Встреть меня после школы

Почему-то подсознательно Чонин чувствовал — должно было что-то произойти. Он даже не догадывался, что именно обязано случиться и с кем — просто ощущал, что мирно закончившаяся неделя и спокойные выходные принесут за собой скверные новости. Они с Кёнсу провозились в закрытом классе корейского до самой пятницы, успев лишь перебрать учительский стол и пару стопок книг. Несмотря на то, что кому угодно могло показаться странным, что они оба разбираются так долго с достаточно умеренным количеством старья и хлама, Чонина это особо не смущало. Чонин, увы, прекрасно помнил, что творилось в доме Кёнсу, а потому он пытался задержать старшеклассника рядом с собой подольше под любым предлогом, накормить и дать возможность прочувствовать, что хотя бы одному взрослому точно не все равно. И за прошедшие несколько дней он не без удовольствия заметил, что Кёнсу перестал зажиматься и робеть в его присутствии. Точнее, еду и шоколадки перед большой переменой пацан все еще принимал с краснющим лицом и пылающими ушами, несмотря на то, что Чонин всегда угадывал момент и подкармливал его тогда, когда никто из одноклассников этого не заметил бы. Зато во время разбора хлама и пыльных учебников Кёнсу вел себя смелее — и это почему-то ужасно Чонину нравилось. Кёнсу был забавным пацаном. Смешливым, умеющим ввернуть ироничное замечание или шуточку туда, где она так и просилась на язык. Как оказалось, Кёнсу любит читать и старается делать это часто, несмотря на сложившийся в школе образ шалопая и неуча. Он мечтает поступить в колледж на какой-то факультет с кошмарно запутанным названием — Чонин понял, что это как-то связано с компьютерами и перестал пытаться вникнуть глубже. Судя по всему, Кёнсу после окончания этого факультета наверняка сумел бы взломать Пентагон при помощи калькулятора и изоленты. Кёнсу самостоятельно повторяет старые темы по математике, физике и учит новые по учебникам из библиотеки, потому что у матери нет денег на дополнительные курсы. Он и не переставал надеяться на лучшее, несмотря на то, в какое болото превратилась его жизнь из-за алкоголизма матери. У Кёнсу самый искренний смех, самая светлая улыбка и сверкающие весельем бесята в глазах, если у Чонина получалось его рассмешить. Таким До Кёнсу можно любоваться часами, поэтому Чонину временами приходится себя одергивать, когда разглядывание становится по всем меркам неприличным. И отчего-то бывало больно, как только улыбка Кёнсу выцветала, а взгляд мрачнел и становился холодным, когда отработка заканчивалась и перспектива возвращения домой неотвратимо надвигалась. Чонин никак не мог оставить его в покое, помня о своем обещании, поэтому вечером писал Кёнсу сообщения, на выходных — тоже, нерационально беспокоясь, когда пацан затягивал с ответом. В голове моментально разворачивались ужасные сценарии того, что могло прямо сейчас происходить в доме Кёнсу, которые утихали и прекращали дергать нервы лишь после того, как старшеклассник отвечал и уверял, что у него все нормально. Конечно же, Чонин задумывался о природе такого отчаянного интереса к Кёнсу и пришел к неутешительному выводу — тут определенно было нечто большее, чем просто беспокойство учителя из-за проблемного ученика. Чем теснее Чонин общался с ним, чем дольше обменивался шутками, чем чаще задерживал взгляд на его красивом лице или светлой улыбке, тем отчетливее ощущал, как приближается к точке невозврата. И тем острее становилось желание забрать Кёнсу к себе домой, отвлечь от происходящего у него в квартире, повторить то самое утро, их совместный завтрак и приятный разговор. Чонину хотелось бы сделать для Кёнсу хотя бы что-то хорошее, но в то же время он понимал, что по школе могут поползти не самые приятные слухи. Не то, чтобы Чонин боялся за собственную репутацию или пугался из-за возможного школьного остракизма, но причинять Кёнсу вред своими странными желаниями не хотелось совсем. И это еще не учитывая то, что пацан вряд ли поймет интерес к себе, выходящий за рамки отношений учителя и ученика. Чонину совсем не улыбалась перспектива заслужить ненависть или раздражение Кёнсу. Сделать ему еще хуже, чем уже есть. Поэтому Чонин сознательно сохранял небольшую дистанцию между ними, не заходил в их переписках дальше вежливого интереса и не осмеливался сделать что-то помимо подкармливания шоколадками. К тому же, его мысли занимал не только Кёнсу (хотя чаще всего именно к этому пацану возвращались все размышления), но и Чжунэ, Сиён и Бэкхён. Чонин мог бы поклясться, что в жизни этих детей происходит какая-то хренотень, которая причиняет им как минимум неудобство. Он на выходных засел с книгами по подростковой психологии и методах педагогики, вечером посмотрел несколько видео на ютубе о том, как распознать признаки депрессии, да и интуитивно чувствовал, что у этих троих также происходит нечто, что выбивает их из колеи. Чжунэ ходил бледным, с чернющими кругами под глазами, медленно реагировал на обращения и частенько пялился остекленевшим взглядом в окно. Его прежде круглая физиономия отчего-то отощала, наружу из-под смуглой кожи просились скулы, а еще он перестал огрызаться на всех и каждого, прекратил цеплять Бён Бэкхёна по любому поводу, что и вовсе походило на очевидные признаки какого-то душевного разлада. Чонин робко предположил, что дело может быть в наркотиках, обсудил свои опасения с Чанёлем, но тот напомнил, что у Чжунэ отец работает в полиции и несомненно распознает, если сын свяжется с этой дрянью. Отец Чжунэ, скорее всего, выбил бы всю дурь из головы пацана до того, как тот осмелился бы попробовать. Тем не менее, Чонина это не убедило. Он планировал поговорить с Чжунэ, если ситуация так и не улучшится и старшеклассник не перестанет быть похожим на ходячего мертвеца. Сиён вызывала беспокойство по другой причине — она до сих пор не прекратила к нему клеиться, несмотря на то, что он однажды уже сказал четко и максимально вежливо, чтобы она перестала так себя вести. Сиён не только не успокоилась, но и старалась остаться с ним наедине, касалась предплечий, наивно хлопала ресничками, кусала губы и намеренно не делала домашние задания, чтобы задержаться после уроков или получить дополнительное занятие для отстающих. Чонин пригрозил, что если Сиён не угомонится, ему придется вызвать для серьезного разговора ее мать или отца. Она вроде как поняла и присмирела, но обиженно заявила в ответ, что знает, как сонсэнним относится к До Кёнсу. Почему он так же не может отнестись к ней? Как Чонин и предполагал с самого начала, Пак Сиён способна доставить серьезные проблемы, поэтому он принял решение о максимальной осторожности в отношении Кёнсу. Дио уж точно не заслуживал тех шишек, которые могут на него свалиться из-за трепливого рта Сиён. Бён Бэкхён казался жизнерадостным и веселым, куда бодрее обычного Бён Бэкхёна, и это также настораживало. Резкие перемены в привычном поведении могли свидетельствовать о чем угодно, а помня о встрече с отцом Бэкхёна, Чонин мог предполагать всякое. Бэкхён учился чрезвычайно увлеченно, пропадал в библиотеке, делал наперед домашние задания, а еще Чонин подметил на его пальцах ранки и мозоли, что свидетельствовало — он взялся за обучение игре на гитаре всерьез. Но, возможно, Бэкхён пытался забыть что-то, погружаясь с головой в учебу? Чонин эту тему также обсудил с Чанёлем (ведь тот, судя по всему, был с Бёном в хороших отношениях) — Чанёль ничего толком не сказал, но заметно, что тот тоже переживает. Чонину было ужасно любопытно, что за отношения связывали их двоих, но он пока что не осмеливался совать нос и выпытывать подробности. Надо будет — Чанёль сам расскажет. А в общем и целом Чонина пугало то, что как минимум у четверых его учеников наблюдались те или иные проблемы — в семье, с самим собой, с отношениями, с неосуществимыми желаниями. Чонину только оставалось надеяться, что у всех остальных не вскроются вдруг какие-то старые раны или давние обиды. Ужасно, что жизнь подростков в Янджу была далека от предполагаемых беззаботности и веселья юности. Хотя, припоминал Чонин, в его школьные годы было не лучше. Наркотики, безответная любовь, завышенные требования родителей, изматывающая учеба. Кризис ориентации — как вишенка на торте. Чонин до сих пор удивлялся, как пережил школу и дорос до относительно взрослого возраста без психической травмы и визитов к психологу. Хотя нет, чего удивляться — учитель Ли помог спастись от падения в пропасть, помог начать разговор с родителями и объяснил, как быть дальше. А Чонин так и не успел сказать учителю Ли о своих запутанных чувствах к нему до того, как тот ушел. Ушел туда, откуда не возвращаются. В этот понедельник и погода была скверная — тяжелые дождевые тучи зависли над школьной крышей, едва не улегшись на нее взъерошенными боками. Поднялся ветер, поэтому Чонин поспешил дойти до работы, не останавливаясь ради кофе — заварил себе термос с горячим чаем, каким планировал отогреться в кабинете. Предчувствие кольнуло солнечное сплетение — ощутимо и болезненно, отчего Чонин только припустил по дороге, едва не перейдя на бег. Ощущение случившейся беды не отпускало. Около школьных ворот припаркованы две полицейские машины — несколько курильщиков из старших классов глазели на них, прячась по кустам. Чондэ в том числе. Старшеклассник быстро выкинул недокуренную сигарету и выскочил Чонину наперерез — его лицо было недоумевающим и мрачным одновременно. — Утро, сонсэнним! — Чондэ, — кивнул Чонин, не отрывая встревоженного взгляда от полицейских автомобилей. — Ты знаешь, что стряслось? — Неа, — огорченно покачал головой ученик. — Нам никто ничего не сообщил пока. Директор и завуч кипиш садят, сказали, что всех преподавателей собирают в учительской на первом уроке. Думаете, кого-то убили? — Я пока ничего не думаю, я только пришел, — отозвался Чонин, чувствуя, как сдавливает грудь из-за небрежно высказанного предположения Чондэ. — До явился? — Ага, в классе сидит, — как всегда отрапортовал Чондэ — он уже привык к тому, что Чонин постоянно спрашивал о Кёнсу. — Вы же нам потом расскажете, что случилось, да? — Ну, если с нас только не возьмут клятву о неразглашении или это не будет связано с государственной безопасностью, — с хмурым лицом пообещал Чонин, прикидывая в голове варианты, ради чего могла в школу заявиться полиция. Мероприятия по профилактике преступлений и профориентацию они уже провели. Значит, случилось что-то, явно не запланированное в графике воспитательной работы. Это действительно настораживало. Чонин отправил Чондэ в класс, а сам едва успел снять пальто, как был перехвачен завучем Квоном. Кожа его приобрела землистый оттенок, а маленькие глаза беспокойно осмотрели Чонина с головы до ног, чтобы затем пытливо впиться в лицо. — Господин Ким! Пойдемте скорее, директор всех собирает в учительской! Цепкие пальцы завуча впились в предплечье мертвой хваткой, будто Чонин с минуты на минуту рассчитывал дать стрекача. — Что случилось, господин Квон? Зачем приехала полиция? — Страшное дело! — выпучил глаза Квон, задохнувшись. — Чон Чжунэ избили вчера до полусмерти! Его нашли в переулке между домами после звонка полиции. Рваная рана на голове, переломы ребер, ушибы по всему телу. Сотрясение мозга, как я понял. Он без сознания, пока еще не приходил в себя. Предчувствие все-таки не обмануло — надо бы в свободное время попробовать предсказать будущее по чаинкам и прикупить хрустальный шар. Чонину было проще мысленно слабовато шутить, чем думать о том, в какую беду попал один из его учеников. Не самый прилежный и приятный пацан, конечно, но никто не заслужил того, чтобы его жестоко избили в подворотне и бросили умирать. А еще Чонину было стыдно за то облегчение, что он испытал. На крохотное мгновение ему показалось, что полиция приехала в школу в связи с До Кёнсу или по его душу — поэтому Чонин не мог избавиться от постыдного чувства радости, что Дио полиция никак не коснется. На утреннем совещании в учительской Чонин имел удовольствие познакомиться с отцом Чжунэ — господин Чон был мрачнее тучи и хранил молчание, рассматривая преподавателей, позволив вкратце обрисовать ситуацию своему коллеге. Чонин никак не мог отогнать от себя сравнение этих полицейских с плохими и хорошими копами из американских боевиков, а еще предполагал, что господин Чон наверняка воспитывал Чжунэ жесткими методами. Скорее всего, даже рукоприкладством. Его физиономия, прищуренные глаза и тонкие истеричные губы так и кричали о сдерживаемой агрессии. Неудивительно тогда, почему у Чжунэ имелись проблемы с общением и социализацией. Полицейские ничего нового не сообщили — Чжунэ нашли сильно избитым вчера вечером, он в реанимации, состояние тяжелое, но стабильное. Он потерял много крови из-за раны на голове, но врачи говорят, что он пойдет на поправку — молодой парень, выкарабкается. Тем не менее, согласно протоколу, они должны опросить всех, кто так или иначе знал Чжунэ и мог подсказать, кто помог старшекласснику оказаться на больничной койке. Соответственно, весь 3-А должен быть опрошен, как и классный руководитель. Чонин встретился взглядом с отцом Чжунэ — его глаза ничего не выражали, тем не менее, оценивающе пробежались по его одежде и лицу, после чего он переключился на взволнованного завуча Квона, который клятвенно пообещал оказать содействие в расследовании. Для 3-А уроки сегодня отменялись, директор предоставил полиции пустой класс на первом этаже, пока Чонин улаживал формальности — звонил родителям, сообщал о допросе и получал устное согласие сделать это в присутствии психолога, классного руководителя и полицейских. До матери Кёнсу он дозвониться не сумел — какая неожиданность. Но, в общем и целом, Чонин и не собирался учитывать ее мнение с учетом всех известных обстоятельств. Он сам сумеет защитить Кёнсу. Разговоры с волчатами 3-А складывались неплохо, насколько мог судить Чонин. Беседовал в основном коллега отца Чжунэ — тот продолжал отмалчиваться и жевал жвачку, без особо интереса смотря на блеющих и стесняющихся старшеклассников. Насколько Чонин понял, отец Чжунэ был патрульным, а его коллега — следователь, которому поручено непосредственно расследование дела. Вероятно, господина Чона отправили за компанию, так как он отлично знал этот район города, несмотря на то, что жертвой оказался его сын и это являлось вроде как конфликтом интересов. Чонин точно не знал, мог делать выводы только на основании просмотренных сериалов и того, что отец Чжунэ не проронил ни слова за все это время. Он, наверное, не имел права непосредственно участвовать в допросе и оказывать давление на детей, которые прекрасно с ним знакомы. Как Чонин и предполагал, его подопечные ничего об избиении Чжунэ не знали. Кое-кто высказал догадку, что за длинный язык Чжунэ и его поведение много кто точил на него зуб — Чонин покосился на господина Чона и заметил, как у того дернулась челюсть и раздраженно запульсировала жилка на мощной шее. Интересно, на что конкретно злился мужчина — на то, что о его сыне говорили не самые приятные вещи или на то, что осмелились это делать в его присутствии? Или же он сердился на Чжунэ? Чонин почему-то не сомневался, что не лежи сейчас пацан в реанимации с разбитой головой, господин Чон после услышанного сегодня собственноручно бы его туда отправил. Кёнсу ничего особенного не сказал — упомянул, что отношения у них не складывались, а в остальном отвечал сдержанно и глазел прямо на полицейского, несмотря на то, что Чонин пытался поймать его взгляд. Бэкхён не упомянул об их конфликте с Чжунэ — сказал только, что тот периодически цеплялся к нему, но в последнее время все было спокойно. Чондэ обошелся без сарказма и язвительности — прямо сказал, что Чжунэ тот еще отморозок и что в прошлом году он постоянно к кому-то лез, напрашиваясь на драку. Отец Чжунэ сдавленно выдохнул сквозь зубы, но ничего не сказал. Его коллега также воздержался от комментариев — наверное, не собирался задавать вопросы в присутствии учителя и психолога, лишних ушей. Последней явилась Пак Сиён и Чонин насторожился, встретившись с ней глазами и уловив злое веселье в ее взгляде. Она продефилировала к парте, закинула ногу на ногу и посмотрела на полицейских, разыгрывая ее любимый образ святой простоты, жаждущей оказать все возможное содействие следствию. Чонин не сводил с нее тревожного взгляда — предчувствие просто вопило в ухо, что завершающий этюд от Сиён будет в багровых тонах. Началось все по стандарту — фамилия и имя, насколько хорошо она знает Чжунэ, общаются ли они в школе и вне ее, что может сообщить по поводу случившегося. Когда следователь задал вопрос «не знаете ли вы, вступал ли Чжунэ с кем-нибудь в конфликт из одноклассников», Сиён сверкнула глазами и расплылась в улыбочке, больше похожей на хищный оскал. — Конечно знаю, господин Ким, — протянула она следователю, при этом быстро кинув взгляд на мрачного Чонина. — До Кёнсу ненавидит Чжунэ. В конце прошлого года они дрались, и в этом году случались перепалки. Один раз они чуть в классе не сцепились — Ким-сонсэнним предотвратил потасовку, — полицейские как по команде повернулись к Чонину, который в свою очередь пошевелил вспотевшей под воротником рубашки шеей и посмотрел на Сиён. В ее глазах читалось едва прикрытое торжество. Собственно, его интуиция уже дважды попала в цель за сегодня — новый рекорд. Не то, чтобы Чонин предполагал, что именно Сиён что-нибудь скажет или сделает, но опасался этого, как только начался разговор со старшеклассниками. Странное дело — все избегали темы отношений Кёнсу и Чжунэ, обобщая или вообще ее не касаясь, потому как Чонин знал, что большинство его подопечных либо втайне одобряли действия Кёнсу либо не обращали на это внимания — кровушки Чжунэ, судя по всему, у всех попил внушительное количество. А вот теперь Чонин даже не представлял, что будет дальше. Он приготовился к тому, что Кёнсу вызовут еще раз, на повторный разговор, но нет. Сиён отправилась обратно в класс, а в кабинет зашел нервный господин Квон, пытливо уставившись на полицейских. Судя по всему, новость о пребывании блюстителей закона в школе уже дошла до родительского комитета и администрации города — Квону наверняка пришлось отвечать на неудобные вопросы. Но как только он услышал о заявлении Сиён о Кёнсу, его лицо тут же разгладилось, а затем хищно заострилось. О До Кёнсу завуч Квон готов говорить часами. — Собственно, ничего удивительного, — сказал он. — У До не самая лучшая репутация в школе — я могу предоставить вам записи в его карточке дисциплины. У парня проблемы с контролем агрессии. Успеваемость плавает, он периодически прогуливает занятия. Был бы толковым, но, увы, предпочитает заниматься ерундой. Чонина так и подмывало высказаться на этот счет, но он не стал, сжав зубы. Не время и не место демонстрировать свое особое отношение к До Кёнсу. — Мы его повторно вызывать не будем, — скучающим тоном уведомил завуча следователь, разминая затекшую шею. — После окончания занятий навестим его дома, побеседуем с матерью. Еще рано делать выводы, пока Чжунэ не очнулся и не предоставил нам свидетельские показания — больше в проулке никого не было, кто мог бы дать исчерпывающие сведения. Рот Чонина открылся раньше, чем он успел подумать, о чем говорит. — Можно мне присутствовать при разговоре с матерью До? Завуч и полицейские уставились на него синхронно, но с разным выражением. Отец Чжунэ с легкой подозрительностью, завуч — с изумлением, следователь Ким — с оттенком недоумения. Увы, забирать свои слова обратно было некогда, да и незачем — Чонин действительно хотел присутствовать там. Он понимал, что мать Кёнсу может наговорить всякого, что полицейские поймут превратно. Кёнсу нужна была поддержка, потому как от госпожи До этого он вряд ли дождется. — Не думаю, господин Ким, что вы там… — начал было завуч Квон, однако следователь Ким его бесцеремонно перебил, потерев пальцами колючие от щетины щеки: — Ну, от этого вреда не будет, — заявил он. — Вы сможете подсказать нам, говорит ли Кёнсу правду или лукавит. Мать наверняка начнет его защищать и пытаться выгородить — вы окажете нам услугу, если потом поможете отфильтровать правду ото лжи. Да и расскажете Кёнсу о предстоящем разговоре тоже вы, господин Ким, договорились? Чонин кивнул. Он сегодня и не собирался выпускать Кёнсу из виду. — Только, поверьте на слово, мать До — последний человек, который станет его защищать или выгораживать, — сказал Чонин, на что следователь Ким приподнял бровь и хмыкнул, выражая этим либо удивление, либо неодобрение. — Даже так, — пробормотал он бесцветным голосом, потом кивнул приклеившемуся к стене Чону. — Мы сейчас поедем в больницу, уточним состояние Чжунэ и затем сразу к вам. Подготовьте парня, чтобы не боялся и не трясся раньше времени. — Хорошо, — кивнул Чонин и полетел обратно в свой класс, как только полицейские вышли через центральный вход, сопровождаемые завучем. В голове творилось черте что, обезумевшие мысли носились по кругу, а сердце колотилось в груди, вспуганное как произошедшим с Чжунэ, так и повисшим над головой Кёнсу обвинением. Чонин не мог точно сказать, что Кёнсу этого не делал — он и впрямь Чжунэ не переносил, — однако был готов защищать его до самого конца и содействовать расследованию. Отчего-то Чонин был уверен, что Кёнсу никак не мог так жестоко расправиться с Чжунэ. Кёнсу — мягкий, нежный и чувствительный, несмотря на внешнюю оболочку и коготки, которые периодически приходилось выпускать, защищаясь. Чонин готов поклясться чем угодно, что До Кёнсу не виноват, однако пока что клятв от него никто не требовал. В классе все шумело и гудело от предположений и теорий — на Чонина уставилось несколько десятков пар глаз, когда он вошел и призвал к порядку. Сиён подняла руку и преисполненным удовлетворением голосом поинтересовалась: — Что-то случилось, сонсэнним? На вас лица нет. Чонин прикусил щеку изнутри, уловив во фразе и тоне Сиён определенный вызов, но умудрился выдавить из себя невозмутимо: — Все в порядке, Сиён, спасибо. Ситуация сама по себе неприятная, Чжунэ все еще не очнулся. Сиён, кажется, ответ устроил, потому что больше она вопросов не задавала, пускай и назойливо пялилась. С этим Чонин поделать ничего не мог, да и взгляды в кои-то веки не раздражали — у него имелась более серьезная тема для размышлений. Кёнсу улегся на парте в своей любимой позе — скрученные руки, уткнувшийся в изгиб локтя подбородок, — но он не притворялся спящим и не дремал по-настоящему. Встретился глазами с Чонином и приподнял брови, но тот мотнул головой — мол, потом поговорим. Вероятно, тревога отпечаталась на лице, раз Кёнсу что-то подметил и напрягся. До конца урока в классе шуршали разговоры, а Чонин пытался заполнять журнал, несмотря на жужжащие в голове мысли и так и не придуманное начало беседы с Кёнсу. В конце концов, после звонка Чонин выскочил из кабинета и направился в тот самый класс, который они разбирали с Кёнсу, на ходу набирая ему сообщение. Чонин посчитал, что демонстративно подзывать Кёнсу перед всем классом и говорить с ним о текущем положении дел — не самая хорошая идея. Лучше обговорить вот так, наедине, чтобы не давать повода для новых сплетен. Чонин уселся на учительский стол и принялся ждать, беспокойно стуча пальцем по колену. И в очередной раз убедился, что Кёнсу — умный парень. Тот пришел один, внимательно осмотревшись по сторонам прежде, чем проскользнуть внутрь и закрыть дверь. Вскинул взгляд на Чонина — понимающий и снисходительный, будто уже и так знал, что Чонин собирался сказать. — Следователь хочет побеседовать со мной еще раз? С моей матерью тоже? — спросил он ровным голосом, упершись спиной в стену. — Да, — пересохшими от волнения губами подтвердил Чонин. Юлить и смягчать ситуацию не хотелось, хотелось быть честным. — Вчера у матери был один из веселых вечеров, поэтому она вряд ли сможет вспомнить, был я дома или нет. Она все равно в основном беседует с Мёнсу в такие дни. — Мёнсу? — Мой покойный брат, — уточнил Кёнсу, однако больше ничего добавлять не стал. — Но хоть что-то она же сможет сказать? — Я даже не сомневаюсь, наговорит она всякого, — саркастически предположил старшеклассник, скривив губы. — Согласно ее периодическим пожеланиям, я уже давно должен сидеть в тюрьме. А тут такой шанс! — его невозмутимый голос в конце слегка дрогнул, из-за чего дернулось и сердце Чонина. Кёнсу не по себе. Кёнсу неприятно и больно. Кёнсу так сильно захотелось обнять прямо сейчас. — У них нет никаких доказательств, — поспешил Чонин его утешить, соскочив со стола и сделав пару шагов в направлении застывшего у стены школьника. — Нет ничего, кроме слов одного из учеников. Все будет в порядке, это просто разговор. — Но поговорить захотели только со мной, больше ни с кем. Достаточно показательно, сонсэнним, вы так не думаете? — сипло выдавил из себя Кёнсу, моргнув и изогнув губы в едкой ухмылке. — Думаю. Но только этим разговором все и ограничится, Кёнсу, я уверен, — Чонин шагнул снова, оказываясь от ученика на расстоянии вытянутой руки. — Я тоже буду там. На этот раз огромные черные глазищи Кёнсу округлились от удивления. — И вы? — Ага, — сосредоточенно кивнул Чонин, прикусив губу изнутри и не дав своим рукам бессознательно схватить Кёнсу за плечи. — Все будет хорошо. Если растеряешься — смотри на меня. По лицу Кёнсу пробежала тень, а затем он сдавленно выдохнул — вместо ухмылки дрожащая улыбка облегчения расползлась по его влажным губам. — Спасибо вам, сонсэнним. Это… Я даже не знаю, как вас благодарить. Я понимаю, что всего этого не заслуживаю, и вашего беспокойства в том числе, я… — Чонин не дал Кёнсу договорить, дернув к себе за предплечье и крепко обняв, буквально обернув в свои объятия, склонившись, чтобы тому было удобнее. Чонин чувствовал, как сперва напряглось угловатое и худое тело в его руках, а потом расслабилось — Кёнсу уложил дрожащие ладони на его талию и уткнулся лицом в изгиб шеи. Горячий выдох мурашками прокатился по коже, а кончики чужих волос щекотали шею, но Чонин соврал бы, если бы сказал, что хотел прекратить обниматься как можно скорее. Тоненький Кёнсу почему-то идеально помещался в его руках и от этой дурацкой мысли, пришедшей в голову абсолютно не вовремя, сделалось жарко. А еще от мысли, что прямо сейчас нос и губы Кёнсу касаются его голой кожи. Господи боже! Стыдобища только — взрослому мужику думать об этом, учитывая все обстоятельства. Но Чонин всегда успеет выесть себе мозг чайной ложечкой за все эти странные мысли — кажется, Кёнсу действительно почувствовал себя лучше из-за объятия — этого для Чонина было пока что предостаточно. — Не думай об этих глупостях, хорошо? Ты заслуживаешь всего самого лучшего, Кёнсу. И моего беспокойства уж точно, — прошептал Чонин в его макушку, не удержавшись и слегка потянув носом, принюхиваясь к волосам. Пахло мятой и яблоком. Так, что хотелось вдохнуть еще и еще. — Договорились, сонсэнним, — выдохнул Кёнсу и Чонин почувствовал в его голосе улыбку. Его ладони вжались в пояс сильнее, а затем они разжали объятия, смущенно отступив друг от друга на полшага. Щеки Кёнсу пылали, да и сам Чонин чувствовал, как горят кончики ушей. Но черта с два он пожалеет об этом.

* * *

Чонин полагал, что следователь мог бы сделать все менее очевидным и театральным способом, однако после уроков Кёнсу и Чонина уже ждала патрульная машина, моргнувшая им фарами. Вся школа наблюдала за тем, как они усаживаются на заднее сиденье и выезжают через ворота — Чонин мог бы поклясться, что заметил на губах завуча Квона довольную улыбку. Улыбку, говорившую: «а я знал, что так и будет». Дорога прошла в молчании — Кёнсу держался отлично, смотрел в окно, сделав лицо непроницаемым и скрестив руки на груди. Чонин сидел рядом, поглядывая то на полицейский, то на Кёнсу, то на свои колени. Волнение тем временем скрутилось неприятным комком в животе. — Чжунэ все еще не пришел в себя, — сообщил им следователь Ким, сидя впереди и листая какую-то папку с документами. Отец Чжунэ был за рулем и Чонин отметил, как поджалась его челюсть после этих слов. — Врачи дают прогноз? — негромко спросил Чонин, которого раздражала повисшая в салоне неприятная тишина. — Да, он справится с этим. Придет в себя со дня на день, — скучающе сказал следователь Ким и поправил зеркало заднего вида, быстро глянув на притихшего Кёнсу. Чонину стало неприятно от этого взгляда. Будто Кёнсу уже в чем-то подозревали и вина не вызывала сомнений. — Слава богу, — выдохнул Чонин облегченно. Ведь чем быстрее Чжунэ придет в себя, тем скорее закончится этот цирк с участием Кёнсу. После тех объятий в кабинете, из-за которых все еще горели уши, Чонин окончательно убедился, что Кёнсу не при чем. То, как он дрожал и беспокойно кусал губу, его честные, грустные глаза сказали все за него. — Да уж, слава, действительно, — небрежно обронил следователь и уткнулся взглядом в смартфон, будто бы потеряв к сидящим позади интерес. Естественно, это все напускное. Отец Чжунэ не отрывал глаз от дороги, но наверняка старательно прислушивался к ним, запоминая и отмечая в голове все, что выбивалось за рамки обыкновенного поведения. Хотя нынешнюю ситуацию вряд ли можно назвать самой обыкновенной. Чонину удалось дозвониться до матери Кёнсу и предупредить о приезде полиции, но все равно она выглядела достаточно скверно, когда открыла дверь и смерила их всех неприязненным взглядом. Женщина была небольшого роста, тощая и завернутая в несколько вязаных грязноватых шалей. Темные волосы с кое-где поблескивающими седыми прядками она связала в пучок и даже слегка подкрасила губы, но все портил запах рисовой водки, которым пропиталась квартира и сама госпожа До. Легкие нотки дешевого одеколона никак не могли скрыть неприятную вонь. Госпожа До прежде была красивой женщиной — Чонин не мог этого не признать. Кёнсу удался в нее — большими глазами, пухлыми губами и светлой кожей так точно. Но, к сожалению, рисовая водка превратила госпожу До в неприятную и грубоватую даму со скрипучим голосом и желтоватыми зубами. Она усадила всех гостей на кухне, предложила заварить чай и гремела чайником, пока следователь Ким пытался разместиться на тонконогой табуретке. Отец Чжунэ с ними не пошел — остался в машине. Кёнсу было определенно стыдно за то, как выглядит мать и за то, какой бардак царит в их квартире — он старался не смотреть на следователя и на Чонина, косился на навесной шкафчик на стене и пытался сделать невозмутимый вид. Получалось так себе. Чонин не собирался его осуждать за это. Он не мог представить, как вел бы себя, достанься ему такая мать. Мельком, когда они шли на кухню, Чонин увидел поминальный портрет в гостиной — на нем был изображен молодой парень лет двадцати, широко и дерзко улыбавшийся. Видимо, это тот самый Мёнсу, брат Кёнсу, с которым разговаривала его мать во время запоев. Чонину было интересно, из-за чего Мёнсу умер в таком молодом возрасте, но не давал любопытству дойти слишком далеко в мыслях — потом, когда все разрешится, он поговорит об этом с Кёнсу. Следователь Ким задавал вопросы максимально вежливо и нейтрально, несмотря на ту брезгливость, промелькнувшую в его взгляде, когда они только вошли в квартиру. Беседа шла аккуратно и размеренно, Чонин поглядывал на госпожу До, но в основном смотрел на Кёнсу, готовый встретиться с ним взглядом в любой момент, когда тому только понадобится поддержка. — Ну, честно говоря, я даже не сомневалась, что может случиться что-то такое, — прокаркала госпожа До. — Этот оболтус любит влипать в неприятности. Меня не слушается, шляется непонятно где, иногда даже дома не ночует. Говорите, голову какому-то мальчику разбил? — Еще ничего не известно, госпожа До, — поспешил уточнить следователь Ким. — Мальчик еще не пришел в себя и не дал показания, чтобы утверждать наверняка. Кое-кто из одноклассников сообщил нам, что у Кёнсу и Чжунэ складывались не самые лучшие отношения. — Ну, я вам так скажу — не удивлюсь, если это подтвердится. Я не помню, чтобы он вчера был дома вечером, — сказала женщина, криво улыбаясь. — И вообще… С Кёнсу все наперекосяк пошло. Как только умер его брат, тот совсем прекратил меня слушаться. Я всегда хотела как лучше, а он… Если бы не он, все могло бы по-другому сложиться, знаете ли, — и она хлопнула слипшимися ресницами, глядя на следователя. Чонину было противно слушать нытье этой опустившейся женщины, которая во всех неудачах почему-то предпочитала винить собственного сына. Судя по всему, она считала, что и в ее алкоголизме вина исключительно Кёнсу. Чонина мутило от этого, но он держался, чтобы не сорваться и не заорать на нее; смотрел на Кёнсу и сердце больно екало из-за дрожащей на его губах беспомощной улыбки. Он не защищался и не перечил ей — вероятно, такие вот слова он слушал не раз и не два в своей жизни. А начать спорить с матерью при следователе — не самая удачная идея. Чонин подумал, что Кёнсу и впрямь лучше молчать. И ему самому тоже. Они-то знали, как обстоит дело по-настоящему. Следователь Ким осмотрел комнату Кёнсу, уточнил еще раз, где он был вчера и кто может это подтвердить. Кёнсу сказал, что сидел весь день в своей комнате, однако госпожа До утверждала, что она его дома не видела. Чонин сжал руки в кулаки и пытался подавить растущий ком из злости, уже горевший огнем в груди. Память женщины была явно ненадежным источником свидетельских показаний — следователь Ким должен это понимать. Он-то наверняка сразу понял, с кем имеет дело и как именно водка может повлиять на восприятие реальности. Следователь уже на пороге поинтересовался, подбросить ли Чонина до дома — тот отказался, сказав, что хочет поговорить с Кёнсу. Полицейский этому не удивился. Его вообще, казалось, мало чем можно удивить. Мать Кёнсу смерила Чонина мутным взглядом — она шла в гостиную, шаркая тапками и неся в руках бутылку пива и пакет с чипсами. Кёнсу вошел в свою комнату, пропустил Чонина внутрь и прикрыл дверь. Здесь было порядком чище, чем во всей остальной квартире — пахло намного приятней и Чонин понял, почему, когда наткнулся взглядом на болтающийся на настольной лампе автомобильный освежитель воздуха. Наверняка, Кёнсу всеми силами боролся с едкой вонью водки, пропитавшей стены. Старшеклассник предложил Чонину сесть на стул, а сам плюхнулся на диван напротив, сжав колени и уложив на них ладони. — Ничего другого и не ожидалось, сонсэнним, — произнес он спустя несколько секунд молчания. — Не думаю, что ее слова восприняли всерьез, Кёнсу. — Если захотят все скинуть на меня — воспримут. — Кёнсу! Никто тебя ни в чем не обвиняет, — взволнованно начал Чонин. — Подождем, когда очнется Чжунэ и расскажет правду. — Ничто не помешает ему сказать, что это был я, если полицейские поделятся этой версией с ним, — скептически хмыкнул Кёнсу, но по глазам заметно, что там лишь напускной скепсис, когда внутри — настоящий страх. Чонин в очередной раз оглушительно осознал, что Кёнсу — одинокий подросток, которого никто не защищает и даже родная мать говорит, что он вполне мог бы разбить голову однокласснику. В груди что-то больно защемило, а Чонин потянулся к бледной ладони Кёнсу, накрыл своей и крепко сжал, вынуждая на себя посмотреть. Чернющие чужие глаза были полны печали до самых краев. — Все будет в порядке. Я сделаю все возможное, чтобы тебе помочь, Кёнсу. Верь мне.