       Судья угукнул.       — Вы утверждаете, что вы и ваша семья стали жертвами политических гонений?       — Да.       Угу.       — И вы настаиваете на восстановлении их репутации и... своей настоящей фамилии?       — Да.       Поправив свои очки, судья поднял взгляд и прищурился.       — А какова роль Алроя Адлера во всей этой истории?       Рена вздрогнула от этого вопроса. В груди быстро забилось сердце, и на короткое мгновение ей показалось, что воздух в зале стал гуще.       Машинка в углу перестала клацать. Даже стенографистка подняла голову. По залу прошлась волна перешёптываний.       — Я не...       — Считаете ли вы его такой же жертвой, несмотря на пятилетнюю службу в ведомстве, которое окрестило ваших родителей изменниками короны?       — Он защищал меня от короля все эти годы.        Быстро смекнув, что такой ответ судью не особо устроит, Рена продолжила:       — Рейсс отнял у него больше, чем вы можете себе представить, оставив лишь, как вы выразились, службу. Но это было клеймом, чтобы напоминать, кому он был обязан жизнью. Так что да, я считаю его жертвой. Не меньшей, чем мои родители. Просто умирал он дольше.       Зал окатила волна возмущённых вздохов и выкриков.       — Тишина! — рявкнул судья, ударив молотком по столу. — Ваши слова будут приняты во внимание. Свидетели утверждают, что видели вас и вашего брата вместе незадолго до его исчезновения и, как выяснилось позже — смерти. — Он пролистал какие-то бумаги. — Вы знали о его намерениях убить лорда... короля Рейсса?       Рена молчала, чувствуя, как пересохшее горло сжалось от одного только воспоминания той ночи. Она подняла глаза, и среди ряда людей, наблюдавших за процессом, заметила Шона. Ранее он также давал свои показания для дела отца.       Их взгляды встретились, и тогда Рене стало немного легче. Он коротко кивнул, подтверждая: держись того, что решили.       — Заявительница?       — Да, я знала.       — Говорил ли он вам, что собирается сделать это в одиночку?       — Да.       Пишущая машинка снова застучала. Судья убрал бумаги в папку и передал секретарю.       — Спасибо за ответы. Они будут внесены в материалы дела вашей семьи. А пока суд переходит к следующему прошению...       Выйдя в коридор, Рена обессиленно опустилась на стул. Пальцы всё ещё сжимали подол строгого платья.       Решение рассказать правду все посчитали слишком опасным. Даже Рена осталась согласной. Её присутствие в часовне и непосредственное участие в убийстве Рейсса решили скрыть. К тому же, в ту ночь произошло ещё много других странностей, о которых пришлось умолчать.       Рена совершенно точно слышала рёв титанов и какую-то борьбу. Да что уж там, тогда казалось, что земля провалится вниз и утащит их всех за собой. Алрой сказал, что там находился некий Гриша Йегер, добивавший семью короля, но никаких следов обнаружить так и не получилось. Вскоре этим делом всерьёз занялась Военная Полиция, объявив расследование абсолютно секретным. Все бумаги были скрыты, допуск к ним имели лишь ограниченный круг лиц, и даже те, кто участвовал в операции, не имели права разглашать подробности.       Всё выглядело так, будто Алрой самостоятельно организовал казнь королевской семьи как акт мести, а после совершил самоубийство. Каждый раз, когда это заключение произносилось вслух, Рену начинало ни на шутку трясти.       Коридор суда был узким и тускло освещённым. Пол скрипел под ногами идущих по нему людей, а голоса сливались монотонный гул. Сквозь высокие окна проникал дневной свет, а за стеклом уже падал первый снег.       Рена провалилась в собственные мысли, задержав взгляд на белой пелене, когда к ней подошли двое мужчин.       — Вы госпожа Адлер? — начал первый, что был старше и морщинестей. — Не могли бы вы рассказать о событиях апреля тридцать девятого? Как вам удалось выжить и сбежать?       Рена недоверчиво покосилась на местных репортёров.       — Пожалуйста, — тут же вмешался второй, — мы бы хотели написать правду о вашей семье из первых уст.       Шон предупреждал, что внимания будет предостаточно, а потому любое лишнее слово послужит очередным распространением слухов. Оно и не удивительно — дочь убитого главнокомандующего пять лет скрывалась в Легионе и сражалась за человечество, пока её брат продолжал служить в секретном ведомстве. Пресса заваливала Эрвина письмами с просьбами дать интервью о своей подчинённой. Хотя история Рены была далеко не уникальной — за годы охоты на противников монархии поломались карьера и судьба ни одного десятка людей, рушились целые семьи. Но история Адлеров особенно сильно тревожила людей.       Рене казалось это несправедливым. Она знала, сколько боли было скрыто за другими сухими заголовками, и понимала, что истории этих людей заслуживают внимания не меньше, чем её собственная.       Но пока — нужно было молчать.       Глубоко вздохнув, Рена поднялась с места и твёрдо произнесла:       — Пока идёт судебное дело, мне запрещено давать комментарии газетам. Прошу меня простить.

***

      Практически всю зиму Рена провела в столице, будучи заточённой в стенах суда. Выяснение всех деталей дела требовало большого количества времени. Кроме того, она хотела, чтобы поместье её семьи было законно передано ей в руки.       Каждое слушание и ожидание следующего отнимали дни и недели.       Идею о возвращении дома ловко подхватил Шон Лорен, ставший частым спутником Рены в столице. Словно чувствуя вину за всё произошедшее, он делал всё возможное, чтобы облегчить ей путь. Он помогал разбираться с бесконечными бумагами, уточнял юридические нюансы и даже добился того, чтобы началась процедура возвращения наследства, которым когда-то владели её родители, а впоследствии — Алрой. За эти года он к нему так и не притронулся.       Конечно, порой между Реной и Шоном возникали разногласия. Она упрямо отстаивала своё мнение, а он — своё. Но несмотря на это, она была глубоко благодарна за такую коллосальную помощь. Он давал ей опору в деле, где каждое действие сопровождалось бюрократией и вниманием посторонних глаз.       Однажды, Шон наконец решил поинтересоваться у Рены о том, что она намерена делать с поместьем и средствами, что вскоре станут её собственностью. И ответ, признаться, его не удивил — это было вполне в её духе.       — Я хочу восстановить дом. И сделать на его территории место памяти.       Пока силы разведки были брошены на поиски Гриши Йегера, Кенни Аккермана и внебрачной дочери Рейсса, Рена потихоньку начинала выполнять задуманное. Периодически она встречалась с Эрвином и Леви чтобы узнать, как продвигались дела, но за это время никаких весомых результатов не было. Казалось, все заранее почувствовали, что гайки начнут закручиваться. Так Гриша словно провалился под землю, а Кенни надолго залёг на дно. Обыск квартиры Алроя не дал почти никаких зацепок.       В этой канители и бесконечной беготне по учреждениям у Рены совсем не оставалось времени на скорбь. В глубине души она была этому даже рада — боль притуплялась, а идея вернуть в дом жизнь наполняла её старания смыслом.       Постепенно к ней начало приходить понимание: Алрой никогда не принадлежал самому себе. Он жил, как тень — всегда при ком-то, всегда ради чего-то, что не имело к нему самому никакого отношения. Ему приходилось служить королю, скрывать правду, убивать невиновных и жить, чтобы жила она.       Это осознание оказалось ужасным — понять, что человек, которого она любила, прожил жизнь, не имея права на собственную волю. Но, возможно, именно решение умереть стало для него первым и единственным, которое он принял сам. И теперь, когда Рена вспоминала его лицо, она думала не о том, как он погиб, а о том, как, наконец, обрёл свободу.       ...Зима медленно отступала. Снег переставал валить крупными хлопьями, и теперь превращался в грязую кашу под ногами. Метели сменялись редкими порывами холодного ветра, а длинные серые дни начинали понемногу светлеть. Так же, как зима смягчала свои суровые нападки, постепенно утихали судебные процессы и интерес других людей.       Весной, в день шестой годовщины пожара, состоялась церемония открытия мемориала жертвам королевских репрессий.       В Гермину тогда приехали множество важных людей — родственники погибших, представители военного руководства, аристократы и деятели культуры, которые лично знали Марлона и Терию Адлер.       Рена стояла немного в стороне, наблюдая за собравшимися. Многие подходили к ней, кивали в знак поддержки, и в этих коротких жестах чувствовалось уважение ко всему, что пережила она и другие.       Выступившее из облаков солнце освещало белый обелиск, на котором было выгравировано множество имён. За ним же — стоял отреставрированный дом. В лучах блестела синяя черепица после недавнего дождя. В высоких окнах мерно качались белые шторы.       Всё стало как раньше. Почти.       Рена облачилась в тёмно-зелёное платье с длинным рукавом, сшитое из плотной ткани, подходящей для весенней прохлады. На груди поблёскивала простая брошь — любимое украшение тётушки Марты. Её нашли у Алроя в шухляде рабочего стола, среди бумаг и писем.       Собирая осколки памяти о своей семье, Рена нанизывала их на себя и это место, словно бусины жемчуга на серебряную нить. Бережно, со всей любовью, которую она хранила в своём сердце. И, пожалуй, в то мгновение она была счастливее, чем когда-либо.       Обернувшись через плечо, Рена встретилась взглядом со знакомыми серыми глазами.       — Хорошо выглядишь.       Её губы тронула мягкая улыбка.       — Леви.       Он оказался совсем рядом — подошёл бесшумно. Руки прятал в карманах растёгнутого пиджака. Взгляд его, как и всегда, был сдержанным и спокойным. Ветер трепал короткие тёмные волосы.       Заправив выбившуюся прядь из причёски за ухо, Рена всмотрелась вдаль и увидела своих приближающих сослуживцев, что тоже были приглашены на церемонию. Но пока они были слишком далеко, Рена шагнула вперёд и коротко коснулась губами щеки Леви. Руки, обтянутые перчатками, остались на его предплечьях. В зелёных глазах отразились солнечные блики.       — Я скучала.       — Я тоже, — тихо ответил он, стараясь держать привычный тон. — Столица совсем не хотела тебя отпускать.       — Это точно, — усмехнулась Рена. — Но я считаю, что оно того стоило. Что скажешь?       Кивнув в сторону поместья, что утопал в молодой зелени и апрельском солнце, она повела Леви за собой к мемориалу.       Обелиск был установлен на месте небольшого фонтана, который когда-то давно журчал здесь летом. Ещё в детстве Рена любила приходить сюда с книгой и ловить стрекоз, что прытко лавировали над поверхностью воды. Теперь же тропу, которая вела в дом, украшал высокий мраморный камень. Он был немного выше человеческого роста, прочный монолит с острыми чёткими углами. Снизу был вытесан текст:

Жертвам королевских репрессий. Пусть их память хранит правду и человечество.

      Рена слегка вскинула голову и медленно провела ладонью по камню. Сначала ей встретились фамилии семей, с выжившими членами которых она успела познакомиться за месяцы судебных разбирательств. Затем мелькнули имена убитых ещё до её собственной трагедии — отец Эрвина, множество Аккерманов. Они так и не решились выйти в свет после бегства монархии. А, может, к этому времени никого в живых уже не осталось.       А впрочем...       — До меня дошли слухи, что ты всё же решился взять себе свою настоящую фамилию, — обратилась Рена к стоявшему рядом Леви.       — Ты знаешь, я не любитель лишнего шума и возни, однако... да, так будет лучше, — согласился он, и взгляд его скользнул по именам своих родственников, которых он никогда не видел и не знал.       Рена понимающе кивнула. Краем глаза она заметила, как Леви слегка нахмурился. Он подался вперёд и провёл пальцем по еще одному имени. Тому, что было выгравировано в один ряд с её родителями.       — А это...       — Я решила, что он должен быть здесь. Обязательно.       Конечно Рена знала, что Алрой никогда не считал себя жертвой. Для него это слово было чуждо и перечёркнуто поступками, которые ему приходилось совершать для подлинного короля. Но теперь Рена видела всё немного иначе. Она поняла то, на что Алрою не хватило времени. Его жизнь и воля, отданные ради её шанса на выживание и, в дальнейшем, борьбу — было самой большой жертвой, в которой скрывался целый мир. Мир, который он оставил ей, и который теперь нужно было беречь.       Леви не произнёс ни слова, но Рена знала — он тоже это понимал, ведь они оба были детьми растрелянного поколения, которым посчастливилось выжить благодаря помощи отвергнутых людей.       Кенни продолжал умело скрываться. И хоть поисками лично занимался его племянник, ему всегда удавалось ускользнуть в самый последний момент. Слухи о его местонахождении менялись так же быстро, как сменялись дни, отсчитанные до новой вылазки.       Несколько раз Шон вскользь намекал, чтобы Рена подумала остаться в Гермине. Всё же, дом не должен был пустовать без хозяев, однако её решение оказалось неизменным — совсем скоро она вернулась в Легион.       И когда это всё же произошло, старые боевые товарищи не стали смотреть на неё иначе. Доран и Кейт, успев заскучать, были безумно рады. Даже если понимали, что возвращение их командира сулило усиленные тренировки и наказания за нарушение дисциплины.       Но всё же... Наивно было предполагать, что всё окончательно наладится так быстро. Королевство стояло на пороге больших перемен, и лишь одним Святым было известно, какие трудности ожидали его впереди.       Весна сорок пятого года растянула свои руки над могучими Стенами. Разведчики уже были готовы вернуться в строй с новыми силами и новым командором. На Эрвина многие возлагали большие свершения, не уступающие Марлону Адлеру.       По крайней мере, именно так пестрили заголовки газет в Тросте.       По завершению последнего собрания перед экспедицией, Рена и Леви решили выйти во внутренний двор подышать воздухом. Их будни в Легионе вновь могли претендовать на давно забытую рутину.       — ...и вот я думаю, что если угроза появится слева... — Леви показывал на руках возможные передвижения гигантов. — То новичков придётся разделять. Они со страху точно глупостей наделают.       Рена вдумчиво скрестила руки на груди. — Хм... Но впереди вас всё равно ещё будут другие отряды. Кто-то да прикроет. — Она остановилась рядом с выходом, обперевшись локтями на парапет. — Хотя, по правде... я тоже сильно волнуюсь.       С верхних этажей доносились отголоски Ханджи и других солдат. Кто-то также обсуждал приказы, кто-то смеялся, а кто-то следовал занять свой дежурный пост.       Устало выдохнув, Рена подняла взгляд на тёмное небо — на нём не виднелось ни одного облачка. Оно было чистым и глубоким.       Мысли закрутились сами собой, когда глаза зацепились за две особенно яркие звезды. Они мерцали совсем рядом, будто касаясь друг друга, и тогда Рена задумалась, пытаясь вспомнить, было ли так и раньше? Но нет, никогда прежде она их не замечала.       Губы растянулись в тёплой, почти детской улыбке.       — Что-то вспомнила? — поинтересовался Леви, украдкой глянув на Рену.       Она легонько помахала головой.       — Да нет, ничего такого.       — А я вот осознал сейчас кое-что.       — М?       — Год ведь уже прошёл. С моей первой вылазки. В ночь перед ней мы разговаривали на этом самом месте. Помнишь?       Конечно, помнила. Тогда всё было по-другому. Леви хотел для Фарлана и Изабель лучшей жизни, а Рена и представить не могла, что когда-то снова будет носить собственное имя. Однако череда событий в конечном итоге переплела их судьбы вместе.       — С ума сойти...       — Всё перевернулось вверх дном, — хмыкнул Леви. — Ты этому рада?       — Я рада, что на протяжении всего времени ты был рядом со мной.       В его взгляде мелькнуло нечто, что нельзя было выразить словами — любовь, облегчение или, быть может, благодарность за всё, что Рена для него сделала. Будто прочитав эти мысли, она придвинулась ближе, тихо опустив голову Леви на плечо. И тогда на секунду показалось, что всё вокруг тоже стихло — больше никаких ветров, чужих шагов и гула казарм.       — Знаю, — произнёс Леви едва слышно. — Я тоже рад.       Немного повернув голову, Леви уткнулся в её белёсую макушку, прижавшись к ней губами. А Рена прикрыла глаза. Впервые за долгое время она чувствовала, что не боится наступающего утра.       Однако, напрасно.       По завершению завтрашней экспедиции, Стена Мария окажется прорванной.