Ветер, кровь и серебро

В Айсбург они выехали, когда выпал первый снег — на двадцать пятый день месяца лакритиса*, то были сорок вторые именины Генриха. Прежде чем ударили морозы, грязь уже подсохла, поэтому дороги не были скользкими, да и холод тоже не помешал им отправиться в путь. (*лакритис — ноябрь) На дорогу, по которой ступали несколько десятков лошадей и медленно проезжали несколько повозок, падал лёгкий снежок — падал и почти тут же таял. В одной из крытых повозок ехали Джеймс и Марек — первый до сих пор не научился заводить разговоры, а последний не очень горел желанием общаться с четырёхлетним малышом, поэтому оба откровенно скучали. Кристина то и дело поворачивала коня, подъезжая к повозке и проверяя, не пришло ли в голову карперовскому наследнику ненароком придушить её сына… Однако тот был очень сдержан и, кажется, пленником себя вовсе не чувствовал — скорее почётным гостем, который обязан быть вежливым и благодарным хозяевам. Поэтому со временем она перестала волноваться и оставила мальчиков в покое, велев при этом нянькам приглядывать за ними в оба. По сероватому небу плыли небольшие тучки, с востока дул ветер, из-за которого Кристине постоянно приходилось заправлять за ухо непослушную прядь, выбившуюся из косы. Она то и дело поправляла капюшон своего светло-серого плаща, отороченного мехом горностая, — с непокрытой головой было уже слишком холодно. Впереди расстилалась дорога, которая однажды привела её в Айсбург впервые, и то были не слишком приятные обстоятельства. Дуэль с Анабеллой Карпер, ссылка в женский монастырь — Кристина думала, что отец так наказал её, и лишь много позже узнала, что он пытался спасти единственную дочь от грядущей войны. Однако она сама ввязалась в неё, когда не пожелала отсиживаться в безопасном Айсбурге, пока Генрих и его вассалы отвоёвывали для неё Эори. Чем обернулась для неё та война… Кристина старалась об этом не вспоминать. Всё это было в прошлом. А жить нужно настоящим. Ей хотелось пустить коня галопом, чтобы оставить весь кортеж далеко позади, чтобы слышать за спиной дружный смех Генриха и Хельмута (который, конечно, снова отложил возвращение домой, ибо решил добраться в Бьёльн вместе с друзьями), а в ушах — шум ветра, чтобы снежинки летели ей в лицо, а она сама неслась как стрела… Но она не могла — голова кружилась с утра, а тошнило уже дня три. Поэтому Кристина лишь крепче вцепилась в поводья и зажмурилась, пытаясь избавиться от мутной пелены перед глазами. В конце концов она не выдержала: тошнота буквально сковала горло, и держаться больше не было сил. Верно говорят, вспомни заразу — появится сразу… Кристина попросила Генриха остановиться на пару минут, спрыгнула с коня и стремительно бросилась к деревьям: с них уже давно сошла вся листва, а за голыми, немного жутковатыми стволами, напоминающими скелеты, прятаться не особо удобно… Впрочем, ей было плевать, увидит её кто-то или нет. С утра, перед дорогой, она съела совсем немного, однако рвало её довольно долго и болезненно. Господи, когда же это закончится?.. В прошлый раз месяце на третьем-четвёртом кончилось, не раньше… Однако в Эори возвращаться нет смысла: не так ей и плохо, потерпит. К подобным трудностям уже не привыкать, и тошнота — не самое страшное, что могло бы с ней случиться. Когда Кристина возвращалась к своему коню, до неё донёсся насмешливый голос Хельмута: — Она что, опять? Генрих промолчал — видимо, просто кивнул. С помощью одного из гвардейцев забравшись в седло, Кристина усмехнулась: — Ну да, опять. Грета говорит, девочкой. Пожилая служанка определила это просто: попросила госпожу показать руки, Кристина вытянула их ладонями вверх, и оказалось, что это верный признак того, что она ждёт девочку. Были бы ладони вниз, оказался бы мальчик. Впрочем, какая разница — главное, чтобы беременность прошла спокойно, а ребёнок родился здоровым. — Вот замечательно, — рассмеялся Хельмут, — поздравляю, дорогие мои, уж не думал, что вы решитесь на второго так скоро. Видимо, под «скоро» он имел в виду вовсе не срок, прошедший после рождения старшего сына — ему было уже четыре, а за это время многие дети успевали обзавестись младшими братьями или сёстрами. Скорее всего, он говорил о том, что Генрих вернулся совсем недавно и уже успел сделать второго ребёнка… Впрочем, прошло несколько седмиц, и за эти седмицы они так и не смогли полностью друг другом насладиться. И, наверное, не смогут никогда. — Да мы и не решались, оно всё как-то само собой… — смутилась Кристина. — Замечательно, конечно, да, — вдруг нахмурился Генрих, хотя она и заметила, что не всерьёз. Он сжал поводья и продолжил: — Только вот по замку слухи ходят, что не от меня. — Чего? — Хельмут чуть с коня не упал, а Кристина рассмеялась, вытирая рот платком. — Я уже не раз клялась ему, что ты тут совершенно ни при чём. — Она сделала испуганный вид, будто ожидала позора и обязательной кары со стороны мужа. — И вообще никто ни при чём, кроме него самого. — Да я бы… Я бы скорее на осине повесился, чем… — растерялся Хельмут, видимо, не догадавшись, что Генрих просто шутит, а Кристина подыгрывает. Впрочем, ей было в чём раскаиваться: воспоминания о моменте, когда она поняла, что хочет своего друга, вызывали странную дрожь. Но ведь это было лишь мимолётным, быстро исчезнувшим наваждением… — Я могу в церкви на крови перед всеми поклясться, что не трогал я её! — Да верю я, верю, — сдержанно улыбнулся Генрих, всё ещё изображая от себя злого ревнивого собственника. — Думаю, когда ребёнок родится, будет точно понятно, что он не от тебя. — И по срокам… — добавила Кристина. — Меня всего-то три дня тошнит, то есть получилось всё где-то в начале лакритиса, когда Генрих уже был дома. А при нём я бы не решилась, — подмигнула она. Хельмут закатил глаза, не сдерживая выдоха облегчения. Кристине даже жалко его стало, но она продолжала посмеиваться. — Если у вас и вправду будет девочка. — вдруг начал он, не глядя в глаза никому из них — лишь вперёд, на дорогу, словно представляя дом, в котором так давно не был. — Если… У меня-то сын… — Кристина поняла, что он хочет предложить, и Генрих наверняка тоже понял, но оба они ждали, когда он договорит. — Так, может, нам уже пора породниться, а? *** Хельмут вернулся домой, когда снег уже валил вовсю. Он падал на квадратные башни на вершине холма, на опоясывающие холм длинные желтоватые стены, на бойницы и ворота, на мосты и домишки города под крепостными стенами. Из труб на крышах в затянутое снеговыми тучами небо плыли тонкие столбы дыма. Хельмут ощутил этот родной запах дома, уюта, места, где тебе всегда рады. Там, в уже не столь далёком замке — стоит только преодолеть город и заехать на самую вершину холма — его ждут сестра и сын… Когда Хельмут уезжал, Эрнест уже научился ходить, а сейчас, наверное, вовсю бегает… И всё же на сердце по-прежнему было неспокойно. Хельмут помнил, что сказала ему Кристина: это заклинание вызвало в Хельге ужасающее чувство собственничества и желание контроля, а сама она в случившемся не была ни капли виновата. Но его мучил один вопрос: где она достала ту побрякушку с руной? Он был уверен, что ни в Штольце, ни вокруг него не было ни одного мага, который бы продавал свои услуги, и многочисленные догадки, одна глупее другой, буквально разрывали его голову. Хельга любила встречать его у ворот и сейчас тоже сделала именно так. Она стояла, празднично наряженная, в сером, расшитом золотом плаще, из-под которого виднелись полы длинного лилового платья, и улыбалась. Хельмут тоже улыбнулся, хоть и несколько натянуто, и, спрыгнув с коня, обнял сестру. Он вспомнил, как впервые привёз Софию в Штольц. Тогда всё было почти так же: началась зима, уже падал снег, Хельга встречала их у ворот… Он помнил, какой прекрасной была София, и даже грубый меховой плащ не умалял её изящества; она смеялась и обнимала Хельгу, потом он, согласно традиции, перенёс жену через порог на руках, и все они были так счастливы… А на следующий день сестра неожиданно рассказала Хельмуту, что её вдруг угораздило влюбиться, да ещё и в женщину, но имени возлюбленной не назвала. Знал бы он, во что это выльется… Но сейчас Хельга даже не поинтересовалась, как дела у Кристины, будто совсем о ней забыла. Зато брата она засыпала вопросами, и он едва успевал отвечать, пока они шли по коридорам замка в его старые покои. Не то чтобы ему так хотелось вспоминать войну, но сестра интересовалась, и поэтому ему волей-неволей приходилось отвечать. Лишь о своих тяжёлых ранах Хельмут подробно не говорил, не хотел её беспокоить. Несмотря на то, что прошло уже довольно много времени, рана в боку иногда ныла, но он терпел, не желая пить обезболивающие: их побочные действия были просто отвратительны. Час был позднее; затянутое облаками беззвёздное небо потемнело, и лишь на горизонте догорала слабая алая полоска заката. Время ужина давно прошло, но сестра приказала слугам принести ещё тёплую печёную свинину, жареную картошку, вино и сыр прямо в покои Хельмута. Он не был особо голоден, но искренне поблагодарил её. Впрочем, перед ужином ему хотелось поскорее увидеться с сыном. Эрнест и правда уже вовсю бегал — а ещё, несмотря на поздний час, неутомимо играл и смеялся. При этом Хельмут боялся, что правой окажется и Кристина и что его сын о нём попросту забудет. Но мальчик, кажется, не забыл. Он весело рассмеялся, когда Хельмут поднял его на руки, и что-то залепетал. Эрнест ещё до отъезда отца спокойно выговаривал много несложных слов, и теперь его речь стала понятнее и чётче — это вызвало странную теплоту в груди, а также гордость за Хельгу, которая смогла научить его. Несмотря на то, что сестра своих детей не имела, воспитание племянника ей давалось хорошо. Но в то же время Хельмут ощущал и тревогу: когда-то Эрнест услышит, как другие дети, его ровесники, говорят «мама», и начнёт задавать ожидаемые вопросы… Вскоре сын отправился спать. Хельмут несколько минут стоял над его кроваткой, а потом вдруг снял с шеи кольцо на цепочке — то кольцо, что оставила ему мама, что какое-то время принадлежало Софии, а потом оно снова вернулось к нему… Справедливо было бы сейчас передать его новому поколению. Хельмут положил цепочку с кольцом на подушку, рядом с рыжей головкой Эрнеста. Через полчаса Хельмут наконец принялся за ужин. Хельга сидела с ним, иногда потягивая вино, и даже в слабом свете свечей было видно каждую веснушку на её лице, каждую тёмно-рыжую ресничку… Почему-то ему казалось, наверное, уже по привычке, что домой он вернулся снова ненадолго и оттого теперь старался запомнить все мелочи во внешности сестры на случай возможной разлуки. Она поняла, что он смотрит на неё, поставила бокал на столик и опустила глаза. Хельмут улыбнулся, быстро вытер лицо белоснежной салфеткой и зачем-то сказал: — Я, кажется, всё-таки скучал. — По дому? — усмехнулась Хельга. — Ну да, тебя тут ждёт много дел… — Нет, — покачал головой он. — По тебе. Она замерла и уставилась на него удивлённым взглядом, приоткрыв напомаженный ротик. Господи, да чего же это забавно и мило… Захотелось обнять её, но между ними был столик с едой, кувшином вина и свечами. Ничего, у них теперь будет много времени для объятий. — Даже после того, как я… — вдруг начала Хельга и запнулась. Хельмут посмотрел на неё недоуменно и кивнул, чтобы продолжала, но она ещё несколько долгих мгновений молчала, потупив взор и сминая пальцами юбку. — Ну, после того, что было в Эори… Тогда он вспомнил, что ещё буквально утром злился на неё, и стало смешно с самого себя. Это было странным состоянием: злиться на человека за то, в чём он, по сути, не был виноват, и полностью сменить гнев на милость, наконец увидев этого человека воочию. Сестру хотелось скорее жалеть, чем ругать: и как ей только в голову пришло прибегнуть к магии? На что она вообще надеялась? Впрочем, Хельга всегда любила выкинуть что-нибудь эдакое. Она считала себя умной и хитрой, разбирающейся в людях и многое понимающей в жизни, а на деле была очень легкомысленной и доверчивой, хоть и с удивительной простотой располагала к себе людей. Но Хельмут помнил, что сказала Кристина: Хельге отбило память, она не должна помнить ничего, в том числе никаких чувств, что привязывали её к леди Коллинз-Штейнберг. И он не очень понимал, что сестра сейчас имела в виду. — Да, раньше тебе редко приходило в голову напиваться до беспамятства, — наигранно улыбнулся Хельмут, решив идти в своей лжи до конца. — Даже не помню, когда последний раз… — Господи, да я знаю, что ты это придумал, — невесело рассмеялась Хельга. — Я всё вспомнила. Он вздрогнул, не понимая, как на это реагировать. Кристина не говорила, что воспоминания могут вернуться, но она, кажется, не до конца понимала, какие опасности таятся в тех заклинаниях, которые она сама же снимала и накладывала. И что ему теперь делать? И, что важнее, вернулось ли к Хельге это проклятое чувство влюблённости в Кристину? — Мне даже не верится, что это была я, — продолжала сестра, так и не подняв взгляда. Налила в свой бокал немного вина, отпила, вздохнула… — Как будто не сама пережила, а прочитала книгу или услышала историю. С тех пор, как на мне была та руна, я и правда находилась будто в забытьи… И, что странно, — горько усмехнулась Хельга, — мне и в голову не пришло, что руна таким образом действует на меня. Меня вообще тогда ничего не волновало, кроме того, что я скоро увижу её милость… — Расскажи мне. — Хельмут протянул руку, но сестра свою не подала. — Пожалуйста, расскажи всё. Мы же никогда ничего друг от друга не скрывали. — Боюсь, после этого рассказа ты не захочешь меня знать. — Это ещё почему? — Он вздрогнул, по спине почему-то прошёлся странный холодок. И уже стало как-то не до еды. — Хельга, неправда, я не… Расскажи. Она молчала. Отпила ещё вина, потом взглянула на окно — шторы не были задёрнуты, и сквозь стекло виднелось вечернее небо, затянутое снеговыми тучами, плывущими на восток, между которыми иногда проглядывал робкий тонкий месяц. Подул ветер, и снег, до этого падавший спокойно, начал образовывать вихри, маленькие круговороты; снежинки сталкивались друг с другом, слипались, превращаясь в хлопья, стучали в окно и метались в холодном воздухе. — Простолюдины говорят, что мёртвые смотрят на нас с неба, — сказала вдруг Хельга с тоскливым вздохом. — Что ж, надеюсь, тучи помешают Софии увидеть и услышать нас теперь. Она бы точно не была рада тому, что я сейчас расскажу. Хельмут напрягся, выпрямился, взглянул на сестру внимательно, но не холодно — не хотелось давать ей понять, что он правда не захочет её знать. Он вообще не мог представить ситуации, в которой ему бы правда не захотелось её знать. Даже тогда, перед прошлой войной, когда она едва ли не на весь Штольц в порыве чувств прокричала, что ненавидит его. Да, он злился, он не хотел писать ей, будучи в походе, а после него не ехал домой, постоянно откладывая возвращение. Но всё же Хельмут не мог отрицать, что искренне любил Хельгу. Она долгое время была единственным родным человеком для него, и многие считали, что он заменил ей родителей, но это было не совсем так: родителей заменили друг другу они оба. — Видит Бог, я старалась именно ради неё, — Хельга отпила ещё вина, наблюдая за безумными танцами снежинок. — Ты же сам помнишь, как она хотела забеременеть и как переживала из-за того, что не получалось. И я тоже переживала, мне больно было видеть, насколько София подавлена, как хандра разрушает её изнутри, убивает блеск в её глазах и мешает улыбаться. И ты тоже так переживал, хоть и не подавал виду. Я ведь желала ей и тебе только добра… — Она усмехнулась, в глазах блеснуло сожаление. — И если София искала избавление в книгах, как обычно, то я решила поспрашивать у служанок, кухарок, у опытных, знающих женщин. И одна женщина подсказала мне… — Хельга замолчала, вопросительно взглянув на брата, словно уточняя, хочет ли он слушать дальше. Тот кивнул. — Одна подсказала, что на самой окраине городка живёт человек, который может помочь, особенно если попрошу я… — Она хмыкнула. — Я поделилась с Софией, хотя мне казалось, что она даже слушать не захочет. Она не была похожа на ту, кто полностью доверяет магии, но, к моему удивлению, всё же согласилась. Наверное, очень отчаялась. Только попросила тебе не говорить. Хельмут понимающе кивнул. Он тоже тогда отчаялся и не знал, что делать, однако обратиться к магии ему и в голову не пришло. Он почти смирился с тем, что законных детей у него не будет, но всё же вид донельзя печальной, подавленной, трогательной Софии заставлял это смирение сгинуть прочь. Может, следовало написать Кристине и спросить совета, стоит ли вообще пытаться, однако Хельмут помнил, что она была не очень опытной и талантливой ведьмой и вряд ли знала наверняка, может ли магия помочь в зачатии. — Мы с ней нашли того человека, — продолжила Хельга. — Это был обычный ремесленник, столяр, у которого семья, дети… София получила своё снадобье для зачатия и все предписания насчёт того, как его использовать, и ушла, а я задержалась ещё на несколько минут и спросила, нет ли у него в закромах приворотного зелья или руны… Она снова замолчала, заливаясь краской. Видимо, после того, как на её шее оказалась руна отворота, сестра начала стыдиться тех искусственных чувств. Хельмуту хотелось как-то поддержать её: она сидела, сжавшись, иногда отпивая из бокала, и старалась не смотреть на него. Как будто боялась, что он причинит ей боль за то, что она говорит. Но он не злился. Почти. — Он дал мне руну, — голос Хельги задрожал, — и сказал надеть лишь тогда, когда я увижу воочию человека, которого хочу приворожить. Я выполнила все указания, но… Не знаю, что пошло не так. — Оберег, — сказал Хельмут отстранённо. — Оберег, который подарила тебе Кристина. Он помешал заклинанию сработать так, как надо. Приворожил не её к тебе, а тебя к ней, ещё сильнее, чем было. И он боялся представить, что бы произошло, не окажись у Хельги этого оберега. Если бы леди Коллинз-Штейнберг, буквально седмицу назад получившая весть о возможной смерти мужа, бросилась в объятия малознакомой женщины, то её бы точно объявили сумасшедшей — или одержимой — и отправили в обитель. — Ну, а дальше ты знаешь. Я вспоминала это всё постепенно, и воспоминания меня… — она запнулась. — Воспоминания ужасали. Я ведь, по правде говоря, и не хотела любить её… так. — Паузы в речи Хельги становились всё длиннее. — И зачем ты вообще решила её приворожить? — поинтересовался Хельмут как бы невзначай. — Ты же знала: она замужем, с ребёнком, и какой ей резон быть с тобой? — Я не знаю, — покачала головой Хельга и странно усмехнулась. — Я правда не знаю, что на меня нашло. Мне так хотелось, чтобы моё чувство было взаимно, а невзаимность меня задевала, била по самолюбию. Было обидно, вот я и… — Не очень взрослый поступок. — Я понимаю. Они замолчали. Вьюга за окном разыгрывалась всё сильнее. Остатки свинины и картофеля давно остыли. Вино кончилось — Хельга выпила большую часть кувшина, но при этом умудрилась остаться трезвой. Видимо, разбавила вино водой, хотя раньше делала так крайне редко, утверждая, что это мешает наслаждаться вкусом. — Прости меня, — вдруг выдохнула сестра. — И за Софию тоже прости. Если бы я знала, что это зелье убьёт её… — Дело, может, даже не в зелье, — отозвался Хельмут. — Да и уже неважно, в чём. Её не вернуть, и того, что случилось с тобой, тоже не исправить. «Опять она портит мне жизнь, — мелькнуло в голове. — Лучше бы ей вообще не родиться… Тогда, может, и мама бы прожила дольше». Но он старался гнать такие мысли прочь, старался не злиться. Ему, как ни странно, не хотелось кричать, ругать сестру последними словами, бить посуду и пинать стены. Эта злость была тихой, спокойной, она медленно и чертовски больно сверлила сердце изнутри, и её невозможно было выгнать порывами ярости. — А ещё… — несмело начала Хельга, так и не поднимая взгляда и сминая пальцами лиловый шёлк платья. — Ещё она рассказала мне… ну, она предполагала, почему забеременеть так долго не получалось. Хельмут напрягся. Он не задумывался о причинах — знал ведь, что женщина может быть бесплодной без каких-либо причин, просто родилась такой, и всё. И если Софии пришлось прибегнуть к помощи зелья, чтобы зачать ребёнка, то она, получается тоже просто такой родилась… Так о какой причине тогда речь? — И почему же? — осторожно спросил Хельмут, видя, что Хельга взволнована и явно сомневается, продолжать или нет. — Как бы сказать… Всё из-за войны. Ну, той, предыдущей… Ты же знаешь, что она пережила тогда. — Но её никто не… — покачал головой он, пытаясь справиться с навязчивыми мыслями. — Я уверен, что ублюдок, который главенствовал тогда над замком, её не трогал. — В том самом смысле — не трогал, — кивнула Хельга. — Но он её бил и один раз ударил в живот. К счастью, это был последний удар, который он ей нанёс. И София считала, что всё дело в этом. От злости заскрипели зубы. Взгляд упал на столовый нож, и, наверное, лишь Господу в тот момент удалось удержать Хельмута от того, чтобы он схватил его и со всей силы всадил в столешницу, представляя, что это вовсе не деревянные доски, а лицо или грудь Эйкина Хейли. Ему повезло погибнуть от меткого попадания ножа в глаз, но он явно заслуживал смерти похуже, заслуживал таких тяжких мучений, которые самому дьяволу не снились. И София ведь ничего об этом не говорила. Она уверяла, что её не трогали, и у Хельмута были причины ей верить. Будь она изнасилованной, вряд ли их первая брачная ночь и все последующие прошли бы так гладко. Но о побоях она не рассказывала, предпочитая о войне вообще не вспоминать и не заговаривать. Отчего-то лишь с Хельгой поделилась этой тайной… И Хельмут понимал, отчего. — Прости, что я рассказала тебе всё это только сейчас, — вздохнула Хельга, ставя бокал на столик. — Если ты не хочешь меня видеть, я могу уехать, — выпалила вдруг она. Хельмут поднял голову и взглянул на неё удивлённо. — Куда уехать? — Не знаю, в монастырь… Это ведь, на самом деле, не такая плохая судьба, — усмехнулась сестра. — Хельга, успокойся. — Ладно, если не обитель, то выйти замуж… — раззадорилась она, видимо, уверенная, что Хельмут её не простит. — Давно пора, уже лет десять как. Только вот кто меня теперь возьмёт, старую деву… А эта идея показалась ему удачной. Кристина как-то напомнила Хельмуту, что у него сейчас лишь один наследник, и это правда было очень ненадёжно: мальчик, хоть и рос вполне здоровым и крепким, мог легко подхватить что-то опасное… упаси Господь. Однако заручиться каким-нибудь союзом посредством брака Хельги… и назначить племянника следующим после Эрнеста и её самой претендентом на наследство… — Мы можем сказать, что ты вдова, — пошутил Хельмут. А потом понял, что это не шутка. — И правда, мы можем соврать, что вы с Вильхельмом успели пожениться и консумировать брак, прежде чем он уехал на войну. Крестьяне же часто женятся, не дожидаясь совершеннолетия, вот и мы тоже… якобы уговорили священника… Я попрошу Генриха, он нам подыграет, подтвердит, что был свидетелем. Это показалось ему удачной идеей. Репутация вдовы, чей муж пал на войне, куда чище, чем репутация старой девы, которой Хельга и являлась. Можно будет наплести, что её брак с Вильхельмом не хотели раскрывать, потому что несовершеннолетнюю дворянку, вышедшую замуж до нужного возраста, когда ни жизни её, ни аллоду ничего не угрожало, скорее всего, осудили бы. Но с тех пор прошло много лет, и уж лучше остаться вдовой, вышедшей замуж в шестнадцать и потерявшей мужа на войне, чем тридцатилетней девушкой. Хельмут не хотел выдавать её замуж насильно, потому что понимал — сердце её всё ещё болело по Вильхельму, и она не могла отдать его другому мужчине, особенно по расчёту. Жаль только, что этот засранец не заслуживал таких чувств. — Если тебе кажется это правильным… — Хельга, дело не в этом, — улыбнулся Хельмут. Он встал, заметив, как она вздрогнула, как в глазах её заискрился страх. — Я люблю тебя и ни в чём не обвиняю. Ты ведь хотела как лучше, твои намерения были… — Я забыла, что благими намерениями вымощена дорога на самые страшные круги ада. — Ничего, — сказал он. — Не беспокойся, слишком старого жениха я тебе искать не буду. — Господи, Хельмут!.. Ну, хотя бы девственницей притворяться не придётся, — хмыкнула сестра. Она встала, обошла стол и бросилась к нему в объятия. От её волос, как всегда, пахло лавандой, они были очень мягкими и длинными. Хельга чуть дрожала, и Хельмут, прямо как в детстве, погладил её по голове, а потом наклонился и осторожно поцеловал в рыжую макушку. За окном стонала белая и страшная метель.