11
30 мая 2020 г., 23:31
Кёнсу надеялся, что учитель Ким не заметит его настроения или сделает вид, что не заметил, но, видимо, его обещание следить за старшеклассником в оба вступило в законную силу с этого самого утра. До конца занятий Кёнсу чувствовал на себе чужой обеспокоенный взгляд, пускай и пытался давить жизнерадостную улыбку и притворяться полностью довольным жизнью. Но если уж Чондэ с Бэкхёном заметили, что Кёнсу какой-то не такой и вообще его улыбка слишком жуткая, то учитель и подавно это углядел.
Он сам себе не мог объяснить, что не так и почему полученное сообщение от матери и перспектива возвращения домой вызывали внутри далеко не самые приятные чувства. К горлу подступала тошнота и шоколадка от учителя, съеденная в обед, собиралась выпрыгнуть из желудка обратно.
Ничего ведь не изменилось, все как обычно: у него с мамой хаотичный нейтралитет в отношениях, грубоватые сообщения и диван с выпрыгивающими пружинами. Все, как он привык и как придется потерпеть еще год до выпуска. До того момента, когда все обязательно станет хорошо. Ну, по крайней мере, лучше, чем сейчас. Кёнсу каждый божий день убеждал себя в этом, повторял, как мантру, и именно ожидание выпуска помогало не утонуть в вязкой глубине отчаяния и обиды из-за того, во что превратилась их с матерью жизнь после одного трагического случая семь лет назад и ухода отца.
Ничего не поменяется по мгновению волшебной палочки, а уж на фею-крестную Кёнсу и вовсе перестал рассчитывать еще семь лет назад.
Но из-за этого утра, проведенного в доме учителя Кима, все изменилось, пусть в то же время все осталось как прежде. Изменилось в ощущениях самого Кёнсу. Теперь у него появился еще один пример — кроме по-хорошему сумасшедшей семьи Чондэ, — как могло бы быть в его доме, если бы мать прекратила прикладываться к бутылке. Если бы она вернула себя прежнюю, семилетней давности и, возможно, вспомнила бы, что Кёнсу не переставал быть ее сыном. У них в доме могло бы стать чисто, светло и уютно, не воняло бы рисовой водкой, а запахло бы вкусным яблочным пирогом, который мама когда-то любила готовить.
В квартире учителя Кима ему было слишком хорошо и спокойно, а шуточные перепалки с мужчиной были до странного теплыми и веселыми. И теперь Кёнсу физически больно от мысли, что после уроков ему придется тащиться обратно к матери в их угрюмый и мрачный дом с выглядывающим из широкого арочного прохода гостиной его поминальным портретом, будто бы продолжавшим следить и насмехаться над Кёнсу даже с того света. Слышать, как мать обращается к нему, как к живому, одновременно полностью игнорируя действительно живого сына. Придется надеяться на то, что матери поставят сверхурочное дежурство в больнице и ее пьянка не растянется на вторые сутки.
Кёнсу и раньше знал, что в других семьях живется порядком лучше, чем в его, однако теплота и участие учителя Кима, проявленные к нему, что-то надломили внутри. Что-то, что теперь рвалось из груди и подталкивало к тому, чтобы напроситься к учителю с ночевкой еще на одну ночь. Возможно, тогда невыносимо болеть перестанет.
Конечно же, Кёнсу не стал так поступать. Он, скорее, спрыгнул бы со школьной крыши, чем пошел бы унизительно умолять учителя взять его к себе снова.
Хотя безумно хотелось.
После окончания уроков Кёнсу послушно остался в классе, периодически ощущая на себе раздраженный взгляд сидящего по диагонали Чжунэ — учитель попросил их обоих задержаться для назначения наказания из-за вчерашней драки. Кёнсу испытывал мрачное удовлетворение из-за вида распухшей губы Чона и старался спрятать довольную ухмылку — с них обоих станется сцепиться прямо в классе, а перед учителем это делать совсем не улыбалось. Острое желание живописно расписать рожу Чжунэ меркло перед желанием казаться для учителя кем-то лучшим, нежели обыкновенным проблемным пацаном.
Так и сидели молча, недовольно сопя и старательно отворачивая физиономии друг от друга. Ждали, пока учитель Ким вернется после совещания.
Кёнсу постукивал пальцами по корпусу телефона, ожидая ответа от матери, но та, видимо, просто приняла его сообщение о назначении наказания к сведению. Остаться в школе еще на пару часов, выполняя поручение учителя, было куда более приятной перспективой, чем путь домой.
Чжунэ раскинулся на парте и начал ковыряться в ухе кончиком ручки и стряхивать все, найденное в его глубинах, на пол — Кёнсу усердно подавлял в себе порыв вскочить и сломать чертову ручку пополам. А потом приблизительно то же сделать с мерзкой харей Чона.
Или учитель Ким именно совместное сидение в классе с этим придурком выбрал наказанием? Нет, он не может быть настолько беспощадным!
Наконец Кёнсу услышал твердую поступь шагов в коридоре — в школе почти никого не осталось, поэтому слышимость была изумительная. Он даже не сомневался, что это возвращается учитель. Чжунэ тоже соскреб себя с парты и приосанился, несмотря на нервно крутящие ручку пальцы — этот ссыкун все-таки чертовски боялся учителя и его звонка отцу. Тот был полицейским и вообще жестким мужиком — насколько Кёнсу знал, Чжунэ часто доставалось от него на орехи. Может, поэтому и вырос таким наглым ублюдком.
Учитель вошел в класс, окинул удовлетворенным взглядом ожидавших его учеников, а затем уставился на Чжунэ с явным весельем в глазах.
— Господин Чон, с сегодняшнего дня и до конца месяца я дарю вас господину Паку из медицинского блока, — жизнерадостно возвестил мужчина. — Как оказалось, у него бумажной работы непочатый край и ему как раз требуется молодой и поворотливый помощник.
— Так я пишу некрасиво, — попытался слабо отбиться Чжунэ. — И что значит «дарите»?
— Так и он тоже! Из вас получится прекрасный тандем. На конкурс каллиграфии вас вряд ли пригласят, но это мелочи жизни и не повод сдаваться, — хмыкнул учитель, легкомысленно проигнорировав вопрос и проследив за тем, как Чон, сгорбившись и намеренно волоча ноги, плетется на выход из класса.
Какое послушание, подумалось Кёнсу. Все же учитель Ким его крепко схватил за яйца, когда увидел ту драку в переулке и пообещал позвонить отцу. Из Чжунэ теперь можно было веревки вить.
— Кажется, его не очень обрадовала перспектива писать, — с улыбкой пожал плечами учитель, когда за Чоном закрылась дверь.
— О, его обрадует только перспектива свежевания и потрошения котят или щеночков. Или как там у таких ублюдков принято? — невозмутимо отозвался Кёнсу со своего места.
Мужчина коротко улыбнулся, а потом сдвинул брови, сделавшись показательно серьезным.
— Я не должен реагировать на такие жестокие шуточки в этой обители знаний и благочестивости, — он тяжело вздохнул, будто уже заранее приняв поражение, а потом с прищуром воззрился на Кёнсу. — Ты съел батончик?
Уши Кёнсу самую малость порозовели.
— Да, спасибо.
Учитель Ким удовлетворенно кивнул, а затем сгрузил книжки и папку с документами на рабочий стол, отыскав там взамен какой-то ржавый ключ.
— Как выяснилось, в школе имеется заброшенный учебный кабинет, который раньше был профильным классом изучения корейского языка, — деловито сообщил учитель, подкатывая рукава рубашки и оголяя смуглые крепкие предплечья. — Там мы наверняка сможем отыскать что-то интересное. До конца месяца, я думаю, нам с тобой хватит.
— И это все? — с изумлением переспросил Кёнсу, удивленный легкостью наказания и слегка зависший на чертовых смуглых руках с переплетением вен.
Раньше он драил полы, переписывал правила, мыл окна или выдергивал сорняки на пару со школьным садовником. По сравнению с этим уборка в старом классе выглядела детской забавой.
— Ну, директор и завуч не в курсе о произошедшем вчера — я просто сказал им о том, что хочу проверить новую методику налаживания отношений с проблемными учениками, — нараспев произнес учитель, самодовольно ухмыляясь. — Так что, основываясь на этой эффективной, но абсолютно несуществующей методике, я имею право самостоятельно выбирать способы того самого налаживания отношений. Так что пошли разгребать вековую пыль, мой временно верный Санчо Панса!
Кёнсу хмыкнул, почувствовав, как пружина, сдавившая все внутри после сообщения матери, немного ослабла.
Учитель позаботился о лицевых масках и перчатках, заставил Кёнсу надеть все обмундирование и только потом запустил в класс в самой глубине здания, открывшийся со второй попытки — ржавый ключ провернулся с трудом. Учитель отправил Кёнсу сперва открыть окна, чтобы разогнать застоявшийся запах, включил свет и осмотрел фронт работ. Парты в классе были сгружены в кучу у стены, там же стояло несколько вешалок для одежды, заваленный бумагами письменный стол и внушительное количество свертков с плотно перевязанными книгами. И это еще не считая здоровенный шкаф, занимающий всю стену в дальнем конце класса и под завязку забитый бумагами, ватманами и литературой.
Если говорить честно, то разгрести этот завал можно и за неделю, а не до конца месяца, но кто такой Кёнсу, чтобы сомневаться в решении учителя ковыряться тут подольше. Они начали с учительского стола, осматривая каждую бумажку и раскладывая все добро в две кучки — полезное и мусор. Мусора обнаружилось больше в несколько раз, но учитель Ким не расстраивался. Наоборот, он с удовольствием копался в старых тетрадях и зачитывал Кёнсу перлы учеников, обучавшихся здесь десятки лет назад.
Это было весело и Кёнсу умирал со смеху, растирая пальцами выступавшие от хохота слезы и еще больше вымазывая лицо в пыли из-за перчаток. В какой-то момент учитель не сдержался, опустился рядом с Кёнсу на корточки и вытер его лицо непонятно откуда взявшейся влажной салфеткой, добродушно протянув:
— Хрю-ю-юша.
Кёнсу только надеялся, что сумасшедшее сердцебиение в груди и заалевшие щеки учитель принял за реакцию на физические усилия, а не на то, как воздействовал он сам. А то стыда потом не оберешься, если учитель догадается вдруг, что он… Кёнсу даже представлять это не хотел, поэтому невозмутимо пожал плечами в ответ на «хрюшу» и вернулся к своей стопке старых сочинений, исподтишка наблюдая за учителем.
Впервые Кёнсу понял, почему Пак Сиён постоянно пялится на учителя, как завороженная — мужчина действительно был красив. И в данный момент даже еще больше, чем обычно — его черные волосы растрепались из-за перебирания вещей и передвигания мебели, лицо было расслабленным и спокойным, а пара расстегнутых пуговиц белой рубашки приоткрывали кусочек смуглой кожи шеи и выступающие ключицы.
Совершенно незаконно быть настолько привлекательным.
И уж тем более незаконно быть таким теплым и приятным человеком, к которому безумно хотелось прижаться и согреться в его наверняка горячих объятиях.
А как только учитель находил что-то смешное, читал вслух для Кёнсу и заливался по-детски искренним смехом, у того всякий раз случался крошечный сердечный приступ из-за его широкой улыбки.
Кёнсу всеми силами старался не поддаваться на провокации собственного разума и бессознательного воздействия учителя Кима, иначе потом будет еще больнее возвращаться в привычную и знакомую реальность. И у него практически получилось вернуть самообладание благодаря монотонной работе, но внезапно учитель объявил громко:
— На сегодня все! — потом ухмыльнулся, приказал Кёнсу вытереть руки и лицо салфетками, а затем опять вытащил из ниоткуда два стаканчика кофе с карамелью и пару внушительных бутербродов.
— Еще вчера сам сделал, — похвастался учитель, с аппетитом вгрызаясь в свой. — Как сказали бы авторы в книжках по методике преподавания, которые я сейчас постоянно читаю — бутербродная эклектика. А я скажу, что запихнул туда все, что нашлось в холодильнике и что взаимно себя не исключает. Вкусно?
Кёнсу лишь восторженно потряс головой, потому как оторваться от этой мешанины было сложно. И он только в процессе понял, как сильно хотел есть — желудок буквально в узел скрутился, а обед, казалось, случился несколько веков назад.
— Ты не торопись, а то подавишься, Дио-ши, — беззлобно поддел его учитель, прихлебывая кофе.
— Знаете, — выдавил из себя Кёнсу, все-таки успешно справившись с куском бутерброда, — смерть из-за такой вкуснятины была бы не самым плохим вариантом.
— Напомни мне, чтобы я в ближайшее время нашел какое-нибудь пособие о борьбе с бессознательным черным чувством юмора у старшеклассников, — поморщился учитель. — Мне даже есть перехотелось, — проворчал он недовольно, чем вызвал у Кёнсу извиняющуюся улыбку.
Они немного помолчали, приканчивая бутерброды и запивая их кофе. Кёнсу заметил, что учителю хотелось о чем-то спросить, но он все никак не решался, заинтересовавшись надписями на пластиковом стаканчике.
— Так ты после этого домой пойдешь, Кёнсу? — прочистив горло, все же нарушил тишину мужчина.
Внутри у Кёнсу замутило и воспоминания обо всем, что никуда не делось, нахлынули мощной волной, прежде сдерживаемые дамбой присутствия учителя рядом и приятной работы.
— Да, мать прислала сообщение. Она ждет меня дома, — язык почему-то совсем не хотел поворачиваться, произнося слово «дом».
— Все будет в порядке? — обеспокоенно задал вопрос учитель, наверняка заметив изменившееся настроение. — Ты сам не свой.
Конечно же, Кёнсу хотелось сказать правду, пожаловаться и попросить, чтобы о нем хотя бы раз в жизни позаботились. Но вместо этого он улыбнулся чуть дрогнувшими губами и ответил, пытаясь звучать убедительно:
— Все нормально. Не в первый раз у нас такое, сонсэнним.
— Я бы хотел тебе поверить, но чувствую, что ничего нормального во всем этом нет, — выразительно поморщился учитель, будто даже сама мысль о том, что происходило в жизни Кёнсу, вызывала у него дискомфорт. — Ты же помнишь, о чем я говорил утром? В случае чего сразу звони мне. Я не шучу, Кёнсу. Поверь, если я узнаю о чем-нибудь не от тебя и прилечу к тебе домой в растянутых пижамных штанах, с шухером на голове и с желанием убивать, потому что обычно я именно этого и хочу, не выспавшись — ты получишь психологическую травму на всю оставшуюся жизнь, — учитель смешно поджал губы и выпучил глаза, пытаясь придать веса своим якобы угрозам душевному благополучию ученика.
Кёнсу прыснул в кулак, представив себе это зрелище — он с утра успел насмотреться на лохматого учителя и вполне мог вообразить и все остальное. В груди плеснуло теплом и почему-то отчаянно захотелось, чтобы учитель вновь провел по его волосам своей горячей рукой. Утешающе, обнадеживающе и ласково.
— Помню, сонсэнним. Обещаю сразу позвонить вам, если мать выгонит меня из дому и мне придется драться с бомжами за собственную куртку. Ну, или когда буду отбирать у голубей хлебные крошки, — Кёнсу рассмеялся, увидев, как на лице учителя за секунду сменилось несколько красноречивых выражений.
А затем на его макушку все-таки легла чужая ладонь, легонько потрепав, отчего сердце Кёнсу моментально подпрыгнуло вверх и забилось в трахею, не давая вздохнуть.
От учителя приятно пахло его одеколоном и карамелью, и Кёнсу всей душой хотел бы остаться в этом моменте подольше.
В этом пыльном классе и с этим человеком, который ему, кажется, очень нравился.
Но все хорошее — особенно когда это касалось До Кёнсу — имело свойство быстро заканчиваться. Учитель закрыл класс, забрал свои вещи, Кёнсу нацепил на плечо рюкзак и они вместе вышли из школы, говоря о всяких пустяках и обмениваясь шутками. Кёнсу не хотел, чтобы учитель провожал его до самого дома, поэтому поспешил расстаться с ним у злополучного супермаркета, который уже дважды стал местом их случайных встреч.
Кёнсу затылком ощущал его беспокойный взгляд, когда уходил все дальше. Безумно хотелось оглянуться и убедиться, что учитель смотрит на него и не торопится идти домой. Однако вместо этого Кёнсу поспешил уйти сам, мысленно настраивая себя на встречу с матерью.
Входная дверь открывалась со зловещим скрипом петель, а в лицо Кёнсу сразу дохнуло спертым воздухом непроветриваемого помещения, приправ и водки. Он поморщился, раздраженно скинул рюкзак на тумбочку у стены и стянул кроссовки, не развязывая, аккуратно поставив их на чудом уцелевшую обувную полку под крючками для верхней одежды. Несколько раз собутыльники матери падали на нее, когда ноги отказывались держать, однако та доблестно им сопротивлялась.
— Я дома! — поспешил сообщить он, взволнованно сглотнув и прислушавшись.
Ответом ему послужила тишина. Даже телевизор был выключен, несмотря на то, что мать частенько любила выпивать и переговариваться с ним. Кёнсу внимательно осмотрелся по сторонам — чужой одежды или обуви не наблюдалось. Он облегченно выдохнул и воспрянул духом — возможно, сегодня все обойдется меньшими жертвами. Значит, время двухдневного запоя прошло сравнительно тихо. Мама становилась удивительно ответственной, когда помнила, что ей завтра на смену. Уж к чему, к чему, а к работе она относилась с поразительным трепетом.
Кёнсу старался не поворачивать голову в сторону арочного проема гостиной — знал, что там стоит чертов его портрет. Неприятный холодок пробежался по коже, когда краем глаза он все же зацепился за темную рамку и увидел кусок черно-белой щеки. Странно, столько лет прошло, но даже сейчас этот человек до сих пор вызывал в нем самые плохие чувства, будучи мертвым. Будучи нынче кучкой серого праха и табличкой с именем и годами жизни.
Кёнсу не признавал, что по-прежнему отчасти его боится, ведь бояться того, кто уже умер, весьма глупо. Но горло предательски пересыхало, а ладони холодели, когда он натыкался глазами на портрет, который мать, будто издеваясь, выставила на самое видное место.
Словно этот человек по-прежнему здесь, с ними. По-прежнему занимая сердце и мысли матери. По-прежнему вынуждая Кёнсу чувствовать себя слабым и трусливым сопляком, прятавшимся от него по всем углам.
Кёнсу тихонько, на цыпочках подошел к полуприкрытой двери на кухню и заглянул внутрь — мать спала, скрутившись на узком диване — костлявыми руками обхватила себя за плечи и зарылась носом в проем шерстяной кофты. Повсюду воняло рисовой водкой — запах, казалось, впитался даже в стены. Две пустые бутылки валялись на полу под столом, недоеденный остывший рис прилип к тарелке, надкусанный помидор засох и сморщился. Судя по всему, и вчера мать пила в одиночестве. После собутыльников бардака было куда больше.
Кёнсу знал, что не сумеет перенести мать в спальню, не потревожив сон. Будить ее он не хотел, потому что не было никакого желания с ней разговаривать и выслушивать ее упреки. Он и так знал, что он херовый сын. Не такой, как тот. И что лучше бы ему вообще не рождаться, ведь ничего толкового он в своей жизни не сделает. Мать повторяла это из раза в раз, когда пила одна. С собутыльниками Кёнсу превращался в мальчика принеси-подай или еще хуже — в того, над кем она призывала издеваться остальных.
Этот сценарий был самым мерзким и обидным из всех прочих.
Кёнсу принес из спальни одеяло и укрыл маму, подоткнув края, пускай сознание злобно советовало оставить все, как есть. Мать о нем не заботилась, к чему ему проявлять доброту к ней? Кёнсу сам не мог этого объяснить. Возможно, это то самое чувство где-то в глубине души, которое парадоксально относилось к маме с нежностью, несмотря на все, что она сделала и как себя вела.
То чувство, которое надеялось, что все однажды вернется в норму.
Кёнсу подобрал с пола бутылки, сгрузил грязную посуду в мойку и прикрыл дверь, утащив из холодильника кусок сыра и булочку. Просочился в комнату и обессиленно упал на диван, раскинув руки и привычно поморщившись из-за пружины, кольнувшей в бок.
Все как обычно и проведенная ночь в доме учителя уже медленно начинала обволакиваться дымкой несуществующей, идеальной фантазии. Здесь, в этой комнате, со злорадно шушукающимися в углах тенями все хорошее рано или поздно чудилось невозможным.
Кёнсу прикрыл глаза, но через секунду испуганно вздрогнул — телефон громко завибрировал в рюкзаке, уведомляя о новом сообщении.
Улыбка сама по себе растянулась на губах. Контакт «Ким-сонсэнним» прислал ему обеспокоенное:
(18:50) Ты уже дома?
(18:50) Все в порядке?
(18:50) Не забудь поесть что-нибудь, не то сонсэнним приедет к вам в гости с весами и мешком калорийной лапши!
Кёнсу не хотел признавать, что в уголках глаз невольно стало влажно из-за этих чертовых сообщений.
Учитель Ким не должен быть таким и не должен вызывать внутри у собственного ученика такой ворох разнообразных чувств.
Кёнсу не знал, что делать. Особенно с тем, как сладко дернулось сердце.
* * *
Чжунэ делал вид, что занимается домашним заданием, когда отец заглянул в комнату и замер на пороге, заняв своим высоким и мощным телом весь проем. Отец был сильным, а его кулаки, казалось, весили целую тонну и били так больно, что сбивалось дыхание и трещали кости. Чжунэ хорошо знал, каково это. — Ты точно уверен, что это не наказание? — вкрадчиво поинтересовался отец. — То, чем ты занимался в медблоке? Я не получу звонок от учителя и не услышу, как ты в очередной раз где-то облажался, Чжунэ? — Нет, не услышишь, — заверил его Чжунэ, не поворачивая головы. Затылок все еще болел из-за затрещины, которую он получил за то, что задержался в школе, не предупредив. — Хорошо, — не стал приставать с расспросами отец. — Иначе ты знаешь, что тебя ждет за вранье. — Знаю, — сквозь зубы процедил Чжунэ. Строчки учебника по истории расплывались перед глазами, а внутренности будто разом покрылись ледяной коркой иррационального страха. Пока бояться нечего, но от отца можно было ожидать абсолютно чего угодно. — Я ухожу на дежурство, — сообщил отец, позвякивая связкой ключей патрульной машины и, видимо, ожидая какой-то реакции от сына. Тот лишь что-то невнятно промямлил. — Если соберешься куда-то идти, сделай так, чтобы я мог до тебя дозвониться. Да, Чжунэ отлично помнил, что было, когда он забыл зарядить телефон, пойдя в клуб. Мало того, отец тогда еще нашел его поддельное удостоверение, позволявшее покупать выпивку в магазинах. Ребра после профилактической беседы ныли две недели. — Хорошо, — Чжунэ сидел ровно и отчаянно желал, чтобы отец поскорее свалил из комнаты. И из квартиры. Его присутствие подавляло и дышать становилось совсем нечем. Отец еще пару секунд чего-то ждал, стоя в проеме, затем развернулся и пошел в коридор. Скрипнула кожаная куртка, звякнули ключи, щелкнул замок на двери. Спустя минуту Чжунэ разрешил себе выдохнуть и сполз на стуле ниже, упершись босыми ногами в стену под столом. Вечера, когда отец уходил на дежурство, являлись самыми лучшими — Чжунэ был предоставлен сам себе и за ним никто не наблюдал, постоянно задавая вопросы, на какие он никак не мог правильно ответить. Чжунэ был уверен, что учитель Ким расскажет отцу о драке с До и готовился к тому, что за этим последует, но учитель этого не сделал. Он вообще был непонятным мужиком — чересчур понимающим и справедливым, как для учителя старшей школы. Таких учителей быть не должно. Вот садюга Пак их школе вполне соответствовал — извращенец и придурок высшей степени, которому было весело действовать на нервы, несмотря на то, что садюга регулярно созванивался с его отцом. Учителю Киму на них не наплевать и это не укладывалось в голову Чжунэ. Так быть не должно. Всем должно быть плевать. Вот Чжунэ, например, плевать на всех. Хотя нет, не совсем на всех. Он открыл ноутбук, нашел конкретную закладку в браузере и кликнул на страничку фейсбука, уткнувшись взглядом в фотографию смешного и ушастого корги, вывалившего из пасти розовый язык. Фото запостили сегодня. Подпись под ним, «Чингу совсем меня не слушается!» с кучей милых смайликов, бесила, однако Чжунэ не мог перестать ее перечитывать. Это было слишком в его стиле. Зашел в фотоальбомы и просмотрел все фотографии. Хозяин страницы не особо любил выкладывать самого себя, зато снимков его собаки было несколько десятков. Чжунэ уверенно прокрутил колесиком и нашел то, что хотел. Его любимая фотография. Бэкхён здесь вышел очень красивым. Кажется, оно было сделано где-то на отдыхе — за его плечом видно кусок блестящего моря и сияющее над головой солнце. Бэкхён был растрепанным, отличавшимся от школьного, зализанного Бэкхёна. Расстегнутая рубашка не скрывала тонкие бледные ключицы, челка налипла на лоб, а еще он закусил зубами розовую губу, будто собирался вот-вот рассмеяться. Чжунэ в который раз завис на этой влажной губе. На маленькой родинке рядом. На ключицах, какие почему-то так сильно хотелось лизнуть языком и попробовать кожу на вкус. Почувствовав, как по ногам к животу и члену подбирается ноющее возбуждение, Чжунэ открыл еще одну вкладку и включил из закладок порно-ролик. Тоненький и худенький пассив извивался между грубовато ласкавшими его тремя парнями. Один пытался достать языком до его гланд, второй вылизывал соски, а третий бесцеремонно сунул влажные пальцы в задницу, сминая до красноты бледные ягодицы и выбивая из паренька сдавленные стоны. Чжунэ приспустил штаны с трусами и достал напряженный член, лениво погладив пальцем головку, наблюдая за происходящим на экране. Пока еще рано дрочить в полную силу, лучше оттянуть момент, когда пассива в ролике начнут трахать. Никто не мог помешать ему представлять на месте того безымянного парня Бэкхёна. Они были похожи телосложением и Чжунэ даже не сомневался, что под одеждой у Бёна такая же изящная спина и округлые бедра. И что его стоны такие же протяжные и сладкие. Живот свело от возбуждения, когда те трое перестали с пассивом играться и приступили к основному действию. Чжунэ сжал болезненно напряженный член и грубо провел сверху донизу, пока пассиву исступленно толкались как во влажно приоткрытый рот, так и в задницу. Он мычал и захлебывался слюной, спина блестела от пота, а Чжунэ не переставал видеть там Бэкхёна. И представлять, как он мог бы точно так же трахать его, сильно оттягивая за волосы и скручивая до боли нежные соски. Чжунэ кончил под звуки пошлого хлюпанья — на экране крупным планом пассив вылизывал чей-то член, подобострастно глядя сверху вниз карими, жутко схожими с Бэкхёна глазами и открыв широко пухлые, красные губы. Возбуждение лениво гуляло по телу, пока Чжунэ размазывал сперму и водил пальцами по обмякшему стволу, бездумно глядя в ноутбук. Интересно, что бы сказал отец, если бы узнал, что он дрочит на гей-порно и представляет, как однажды натянет по самые яйца собственного одноклассника? Чжунэ точно знал, что отец убьет его за это. Чжунэ знал, что красивый, утонченный Бэкхён ни за что на свете даже не взглянет в его сторону. Чжунэ знал, что у него рано или поздно поедет крыша. Чжунэ хотел забыться. В который раз. Почистив историю поиска в браузере — с отца станется проверить, чем он занимался в его отсутствие, — Чжунэ нашел в телефоне нужный номер и дождался, пока поднимут трубку. — Здорово. Ты говорил, у тебя есть что-то покрепче травки? — Чжунэ выслушал сбивчивые пояснения. — А у кого тогда? Ладно, с ним можно встретиться сегодня? Бабки найду. До связи. Бэкхён был все еще слишком красивым на фото. Невыносимым для Чжунэ. О нем не получалось не думать. Но зато получится забыть хотя бы на время, если он придумает, где достать четырнадцать штук.* * *
— О чем ты думаешь? Сиён недовольно поморщилась. Она терпеть не могла разговоры после секса, а с Ёнджуном ей уж точно не о чем было чинно беседовать. Мужику пятьдесят, у него своя фирма по производству какой-то непонятной металлической херни, жена перестала его возбуждать и у него вполне достаточно денег, чтобы содержать молодую любовницу, периодически ее потрахивая и зная, что больше она ни с кем не спит. Видимо, все же не хотел принести подарочек в виде триппера или герпеса своей драгоценной женушке. Сиён хватало денег, что он ей дает, и встреч пару раз в неделю. Но она уж точно не собиралась раскрывать ему душу или делиться чем-то важным. Ёнджун же считал иначе и все время хотел развести ее на откровенность. Может быть, планировал поделиться чем-то тоже, но Сиён не поддавалась. Ей и в своей жизни проблем хватало с головой, чтобы выслушивать о чужой. — Ни о чем, — ответила она небрежно, потянувшись и в очередной раз поморщившись — Ёнджун кончил ей на живот, сперма неприятно засохла и стянула кожу. Хотелось в душ, но еще больше хотелось просто бездумно пялиться в потолок, не двигаясь. В этот раз у нее удовольствие получить не вышло — Ёнджун был слишком быстрым и напористым, забрался к ней под юбку на пороге номера мотеля и взял прямо у двери, прижав к ней лицом. Позже, перед вторым разом, галантно позволил ей раздеться и был ласковей, чем прежде, но все равно в основном заботился только о себе. Сиён не жаловалась. В конце концов, для нее это вроде как работа, на работе не всегда должно быть приятно. Она была совсем не против лежать и ничего не делать, приоткрыв губы для влажного языка Ёнджуна, мокро вылизывавшего ее рот. Мысли ее витали очень далеко отсюда. Они вертелись вокруг учителя Кима. Мысли тягучие, приятные и возбуждающие. Сиён даже не сомневалась, что заниматься сексом с учителем Кимом было бы в сто раз лучше, чем с Ёнджуном. Она не могла перестать думать об этом, рассматривая его в школе и не сводя глаз на уроках корейского. Сиён едва слышала, о чем он говорит — просто пялилась на чувственный рот, широкие плечи под рубашкой и узкую задницу в штанах и представляла, как могла бы после уроков остаться с ним тет-а-тет, стянуть трусики и запрыгнуть на его колени. Или лечь на парту, раздвинуть ноги и предложить всю себя ему. Она бы точно позволила учителю делать с собой все, что ему будет угодно. Мысли навязчивые, сумасшедшие и хаотичные. Сиён даже не подозревала, что способна увлечься кем-то так сильно, как она увлеклась учителем Кимом. Иногда она называла его про себя «Чонин» и все воображала, как сможет без остановки стонать это имя, шептать или громко кричать, когда учитель будет брать ее раз за разом. Мина, ее подружка, не уставала повторять, что Сиён сошла с ума, когда та иногда делилась с ними своими фантазиями. Возможно, так оно и было. Учитель сделал ее поехавшей, привязал к себе, заставил влюбиться в себя и изнывать от пока что не реализованных желаний. Сиён не сомневалась, что это любовь. Ничего такого она никогда не испытывала. Не ощущая такой темной, поглощающей всю душу страсти, обжигающего желания и жажды быть как можно ближе. Срастись вместе с ним и ни за что не расставаться. Недавно она ненадолго прикоснулась к нему, когда брала из его рук тетради — Сиён всю словно током прошибло из-за одного жалкого касания. Она наверняка умрет, если учитель Ким однажды посмотрит на нее иначе, чем просто на одну из его подопечных. Сиён бы с радостью умерла за это. Жизнь казалась ей достаточно бессмысленной, а ради взгляда учителя или его прикосновения уж точно не жаль с ней расстаться. — Уверена? — Ёнджун открыл окно и уселся на подоконник в одних трусах, прикурив. — Мне кажется, ты чем-то расстроена. Черт, он серьезно? Чего он лезет? Разве ему не должно быть все равно? Сиён только не хватало доморощенного психоаналитика, который периодически вставляет в нее свой член. Однако Сиён была действительно расстроена. Она видела учителя Кима вместе с этим уродом До, когда выходила из школы после дополнительного факультатива по математике. Они смеялись. Искренне и задорно, будто знакомы сто лет. Учитель что-то рассказывал До, тот хихикал и отвечал ему, а Сиён замерла около боковых ворот, почувствовав, как внутри раскрыла бездонную пасть черная, ядовитая ревность. Почему учитель Ким улыбается и смеется не с ней, а с каким-то придурком До? Чем она хуже? В груди было больно и горячо, словно к коже приложились каленым железом. Сиён едва смогла заставить себя сделать шаг, затем еще один, понимая, что в таком состоянии она домой не вернется. Там все равно никого — мать в очередной командировке в Пекине, занимается модной коллекцией, отец в Осаке, отдыхает вместе с партнерами по бизнесу. В одиночестве, в пустом доме она определенно сделает что-то ужасное, о чем потом пожалеет. Звонок Ёнджуна стал спасением. Лучше уж с ним в паршивом отеле, чем одной бессильно ощущать, как ревность и ярость с аппетитом пожирают внутренности. И что самое удивительное — ей не особо нужны были деньги Ёнджуна. Родители давали ей предостаточно и предоставляли полную свободу действий. Еще бы, их почти никогда толком не было дома. Сиён даже не могла вспомнить, когда они в последний раз собирались втроем за одним столом. У матери был молодой любовник, отец тоже трахался с кем-то на стороне, однако их такая жизнь вполне устраивала и о разводе никто не заикался. Сиён, связываясь с Ёнджуном, предполагала, что родители заметят это. Заметят, что дочка где-то пропадает по вечерам, откуда-то берет деньги на шмотки и даже проколола пупок, потому что Ёнджуну иногда нравилось лизать чертову сережку. Никто не заметил. Им было все равно. Уезжая в командировки, они перестали звонить, лишь отправляя ей вежливые сообщения, наверняка найденные в шаблонах мессенджера. Сиён решила, что Ёнджун пока останется. Ей нравился секс, в самом начале даже нравился Ёнджун, хотя в последний месяц на его месте она представляла исключительно учителя Кима. — Все в порядке, — Сиён выдохнула, легко поднялась с постели и, нагая, направилась в ванную. Распахнула дверь и бросила взгляд через плечо. Как она и думала, Ёнджун пялился на нее, затягиваясь сигаретой. Ему очень нравилось ее тело. — Я в душ. Составишь мне компанию? — Конечно, детка. Ей остро захотелось представить, что это учитель Ким гладит ее по влажным бедрам и стискивает в руках упругую грудь. Но до этого она насладится фантазиями о том, как она окунает рожу До Кёнсу в заполненную ванну и держит там до тех пор, пока он перестанет дергаться.* * *
Бэкхён никак не мог отвести взгляд от идеально ровного прямоугольника тарелки, совпадавшего с узором на скатерти стола. Десерт, лежавший на нем, выглядел удивительно красивым и настолько же пропорциональным относительно тарелки, отчего его даже есть было жаль. Он больше подходил какому-нибудь аккаунту с красивой едой в инстаграме, чем реальной жизни, в которой его предполагалось съесть. Мама беспокойно заерзала на стуле, глядя на сына. Кажется, она уже решила — что-то не так. — Бэкхённи, что такое? — Все в порядке, мам, — он вымученно улыбнулся и отхлебнул чай. — Тебе не нравится? — не отставала мать, включив режим гиперобеспокоенности, от которого Бэкхёна тошнило. — Давай я попрошу Соми приготовить что-то другое, если это не нравится? Соми! Соми! — Мам! — воскликнул Бэкхён. — Все нормально, правда. Аппетита нет. — Ты заболел? Хорошо себя чувствуешь? Может, останешься дома? Ничего страшного ведь нет в том, чтобы пропустить одно занятие, ты и так прекрасно знаешь математику! — взволнованно тараторила женщина. — Господи, Чжиён, оставь Бэкхёна в покое, — громыхнул отец, войдя в столовую. — Не хочет есть твой десерт — ничего страшного. А вот заставлять его прогуливать занятия плохо. Он выпускается в этом году и нам нужен лучший диплом и лучшие результаты вступительных. Так, сын? — Да, отец, — согласно буркнул Бэкхён, склонив голову. — Не хочешь есть — не заставляй себя, — распорядился отец, усаживаясь за стол. — Иди собираться. У тебя занятие через полчаса, лучше прийти пораньше. — Хорошо, отец, — Бэкхён неаккуратно вылез из-за стола, задев локтем тарелку и быстро вышел из столовой. Выдохнул в коридоре — почему-то в присутствии родителей дышать толком не получалось. При матери из-за раздражения ее душной заботой, при отце — из-за него самого. Отец умел подавлять волю и глушить собственные мысли, отчего получалось лишь с ним соглашаться. Он был занятым человеком, крупным бизнесменом, однако его рабочий день не был нормированным и ему хватало времени контролировать единственного сына, который обязан однажды взять в управление семейный бизнес. И сын должен быть самым лучшим — наивысшие оценки, дополнительные занятия до самого вечера, призванные выкроить из Бён Бэкхёна наилучшего Бёна из всех возможных. На желания самого Бэкхёна было всем плевать. Мама не смела перечить отцу, а тот лично занимался составлением его расписания и отступать от него Бэкхён не имел никакого права. Единственная радость, которая у него была — это прогулки по вечерам с Чингу и школа, где можно ненадолго выдохнуть. Где у него были друзья, а еще был Чанёль, делавший дни не такими уж безысходными и одинаковыми. Не так давно отец со скрипом разрешил Бэкхёну заниматься уроками игры на гитаре, и то прежде убедился и милосердно принял заверения, что это учебе никак не навредит. Учитель Ким был таким крутым, когда играл им на уроке корейского — Бэкхёну отчаянно захотелось однажды сыграть и спеть для Чанёля. Чанёль — едва ли не единственное, что держало Бэкхёна на плаву и не позволяло свихнуться в постоянном круговороте учебы и отцовских наставлений. Чанёль жил в доме напротив и они знакомы были приблизительно вечность — с того самого момента, когда мелкий Бэкхён учился кататься на велосипеде и случайно заехал к ним во двор, проехавшись по цветам госпожи Пак. Он усердно извинялся перед ней, но госпожа Пак только рассмеялась и сказала, что ей все равно эти цветы не особо нравились. А потом она поручила своему сыну Чанёлю, которому тогда было семнадцать, обучить их милого соседа кататься на велосипеде. В тот момент они друг другу вообще не понравились, но спустя некоторое время взаимное раздражение переросло в дружбу. А еще чуть позже Бэкхён понял, что о дружбе уже не может быть и речи. Сердце так не колотится при мыслях о просто друге. Отец и мать не любили Чанёля, считали его бесполезным человеком, а госпожу Пак чересчур шумной и веселой для женщины ее возраста. Бэкхён же считал их семью, пусть и неполную, потрясающей. Госпожа Пак умерла из-за какой-то болячки, пока Чанёль учился в медицинском колледже. Он хотел поступать в университет, но в связи со смертью матери ненадолго отложил это желание в сторону. Его образования вполне хватило для должности школьного врача и Бэкхён был просто счастлив, узнав, что он сможет видеть Чанёля целых пять дней в неделю. Выходные, увы, Бэкхёну давным-давно не принадлежали. Чанёль не знал о его чувствах и Бэкхён не планировал о них рассказывать. По крайней мере, пока не поступит в университет и не избавится от постоянного контроля. Отец хотел, чтобы Бэкхён пошел в Сеульский государственный, а это означало, что он будет жить в общежитии или съемной квартире подальше от родителей. Сейчас и речи не могло быть о том, чтобы даже заикнуться о чем-то или признаться им, что он испытывает чувства к их соседу, к мужчине. Мать его запрет в больнице и примется со всем усердием лечить, а отец начнет методично клевать в мозг, приводя все новые и новые аргументы об ужасах жизни гомосексуалистов. К тому же, имелось еще одно обстоятельство, которое Бэкхён не мог не принимать во внимание. Отец вышел в коридор его проводить и наблюдал за тем, как Бэкхён шнуровал кроссовки и натягивал курточку. Затем подошел, поправил воротник рубашки и пригладил растрепавшиеся волосы. Бэкхёну остро хотелось скинуть его чуть влажную, холодную ладонь, но он просто слабо улыбнулся, выпутался из рук отца и выбежал на улицу, глубоко вдохнув свежий воздух. Дома постоянно воняло мамиными благовониями, призванными излечить от всех болезней, и отцовским тяжелым и сладким одеколоном. Бэкхён точно знал, что отец наблюдает за ним из окна, но не удержался — перебежал дорогу, юркнул в приоткрытые ворота дома Чанёля и взбежал по ступенькам. Соблазн увидеть его и переброситься парой слов перед тошнотворной математикой был слишком сильным. Он не мог сопротивляться. От отца потом достанется — ну и пусть. Бэкхён нажал несколько раз на звонок в только им двоим известной последовательности — что-то вроде старого сигнального знака из детства. Услышал возню за дверью и широко улыбнулся, готовясь к встрече. Они виделись после уроков, но Чанёль не позволил остаться, потому что пришел Чжунэ для исполнения наказания учителя Кима. Чжунэ зыркнул на Бэкхёна и грубо толкнул плечом, за что Чанёль дернул Чона за ухо и попросил вести себя нормально. Бэкхён предпочел пойти домой — его пугал и раздражал липкий, агрессивный взгляд Чжунэ. Если бы Бэкхён не был уверен, что Чжунэ натурал и гомофоб, то сказал бы, что тот пялится на него с явным интересом. Дверь открылась и из коридора выглянула взъерошенная голова Чанёля. — Бэкхён-а! Ты чего здесь? — он нервно пригладил волосы и вышел на крыльцо, прикрыв за собой дверь, будто старался не дать Бэкхёну заглянуть внутрь. Чанёль попытался дружелюбно улыбнуться, но Бэкхён, знающий его очень хорошо и постоянно наблюдавший за ним тайком, понял, что что-то не так. — Ты чем-то занят, Чанёль, я не вовремя? И вдруг дверь распахнулась и на крыльцо вышло то самое обстоятельство, которое Бэкхён не мог не принимать во внимание. И стало ясно, почему Чанёль такой взъерошенный и почему у него припухли губы. — Здравствуй, Бэкхён-а! Давно не виделись! — Наён, девушка Чанёля и, вроде как, его невеста, мило улыбнулась Бэкхёну и прижалась плечом к плечу своего почему-то обеспокоенного парня. Бэкхёну казалось, что он еще никогда в жизни так потрясающе дружелюбно, но так превосходно фальшиво не улыбался в ответ.
